Когда молчат Фениксы.

От Гарри пахло грозой и ветром. Сургучом, полиролью для метел, крыжовенным джемом, палочкой корицы. А ещё — теплом. Есть такие люди. От них всегда веет теплом. С ними всегда уютно — и без умолку болтать, и молчать в темноте под стрекот сверчков. Они дуют на ранки, помогают спуститься даже с самых низеньких ступенек, убирают выбившиеся из причёски локоны, считают твои веснушки. Они смешные, а их печаль напоминает осенний вечер. Не холодный, с дождём, а тёплый — как чашка чая с бергамотом. Как шарф, что связала мама. Как объятия лучшего друга после долгой разлуки. Как отдых на поле для квиддича в жаркий день. Как отражение голубого неба во вчерашней луже. Она ужасно скучала по нему. Тосковала так, что ломало кости: по глазам, по взъерошенным волосам, по обветренным мальчишеским губам. Он смотрел на неё прямо, не таясь. Его худощавое лицо со смущённой улыбкой внушало покой и уверенность, а зелёные глаза лучились — как в то время, когда она только познакомилась с ним. Как… в детстве. Когда ещё не было войны и смерти. Когда не было забот — только она и её маленькая глупая влюблённость. Ниже улыбающегося портрета значилось: Лже-избранный. "Предатель крови, жадный до власти убийца чистокровных магов. Как некогда любимец публики — Гарри Поттер — заключил договор с маглами о свержении магического сообщества? Почему идиота считали героем? План массовой войны против магов — подробное описание из личных дневников мистера Поттера! Это и многое другое — в новом, откровенном репортаже Риты Скитер на страницах 2–7." Джинни прикусила щёку, пытаясь сбить пламя в груди. Легче не стало. — И всё же… — начинает Нотт, привычно растягивая слова. — Я бы рекомендовал тебе поесть. "Лживый Пророк" жжёт пальцы, его голос возводит бессильную ярость в абсолют. Запах жареного мяса, тыквенного сока и картофельного салата не вызывает ничего, кроме тошноты. Она не ест уже третий день. Не ест, не пьёт, почти не спит и отказывается разговаривать с ним. С ним и с его недоумком-приспешником Патриком. А ещё — с дуэтом целителей в лимонных мантиях, что либо обездвиживают её, чтобы обследовать, либо опаивают зельем "Сна без сновидений", чтобы дать рекомендации её надзирателям. Нотт терпеливо вздыхает. На его губах — неизменная полуулыбка, словно он позирует для долбанного портрета. Вилки остренько сверкают в дневном свете. Ножи заточены на славу — режут мясо, словно растопленное масло. Края бокала с соком глянцево блестят. Она не может навредить ему. Не может впиться в его самодовольную физиономию ногтями. Ей не удастся вгрызться в его плоть зубами. Джинни Уизли не может ничего. — Чтиво не из лёгких, — поджимает губы Нотт. — Понимаю. Он стягивает газету со стола. Эти ублюдки предусмотрительно убирают с заголовков числа и даты. "Битва за Хогвартс была в мае. 2 мая умер Гарри. Кажется, тогда же она потеряла Фреда, Рона, Гермиону. В тот же день погибли Люпин и Тонкс… А сейчас?.." Какое сегодня число? Месяц? Год? Ей казалось, что лето, когда она пришла в себя той злосчастной ночью. Хотя… могла быть и осень. Недавно она проснулась от странного звука — словно где-то звенели бубенцы или колокольчики. Неужели уже Рождество? — Кажется, между вами была связь… — словно невзначай продолжает её собеседник. Он сидит рядом. Не напротив — за кругленьким столиком. Не в единственном низеньком кресле, что уместилось в углу. Нет, он рядом. Давит. Душит. Мучает. Как паук. Она чувствует его дыхание на своей шее, ощущает изучающий взгляд, когда он откидывается на спинку кресла. Слышит его запах: горькая полынь, ветивер, драконья кожа. — Ты была влюблена в него? — тихо спрашивает он, склонив голову на бок, игнорируя её предостерегающий взгляд. — В Поттера… Джинни молчит. "Силенцио" с неё уже сняли, но она не сказала им ни слова. Что бы они ни планировали. Что бы ни пытались сделать с ней. Максимум, чего смогут добиться, — это молчание. — Я всё думал… как это он — Гарри Поттер, любитель всеобщего внимания и признания — пропустил такую девушку, как ты? — Он медленно поднимает руку, касается внешней стороной пальцев её плеча. — Кажется, нужно быть абсолютным кретином, чтобы… Джинни дёргается. Произвольно или нет — не понять. Отвращение подступает к горлу, ударяя в голову так, что в носу начинает саднить. Будто она только что наступила в помёт пикси. Нотт беззвучно смеётся. Ему нравится играть с ней. Он вообще может сделать с ней всё, что ему угодно. Джинни Уизли целиком и полностью в его власти. — Упс! — Нотт шутливо вскидывает руки, показывая широкие ладони. — Прости, никаких прикосновений, я понял, понял. Не знаю, расслышала ли ты, что я говорил до этого, но… — Он двигает вилку ближе к её руке. — Твой маленький бунт абсолютно не имеет смысла, Джиневра. Джинни не двигается, не переводит на него взгляд, оставаясь непроницаемой и безмолвной, словно каменное изваяние. — Если ты думаешь умереть от голода или жажды… — Он поджимает губы, поднимая тёмные брови. — Не выйдет. Мы можем поддерживать твоё жизнеобеспечение и без твоего участия, но, взгляни, Тёмный Лорд так великодушен, что позволяет тебе наслаждаться обедом самостоятельно. Чёрт, ты даже можешь выбрать, что тебе больше нравится — это ли не показатель расположения? Тишина. Ничего. Всё, что её интересует — свеча на прикроватной тумбе. Пламя слегка подрагивало, сохраняя внутренний покой, огарок плавился и стекал прозрачными каплями на переносной медный подсвечник, словно плакал. Джинни не могла вспомнить, когда она плакала в последний раз. Кажется, когда не стало Рона и Гермионы. Она помнила, помнила взгляд брата. Голубые глаза скользнули по её лицу, по лицам родителей и друзей, стараясь не задерживать взгляд на ком-то одном. Кажется, он держал Гермиону за руку, она дышала тяжело и глухо, но Джинни слышала её дыхание, несмотря на огромное скопление людей вокруг. Когда их вывели — все замерли. Никто не двигался, Гарри, казалось, даже не поверил сразу, что это действительно они, а не плод его фантазии, навязанной Волдемортом. Мама тогда застыла, накрыв рот рукой, она всё ещё была разбита из-за Фреда. Вроде Чарли держал тогда Джинни за плечи, будто она могла броситься в гущу пожирателей, его хватка точно оставила бы синяки, может, и оставила, наверное они давно уже сошли. Рон раскрыл рот, хотел что-то крикнуть или сказать, может, всем, а может, только Гермионе. Не успел. Их казнили. — Наверное, у тебя есть любимый десерт? — Вдруг спросил Теодор, отрывая Джинни от разрывающих её сердце мыслей. — Нет, не говори. — Усмехнулся он. — Дай я угадаю. Летучие шипучки? Нет-нет, м-м-м, может, вафельные башенки? Карамельные бомбы? Постой, ты же такая… — Он сделал жест рукой. — Такая абсолютная гриффиндорка, несгибаемая добрая волшебница, наверное, ты предпочитала что-то традиционное: тыквенный пирог? Нет? Хм, тогда даже не знаю… — Он помолчал, скользнув взглядом к высокому окошку. — Может, мамочкино печенье? Джинни дрогнула. — С шоколадной крошкой и стаканом молока, угадал? Да? Мамочка готовила его с любовью? Первичное оцепенение и болезненный шок сменились безотчётной яростью. Первое желание растерзать физиономию Нотта, раздробив её на мелкие клочки, сжалось пальцами на рукоятке столового ножа. — Заткнись! Заткнись! Умолкни! — Слышала она свой хриплый голос, похожий на звериное рычание, со стороны. Она уже нависла над ним, занеся острие над широко распахнутыми глазами, придавив его к спинке резного стула, прежде чем острая, оглушительная боль разорвала её голову и скинула непослушное тело на пол. Она помнила действие Круциатуса, помнила проклятье, которым её поразили вышедшие из-за спины, из замка Хогвартса, Пожиратели, помнила удушье от боли из-за смерти близких и это… О, это было куда извращённее, куда мучительнее, куда сложнее, чем все её предыдущие страдания. В органы словно вонзились сотни ножей, ногтевые пластины будто уничтожали сами себя, косточки ключиц рисковали вырваться из под натянутой воспалённой кожи, под горящими веками Рон раз за разом падал замертво, мама всё кричала и кричала на обратной стороне её сознания от боли и мучений, Гермиона задыхалась в рыданиях, она слышала стоны Билла, видела кровь, стекающую с горла Джорджа, рассыпалась на куски от душераздирающего визга Флёр и стеклянного взгляда погибшего Гарри… А потом всё пропало. Кончилось. Над ней склонялся Нотт, присаживаясь на корточки рядом. Он не улыбался, и казалось, выглядел встревоженным. — Ух, Джиневра… — В его интонации смешались недавний испуг, взволнованность избежавшего смерти и… восхищение? — Ты не перестаёшь меня удивлять. Это было так… безрассудно и глупо. Мне казалось, что разница между тобой и Поттером в большей сознательности. — Он закусил губу, с интересом наблюдая за её рассеянным взглядом. — Но, кажется, вы похожи куда сильнее, чем я рассчитывал. Что ж, это… это однозначно впечатляет. — Он тряхнул головой, восторженно распахивая глаза. — И, наверное, мне следует рассказать тебе о твоём положении раньше, чем предполагалось, чтобы ты понимала ту ответственность, что висит на твоих, как я думал, хрупких плечах. — Нотт прочистил горло, словно собираясь огласить номинацию, в которой она одержала однозначную победу. — Гарри Поттер, как ты помнишь, безвременно пал жертвой собственной глупости, Джинни. Министерство, Макгонагалл, Кингсли Бруствер или кто бы ни был другой, кого ты представляешь в сверкающих доспехах, как спасителя, в своей маленькой чудесной головке… — Он коснулся её лба указательным пальцем, но она не почувствовала прикосновения. — Все они давно сгинули. Волшебной Англией, да и всей Европой, правит наш освободитель — Лорд Волан-де-Морт, в этом ему оказывает содействие Совет Чистокровных магов и колдуний. Твои друзья-полукровки роют землю, чтобы добыть волшебную руду или тестируют на себе новые заклинания и зелья. Больше нет Гриффиндора, милых твоему сердцу грязнокровок, Ордена Феникса, Отряда Дамблдора и никакого сопротивления. А ты… — Он небрежно перевернул её на спину, словно она ничего не весила. — Военный трофей, что достался победителю. Ты — последняя из жалкого, ничтожного и бесполезного рода Уизли.

***

Когда впервые касаешься древка метлы, пальцы всегда дрожат от волнения, а сердце отбивает рваную дробь, когда ноги отрываются от земли. Острый и бодрящий ветер, бьющий наотмашь в лицо, наполняет лёгкие свежестью. Джинни часто снились полёты. Когда кроны деревьев, блестящая гладь Чёрного Озера, словно начищенный галеон, крыши Хогвартса — всё это сливается в мелькающие пятна. Солнце слепит глаза, волосы хаотично развеваются, а тело становится лёгким и свободным. Раньше она всё смеялась над Гермионой. В жизни та ужасно трусила перед полётами и держалась на метле неуверенно. Но когда она являлась Джинни во снах, то хохоча обгоняла её, и густые локоны били об узкую спину, бликуя золотыми завитками под закатным солнцем. Вместо извечных причитаний, Джинни слышала её звонкий смех, вместо испуганных взглядов — видела детский восторг на её лице. Гермиона была её первой и самой близкой подругой. Гермиона была… Джинни никак не смогла защитить её. Стояла и смотрела, словно безмозглая кукла, как из её тела медленно ускользает жизнь. А сознание всё воскрешало и воскрешало образ Гермионы, накрывая во сне непреодолимой волной счастья и лишая его так же быстро, едва Джинни распахивала глаза поутру. Может, это был знак? Может, подсознание давало ей ключ, как действовать дальше? Сверхрациональность Гермионы казалась сейчас такой нужной, выглядела единственно верной и шла в разрез с постоянными яркими импульсами, которым обычно подчинялась сама Джинни. Время шло. Дни тянулись бесконечным серым потоком. За всё это время Джинни насчитала семнадцать ночей с той самой первой, когда она пришла в себя в подземелье. Читать ей не разрешалось, если только Нотт сам не подсовывал ей “Пророк” с особенно интересными, по его мнению, статьями, в которых, разумеется, Гарри выставляли жадным до власти чудовищем. Ей не разрешалось выходить и смотреть в окно. По правде, едва Джинни пыталась до него добраться, как бойница, откуда поступал дневной свет, словно начинала подтягиваться выше, будто уползая от неё по стене. Завтраки и ужины сменяли друг друга, так и не пробудив аппетит. Приходящие извне целители насильно вливали в неё зелье «Преодоления голода и жажды». Нотт тщательно следил за столовыми приборами, появляющимися для приёма пищи. Он не пресекал её попытки выкрасть или спрятать их, и дважды, может, трижды Джинни это удавалось, но перед уходом Нотт непременно выхватывал палочку, заставляя её сердце замирать, выманивая спрятанные вилки и ножи. В комнате было две двери: гардероб, где сама собой появлялась чистая одежда — пижамные штаны и рубашка им в цвет, серое бельё из жесткой ткани и шерстяные носки. И дверь в ванную, что тоже не блистала разнообразием декора: кусок мыла, тюбик зубной пасты, щётка с мягким ворсом и стакан для ополаскивания рта. Этот стакан очень интересовал Джинни, она пыталась разбить его несколько раз, но, похоже, он был заколдован и, дребезжа гранями, носился по камню, сохраняя целостность. Зубная щётка также не давала покоя, рукоять была вытянутой, но сколько Джинни не пыталась её заточить, растирая под углом о плотные каменные выбоины, форма не менялась. Влажные стены и в комнате, и в ванной были с мелкими трещинами, но никаких острых сколов или рассыпающихся пород она найти не сумела, хотя прощупала почти каждый уголок, осторожно водя пальцами. Ни ржавых гвоздей, ни широких щелей, ни забытых зубочисток — ничего, что могло бы поспособствовать ей в побеге. Каменный мешок с бесполезной дырой под потолком. Дважды её оглушала волна непреодолимой боли, когда она пыталась напасть на Патрика или целителей, что входили в комнату. Каждая встреча с Ноттом заканчивалась новой порцией унижений и страданий. Отчего-то ему было важно напомнить ей о погибших членах семьи и друзьях. С особым садизмом он наблюдал, как она сдерживается, чтобы снова не накинуться на него, нарываясь на новую порцию мучений. Джинни всё чаще повторяла про себя: "Что бы сделала Гермиона? Что бы она придумала, чтобы выбраться?" Ответ был очевидным, он звучал в голове Джинни собственным голосом, но виделось отчего-то улыбающееся лицо подруги: «Она бы не сдалась.» Сдаваться нельзя. Либо побег, либо смерть. И смерть пока выглядела куда более осуществимой, правда едва Джинни пыталась нанести себе увечье, разбить голову о столбик кровати или раковину, как тело снова пронзала боль, и она сворачивалась в клубок на полу, пытаясь это пережить. “Печати предателя” — чтобы это ни было, казалось, совсем безразлично, пыталась она придумать план или действовала внезапно — результат был один. Тупая всеобъемлющая боль, ровно столько — сколько Джинни могла вынести, принимая статичное, горизонтальное положение. Ванна также была одним из способов свести счёты с жизнью, но вода выталкивала её, не беря в расчёт: выпускала Джинни воздух, соприкасаясь спиной со дном или же задерживала дыхание, удерживая себя на дне, руками уцепившись за борты. Тогда в её голове созрел новый план. Нотт навещал её ежедневно. Каждый приём пищи сопровождался его неторопливыми, тихими монологами. Он взял себе в привычку разгадывать её, словно она была китайским кроссвордом, пытался понять, какой цвет был её любимым, как она проводила свободное время в каникулы, кто из братьев был её фаворитом или же просто молчал, разглядывая Джинни из-под опущенных ресниц, словно рассчитывая, что это сможет вывести её из себя, но она держалась хорошо, хоть и из последних сил. В восемнадцатый день он себе не изменил. Часов в комнате не было, но Джинни решила, что обед подают ближе к часу-двум, когда редкое солнце, что порой виднелось за решеткой бойницы, выходило с зенита и начинало клониться к закату. — Надеюсь, ты голодна. — Он открыл отполированный баранчик, представляя её вниманию дымящийся овощной суп. — Не хотелось бы снова приглашать целителей, они должно быть уже ненавидят нас, учитывая, что им приходится неотрывно варить для тебя зелья три раза в день и это помимо их основных обязанностей. — Уголки его губ привычно поднялись. — Хорошо, что я на твоей стороне, Джиневра, не даю скучать, составляю компанию... будь я на твоём месте, то точно бы разглядел в этом симпатию, не находишь? Джинни молчала. Стараясь не смотреть на него, она ухватилась за треугольничек сэндвича с курицей, сразу отхватывая от него половину, и брови Нотта поползли вверх. — Салазар, Джинни! — Казалось, радость, внезапно свалившаяся на его плечи, была неподдельно искренней. — Ты, наконец, соизволила поесть? Чёрт, Поттер завтра воскреснет из мертвых… Сэндвич расплющился под её пальцами, она мысленно уговаривала себя досчитать до десяти, как всегда советовала Гермиона, когда Джинни начинала впадать в ярость. — Шучу-шучу. — Покривился Нотт, наблюдая за тем, как она тщательно пережёвывает еду. — У него нет могилы, его тело висит в холле бывшего здания Министерства, на виду у всех, — закончил он, подарив ей очередную улыбку, хищно сузив тёмные глаза. Ложка звякнула о бортик супницы, разливая маленькие бульонные озерца вокруг подставной тарелки. Внутренне Джинни задрожала от сковывающих горло рыданий. Она дёрнулась назад, сдерживая острое желание вытащить оба его глаза ложкой. Ей было плевать на боль, что разольётся по конечностям, важно было лишь одно — побег. Он с завидным упорством ковырял эту рваную рану. Залезал в неё ржавым скальпелем, с удовольствием наблюдая, как из неё начинает сочиться кровь. Джинни ненавидела его за это. Нет, не так… В одиннадцать она ненавидела дневник Тома Реддла, что сумел влезть ей в голову, Драко Малфоя, что во всеуслышание заявил о её чувствах к Гарри, саму себя, что не могла сопротивляться давлению тёмного артефакта, хоть и не подозревала, что это был именно он. В четырнадцать ненавидела Беллатрису Лестрейндж из-за родителей Невилла, и однокурсницу — Тори Гринграсс, что всегда смеялась над изношенной мантией Джинни. В семнадцать ненавидела Волдеморта и Пожирателей Смерти, ненавидела Сивого, ненавидела собственную слабость и то, что все вокруг считают её неразумным ребёнком. С годами она вкусила это чувство сполна, испила его до самого донца, прощупала все его грани, но никогда ещё оно не было столь ярким и давящим, как в те моменты, когда перед ней появлялся Теодор Нотт. Ненависть к нему вознеслась в абсолют. Ненависть к нему стерла любые горизонты. Вот только позволить разглядеть в её лице хоть толику той боли, что он причиняет — она не могла. Во всяком случае, не сегодня. — Ну-ну. — Фальшиво успокаивал Теодор, убирая магией то, что она пролила. — Извини, всё время забываю, что он был твоим… парнем? — Он картинно задумался, поглаживая верхнюю губу указательным пальцем. — Любовником? Предметом воздыханий? Что, в конце концов, было между вами? — Почему ты всегда так себя ведёшь, Нотт? Детская привычка быть гадким? — Зашипела Джинни, проглатывая горечь. Она так редко и мало говорила, что собственный голос казался странным. — Что, мамочка выбрасывала твои детские рисунки, а папочка не встречал на Кингс-Кросс? Глаза Теодора загорелись. Не обидой или презрением, казалось, он был в экстазе. — Ауч! — Он откинулся на спинку стула, впиваясь в неё сумасшедше-счастливым взглядом. — Это определённо удар ниже пояса, Джиневра. Разве так себя ведут с близкими друзьями? Но ты начала говорить со мной, и я прощаю тебя. — Что ты знаешь о близких друзьях, Нотт? — Зло усмехнулась Джинни. — Ты права, но я сужу по тебе, и мне невероятно сложно смириться с тем, что мне придётся кого-то предать или стать свидетелем смерти лучших друзей. — Припечатал он напоследок. Сэндвич, который Джинни откусила, встал поперёк горла, аппетит пропал окончательно. Она откинула ложку, и та, сделав пару пируэтов с неизменным ударом о стол, замерла прямо перед грудью Нотта. Отвернувшись, Джинни считала, а потом бросила это дело, убеждая себя, что рано или поздно Нотт откажется в её руках. Какое-то время они молчали. Джинни казалось, что она и правда предаёт Гарри, Рона и Гермиону, сидя здесь, как безвольная марионетка в руках Нотта. Нужно было действовать, Гермиона бы проглотила все свои эмоции, притворилась бы, чтобы получить желаемое, Джинни сделает то же самое. — Я хотела… — Начала она, колеблясь, он вызывал в ней самый разнообразный диапазон чувств. — Попросить тебя. Казалось, что Нотт немного растерялся, но виду не подал. — Правда? — Между широких бровей залегла вертикальная морщинка, взгляд стал настороженно-снисходительным. — О чём же? Джинни не поднимала глаз, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Здесь… нечего делать. — Она облизнула губы, чувствуя, как Нотт смотрит на неё не мигая, его интерес расползался, как побеги плюща после дождя. — И я бы хотела попросить пару спиц и моток пряжи, это могло бы… помочь скоротать время. Ответа не последовало. Нотт молчал, изучая её глазами, играясь пальцами с ложкой, из-за чего она нервно звякала каждый раз, когда ложка опускалась на стол. — Скоро у тебя появится занятие, мы начнём подготовку к выходу в свет. — Холодно ответил он. — Что? — Кажется, Джинни впервые взглянула на него с тех пор, как очнулась. — За… зачем? — А ты думаешь, что единственный план, который касается твоего пребывания здесь, это желание Тёмного Лорда — накормить тебя сбалансированным обедом? Хочу напомнить, что ты — символ нового мира, Джиневра. И, разумеется, ты — бывшая возлюбленная Гарри Поттера, выйдешь в свет, поболтаешь с друзьями, обзаведёшься новыми знакомствами, будешь позировать для колдографий и с удовольствием прочтёшь статьи “Пророка” о себе на следующий день. Джинни недоумённо глазела на него, стараясь сдержать своё возмущение. — Я нужна вам… для статьи в газете и фотографий? Теодор рассмеялся. — Конечно нет, Джинни. — Махнул рукой, как будто она выдала ему блестящую шутку. — У Совета на тебя большие планы, и это лишь начало. — Какие планы? Он помотал головой, пряча смешливый взгляд. — Всему своё время, Уизли, всему своё время. Но идея с твоим досугом, кажется мне, уместной, и я надеюсь, что ты понимаешь, что причинить вред себе или кому-то ещё тебе не удастся. И окно… — Он указал за спину, на бойницу. — Зачаровано, ты не сможешь забрасывать двор поместья, принадлежащего Совету, слезливыми записками с просьбами о помощи, используя нитки. — Я и не планировала. — Ощетинилась Джинни. — И взамен. — Нотт отбил пальцами ритм по столешнице. — На предоставленные мной развлечения ты, Джиневра, будешь паинькой в процессе занятий и на самом торжестве. — Иначе что? — Джинни дёрнула уголком губ, смерив его гневным взглядом. — Судя по твоей тираде, я очень нужна тебе и твоему вонючему Совету. Нотт смотрел на неё из-под кудрявой чёлки. — Да, мне особенно. Хочешь проверить, что будет, если ты не подчинишься? Что ж, поверь мне на слово, ты запомнишь урок. — Вкрадчиво прошептал он, не меняясь в лице, а затем встал, взмахнул палочкой и обед Джинни исчез. — Спицы будут у тебя. — Теодор постучал пальцем по виску, показывая, что запомнил. Он уже направился к двери, но замер на полпути, оглянувшись на неё. — И я рассчитываю на свитер, Уизли, выбор цвета доверяю тебе. Дверь за ним захлопнулась, и Джинни расслабленно выдохнула, чувствуя, как кровь начинает отливать от лица. Дело было сделано, теперь главное — не оплошать.