Петровский

Он приходит ещё много раз. Он приходит, когда я попрошу. Когда я заваливаю географию, когда попадаю в совершенно дурацкую ловушку из-за девчонки — из-за Леси Юсуповой, она умопомрачительно красится и пахнет ванильно-шоколадными духами — и когда кота спасают в ветеринарке после укуса осы. Когда я просто злюсь, когда не хватает сил, когда хочется стать кем-то другим. Я влезаю на башню и пишу с нокии, с сони, снова с нокии, с самсунга, с айфона. Он всегда приходит и почти ничего не делает, но он есть — и это помогает. Весной две тысячи одиннадцатого я снова поднимаюсь на башню. Я хотел поступать на дизайнера. Отец мог мне помочь, мог подёргать за ниточки, но он не стал. Сказал, что помогать нужно бездарям, а талант сам пробьёт себе дорогу. Я не пробил. Я плакал в тот вечер на кухне, я кричал на отца, а он даже не рассердился. Он просто сказал, что раз я бездарь, то нечего и стараться занять чьё-то место. Мать на тот момент пила уже не валерьянку с пустырником, а какие-то модные успокоительные с накопительным эффектом. Она не плакала, а сосредоточенно обзванивала кого-то по заранее составленному списку. На следующей неделе меня поступили на менеджмент и логистику при авиационном. Я тону в этих макро– и микроэкономиках, маркетинге и бухучёте, я зубрю с утра до ночи и всё равно ничего не понимаю. У меня появились первые седые волосы, я литрами поглощаю мерзкий кофе со сгущёнкой и почти не сплю. Я кое-как вытягиваю первую сессию, но дальше становится только хуже. Мать всё чаще сидит со своим списком и дёргает за ниточки, иногда даже приходит в мой универ с подарочными пакетами. Я срываюсь и кричу на отца: — Почему на менеджмент можно протаскивать бездарей, а на дизайн — нет? Я хочу сказать ещё, что там был бы счастлив, но успеваю только увернуться от пощёчины и сбежать из квартиры. Я иду по пустырю в домашних штиблетах, в домашней фланелевой рубашке, в домашних трикотажных штанах. Наверное, я похож на бомжа. Щёки у меня горят. Оттепель вперемешку с дождём унесла весь снег, но в канавах лежат, запутавшись в высоких травинках, ломтики льда, который ещё недавно покрывал воду. Вода ушла, а лёд так и застыл, не успел растаять. Вот так и я запутался, застрял в этом менеджменте, но капля за каплей испаряюсь, растворяюсь, чтобы в конце концов свалиться горсткой жалких осколков на самое дно. Я пинаю ближайшую льдинку штиблетом. Она разбивается с жалобным звоном. Ступеньки-скобы все мокрые, штиблеты скользят, но я всё равно лезу наверх. Вид с башни открывается привычный, знакомый, постылый. Я даже не смотрю, сразу достаю мобильник. На башне теперь есть связь. Я хочу зайти в сообщения — и не захожу. Я знаю, что Петровского больше нет. Я один, я должен справиться один. Я спускаюсь, на середине лестницы уронив правый штиблет и отморозив ладони. Я иду домой, подхожу к отцу вплотную и вдруг замечаю, что я его выше. Ненамного, но выше. Я говорю: — Я бросаю учёбу. Пойду на работу, потом буду снова поступать на дизайнера. Отец кивает.