Когда молчат Фениксы.

Слёзы катились сами собой, каплями сползая по вискам. Казалось, прошло уже несколько часов. Во всяком случае, когда она пришла в себя, то находилась в своей комнате, а за маленькой бойницей стояла непроглядная тьма. Двери, ведущей в коридор, больше не было. Словно её заложили камнем, из-за чего стены каземата давили сильнее. Джинни была обездвижена. Тюрьма — снаружи и внутри. Сознание болезненно пульсировало в коконе безучастного тела. Нотт дремал в кресле. Одна рука подпирала голову, вторая покоилась на подлокотнике, длинные ноги вытянуты — словно он просто утомился после тяжёлого дня в школе. Сон его был поверхностным и спокойным, дыхание ровным. Ничто не выдавало в нём убийцу. Он был обычным. Совершенно обычным человеком. Можно было увидеть такого парня в Косой аллее или в «Дырявом котле» — и даже не обратить на него внимания. Кто же мог подумать, что он способен так безжалостно расправиться с замученной, лишённой рассудка девушкой? Словно почувствовав её взгляд, ресницы Нотта слабо дрогнули. Он открыл глаза и резко поднял голову. На его щеке остался след от сложенных пальцев. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, прежде чем он начал говорить: — Ты и правда редкий экземпляр, Джиневра, — тихо произнёс он хриплым голосом. — Никто не смеет так смотреть на меня. Это… почти восхитительно. "Силенцио" сделало своё дело. Ругательства и проклятия, что крутились у неё на языке, остались при ней. Он медленно поднялся и подошёл ближе, осторожно опускаясь на её кровать. Все его движения были неторопливыми, словно он пытался оттянуть время. Джинни не видела, что он делает, но графин с водой, стоявший на прикроватной тумбе, дрогнул и звякнул о борт стакана. Нотт поднёс к её лицу стакан воды, предварительно закинув в него соломинку. — Думаешь, я наслаждаюсь этим? — вдруг спросил он, прижимая трубочку к её губам, помогая воде подняться, используя магию. — Думаешь, мне приятно видеть, как ты ломаешься? Джинни больше не смотрела на него. Вода заполнила её рот — ровно настолько, сколько вмещалось в глоток, который теплом пролился в пересохшее горло. Теодор отставил стакан, но с места не сдвинулся, продолжая смотреть на неё сверху вниз. — Неправда, конечно, — усмехнулся он, выудив из кармана пачку сигарет. — Не против? Он обратился к Джинни, даже не рассчитывая на ответ, прикурил палочкой, и воздух вокруг наполнился терпким запахом табака и гвоздики. — Но, надо признать, я нахожу это... забавным. Не потому что я злой или ненавижу тебя… — он затянулся, глядя на неё, сильно втягивая щёки. — Просто такова моя работа. Нотт выпустил кольца дыма над её головой. Они походили на извивающиеся петли. — Это достижение, если хочешь знать — стать одним из магистров Совета, когда тебе ещё нет двадцати лет. Тео стряхнул пепел на пол. — Пока Малфои или какой-нибудь Макнейр пускали сопли, сражаясь с твоими друзьями тогда, в мае… Я впустил в Хогвартс Пожирателей. Я и малышка Паркинсон. Он усмехнулся. — Ха, видели бы вы свои лица, когда атаковать начали со спины, оттуда, откуда никто не ожидал. Он выдержал паузу, позволяя словам осесть в её сознании. — Поэтому твоего брата и грязнокровку Поттера удалось поймать. Поэтому тебе в спину прилетело проклятие. Поэтому Тёмный Лорд остался невредим после смерти Избранного. Джинни хотела было отвернуться или снова кинуться на него, но даже попытка напрячь мышцы шеи провалилась — магия всё ещё удерживала её на месте. — Потому что Тёмный Лорд, я, некоторая часть его доверенных лиц — были умнее. От его пальцев тянуло табаком, и желудок Джинни свернулся, когда Нотт погладил её по щеке, словно успокаивая. — И тебе нужно быть умнее, Джиневра. Она перевела взгляд на его лицо. Пара особенно крупных слезинок съехала в бок. Его глаза были задумчивыми и спокойными — как будто за всё это время они и правда стали близкими друзьями. — Ты единственная Уизли, которая ещё дышит. Неужели ты хочешь разочаровать их всех даже после их смерти?

***

Собственные глаза были первым, что она увидела в гигантском старинном зеркале, которое в назначенный вечер оказалось в её комнате. На фоне похудевшего лица и исчезнувших из-за редкого солнца веснушек они напоминали две янтарные капли, смотревшие на неё с осуждением. Казалось, другая Джинни из зеркала глубоко её презирает. Джинни по эту сторону ясно понимала, за что. После убийства Луны прошло много времени, но это всё ещё выбивало её из сил, словно она рухнула на спину с высоты, и воздуха в лёгких не осталось вовсе. Она уже не считала ночи, проведённые в каземате, как делала это раньше. Теперь это казалось абсолютно бессмысленным — всё её существование вдруг утратило какую-либо ценность. Раньше, когда в памяти вспыхивали образы семьи и друзей, она чувствовала, как кровь закипает. Казалось, что она найдёт способ сбежать или сумеет обойти «Печать предателя» и разделаться с Ноттом самым изощрённым образом. Но теперь, вспоминая мольбы Эрни и свернувшееся маленькое тело Луны на полу её комнаты, Джинни словно впадала в вязкий анабиоз. Она больше не хотела бороться. Всё, о чём она думала в последнее время, всё, о чём мечтала, — это миска маминого супа и долгий сон в своей комнате, в Норе, в собственной кровати. Патрик потрудился на славу. Кривясь от недовольства, он заявился к ней ранним утром, когда ещё было темно, возглавляя пару рафинированных волшебниц. Джинни то и дело слышала свист палочек, разрезающих воздух, и ловила на себе брезгливые взгляды. Никто с ней не говорил. Её усадили в кресло на колёсиках, превращённое из резного стула, на котором обычно сидел Нотт, и производили неясные манипуляции, не обращая внимания на её полную отстранённость, шёпотом переговариваясь между собой. Она бы не открыла рта и не пошевелилась, даже если бы кто-то попытался воткнуть ей в шею летающие по длине волос ножницы. Возможно, это было бы тем самым чудом, которого она так ждала. А сейчас она превратилась в небывалую красавицу, которой, казалось, никогда не была прежде. Рыжие пряди словно стали ярче, они были уложены в подобие ракушки на затылке, украшенные маленьким гребнем с красными камешками. С истощённого тела убрали волоски, разгладили застарелые детские шрамы на коленях и локтях. Грудь и бёдра облегала шёлковая ткань алого атласного платья на тонких бретелях, с выразительным вырезом на спине, доходящим до самого пояса. Ноги — в бархатных туфлях в тон, ногти покрыты красным лаком, губы того же оттенка, глаза подведены, ресницы стали темнее, брови — аккуратными. Её можно было бы поставить на каминную полку, как фарфоровую коллекционную куклу, ведь разницы между ними почти не было. Единственное, что осталось неизменным, — аурелиум, сверкнувший на шее и неприятно упирающийся в ключицы. Будь она в других обстоятельствах, то, наверное, никогда бы не выглядела так, а если бы и выглядела, то....умерла бы от счастья. Правда, вряд ли она бы решилась выйти в этом наряде даже на семейное торжество. Ей вдруг стало интересно, что подумал бы Гарри, увидев её такой? Что бы он сказал, появись она на их свидании не в своих привычных льняных сарафанах в цветочек, а в этой роскошной робе? Наверняка смутился бы, а может быть, решил, что она в полном отчаянии, раз так разоделась. Но понравилось бы ему? Стена, где раньше была дверь, разъехалась, и Джинни дрогнула, отвлекаясь от своих мыслей. В комнату вошёл Теодор Нотт. Поправляя запонки на манжетах белоснежной рубашки под безукоризненной мантией, его тёмные глаза сразу же отыскали её и застыли. На мгновение он замер, молча изучая её взглядом. Его глаза медленно скользнули по её фигуре, задерживаясь на каждой детали. Атлас подчёркивал огненную яркость её волос и едва заметный румянец на щеках. Она знала, что выглядела одновременно великолепно и уязвимо. Нотт подошёл ближе, соблюдая почти угрожающую интимность расстояния, и заговорил мягким, бархатистым голосом, полным язвительной ласковости: — Надо признать, это впечатляюще, Джиневра. Он обошёл её по кругу, словно оценивая произведение искусства, и остановился, чтобы наклониться чуть ближе. Запах ветивера снова ударил в нос. — Знаешь, как интересно наблюдать, когда столь упрямый, столь стойкий человек выглядит так... покорно? Нотт явно льстил ей, пускал в глаза пыль. Их первые встречи после побега Джинни походили на общение укротителя и обезумевшего взрывопотама. Едва ли Теодора это хоть сколько-то смущало — казалось, это даже забавляло его. А потом начались занятия… Он выкладывал перед ней дюжину столовых приборов разного назначения, заставлял держать осанку, просил читать текст с листа, испытывал её терпение, угрожал в своей игривой манере, напоминал о смерти Луны, Рона, Гарри… Джинни держалась, но всякий раз после его ухода ей хотелось содрать с себя кожу. Она заканчивала в слезах, свернувшись комочком на полу. Однажды Нотт явился с номером «Пророка», который с нескрываемым удовольствием уронил ей на колени. Вся передовица занимала огромная фотография. Человек на переднем плане был истощённым и замученным. Эрни Макмиллан выглядел плохо, но парень рядом с ним казался обречённым. Смуглое лицо изуродовано: один глаз не открывался, второй заплыл, нос сломан, губы припухли, на лбу — ярко-бордовый шрам в виде молнии. — Это знак, — объяснил Нотт, тыкая пальцем в фото. — Все последователи нашего друга Гарри, полукровки и оставшиеся в живых грязнокровки носят такой. Человек на изображении сплёвывал собственную кровь. И только спустя бесконечно долгие секунды до Джинни дошло — перед ней был Дин Томас… Некогда высокий, красивый и улыбчивый, он превратился в собственную, медленно истлевающую тень. — Да, — покивал Нотт, в глазах его плясал маниакально-веселый блеск, словно он прочитал её мысли. — Это он, твой бывший. Надеюсь, вы расстались врагами, иначе тебе должно быть очень... очень неприятно. — Он усмехнулся. — Знаешь, кто составляет ему компанию в Трудовом лагере? О, ты точно знаешь. Симпатяга Энтони Голдстейн, помнишь его? Или эта неуравновешенная сучка — Кэти Белл. Кажется, вы были в одной команде по Квиддичу, верно? А ещё — Ханна Аббот. Ты не в курсе, ведь была без сознания после проклятия, но Ханна была последней, кто пытался защитить тебя, скрывая твою личность. Нотт поиграл бровями, оценивая произведённый эффект. — Им сейчас очень-очень плохо, поверь. — Притворно сокрушался он, пока Джинни пыталась справиться с болезненным спазмом, сжимающим грудь. — Признаться, Томас выглядит лучше, чем остальные, потому и стал моделью. — Он сделал паузу. — Твоя ошибка — их гибель, Джиневра. Будешь лапочкой, и я попрошу оставить твоих друзей в покое. Поскольку я хороший парень и знаю, что ты — умная девочка, которая сделает правильный выбор. Ведь так? Джинни не верила ему. Но Дин, смотревший в камеру единственным целым глазом, говорил красноречивее любых слов Нотта. Он всё ещё был жив. Измученный, ослабевший... но живой. А значит, возможно, Теодор не соврал, и Энтони, и Кэти, и Ханна тоже были живы. И сколь бы Джинни ни корила себя за гибель семьи, Гарри, Гермионы и Луны, сколь бы ни убеждала, что её покорность не поможет Дину и остальным, она вдруг оказалась совершенно беспомощной перед чужими страданиями. Её собственная смерть, которая так долго казалась несбыточной мечтой, теперь, казалось, ничего не значила. — Я могу направить их работать на кухню, — мягко прошептал Нотт. — Условия там лучше. Если, конечно, ты перестанешь сопротивляться и сделаешь то, что я прошу. Он смотрел, как в её глазах отражается внутренняя борьба, и добавил, но уже без насмешки, впервые звуча серьёзно: — Знаю, на слово ты мне не поверишь, но у тебя нет другого выбора. С тех пор Джинни делала всё, что приказывал Нотт. Без лишнего энтузиазма, без видимой вовлечённости, но спина её с того дня всегда оставалась ровной, как он и требовал. Она знала, какая вилка предназначена для рыбы, каким прибором едят кремовый десерт. И сейчас перед её глазами стоял текст, который вручил ей Теодор. — Ну же, улыбнись, Джиневра, — внезапно произнёс он, вырывая её из недавних воспоминаний. — Сегодня ты будешь представлять новый мир. Сделай так, чтобы все увидели, какой он прекрасный. Или же они увидят, что происходит с теми, кто отказывается подчиняться. Он небрежно шлёпнул длинными пальцами по обеденному столу, оставляя на нём исписанный пергамент с её речью. И, не оглядываясь, вышел вон.