Когда молчат Фениксы.

В её комнате, на втором этаже Норы, всегда пахло свежей выпечкой. Непонятно как, но ароматы кулинарных шедевров мамы, что разносились по всему дому, обязательно застревали именно в спальне Джинни. Вот и в то утро, когда она сидела у себя, лихорадочно вслушиваясь — не поднимается ли кто по лестнице, остро ощущался запах тостов и коричных булочек, которые мама приготовила к завтраку для прибывшей четы Делакуров, на свадьбу Билла и Флёр. Смешно вспомнить: свадьба… в такое-то время… После того, что все они пережили: убийство Дамблдора, гибель Грюма, ранение Джорджа… обычная жизнь казалась Джинни притворством. Суетливые сборы Гарри, Рона и Гермионы за крестражами, его прощание с ней… Грядущая буря прорывалась сквозь гладкий фасад, который обрисовывали её близкие, делая вид, что всё нормально, мелкими трещинами. Ещё недавно она накладывала повязку на голову брата, слыша, как мама отпаивает Флёр успокаивающим бальзамом. А уже сегодня утром близнецы затеяли игру в взрыв-карты за завтраком, а Флёр щебетала на изуродованном английском, что золотистые салфетки, подготовленные для свадебного ужина, недостаточно золотистые, словно ничего и не произошло. Это казалось странным и холодило кожу до бегущих по спине мурашек. Она уже и забыла, когда последний раз ей было тепло. Сегодня Гарри исполнялось семнадцать, скоро он покинет её. Может, ненадолго, а может, она больше никогда его не увидит. — Я и сам вполне могу упаковать свои трусы, Гермиона… — проворчал за дверью голос Рона, и Джинни опрометью бросилась к проёму, едва не запутавшись в стареньких кроссовках Гермионы, что делила с ней комнату, и в ремешке собственной школьной сумки. — Гарри, не зайдёшь ко мне на минутку? — Отворив дверь, произнесла она на выдохе, тайно надеясь, что это не выглядело как подстроенная ловушка. Она так переживала и торопилась, что даже забыла посмотреться в зеркальце, висевшее над комодом. И немного беспокоилась, что Гарри непременно заметит застиранное, но не пропавшее окончательно пятно от кетчупа на яркой майке, и не догадается, что джинсовые шорты, расшитые бабочками и цветами, некогда принадлежали Фреду. Она не помнила диалог с Гарри точно. Забавно, запах коричных булочек — да, а его слова — нет. Быть может, потому что его смешливо-смущённые глаза, цветом зелёного яблока, вызывали в ней странное чувство, похожее на лёгкое головокружение. В то утро её ладони страшно потели, а в горле пересохло, а запах собственных духов казался слишком приторным и сладким. Она ужасно волновалась. — Хороший у тебя вид. — Кажется, сказал Гарри, кивнув на окно. Да, верно, она ещё подумала тогда: “Какой, к чёрту, вид?” Его непосредственность, что вызывала лишь большую неловкость, иногда поднимала в ней рассеянное раздражение, которое непременно выплеснулось бы наружу, если бы не его озадаченная улыбка. Это всегда играло на его стороне, превращая обычного парня в самого обаятельного парня в мире. Их поцелуй случился внезапно, будто обрушился неожиданным пламенем не только на Гарри, но и на саму Джинни. Хотя это она, в целом, и планировала, правда надеялась, что всё произойдёт куда более романтично. Последние её слова о том, что она утешается мыслью о его занятости и невозможности встречаться с другими, — кажется, прозвучали слишком пафосно и были полны отчаяния. Но ей ведь было без пяти минут шестнадцать, тогда она была бо́льшим ребёнком, чем сейчас. Да и в тот момент, когда их губы, наконец, соприкоснулись, это перестало иметь значение. Почему-то ей всё казалось, что он отстранится или даже оттолкнёт её, но Гарри ответил, и трепетное тепло крепко разлилось по её конечностям, словно она тайком сделала глоток огневиски. Не существовало больше ничего. Ни школы, ни грядущей войны, ни страха, ни боли, ни отчаяния… Только он, жар его губ, трепещущие бабочки в животе и этот прощальный поцелуй, походивший на бесконечное цунами, что взрывалось брызгами фейерверков и накрывало их с головой. А потом воспоминание пропало, задержавшись лишь горячей влагой на кончиках ресниц. До её свадьбы с Драко Малфоем оставалось три дня. И словно в предвкушении, мир погрузился в траур. Небо всегда было вздуто, будто от слёз, щедро проливая дожди во дворе поместья Совета. Теперь в центре её комнаты возвышался безголовый манекен. Поверх его бездушного тела натянули свадебное платье. Оно не было таким красивым, как то, в которое наряжали Нетти Фосетт. Не было в нём намёка на цвета Гриффиндора или лишних кружевных украшений. Простой белый корсет, пышная юбка с блестящим поясом серебряного цвета, чтобы совпало с аурелиумом у неё на шее — и всё. Словно им важно было подчеркнуть невозможность семьи Уизли рассчитывать на что-то большее. Рук и ног у манекена не было, поэтому длинные перчатки и туфли с маленькими серебряными бантами покоились на комоде. Джинни обходила все эти атрибуты, словно сточную канаву, стараясь не касаться их, даже взглядом. И всё равно белая ткань и блеск скромных деталей в данном случае с чистотой ничего общего не имели. Скорее они были символами слабости, в которой ей предстояло расписаться окончательно. Джинни вздохнула, потерев лоб пальцами. Она всё ещё не могла в это поверить. Представлялось, что это обман, ложь, что Нотт, который не навещал её со времён той беседы, вот-вот ворвётся в комнату, посмеётся над её доверчивостью и скажет что-то вроде: «Радуйся, что моя богатая фантазия оказалась всего лишь фантазией, Джиневра». Или что Гарри каким-то образом остался жив, что он придёт за ней, сравняет это место с землёй, вытащит её из каменного капкана, и всё закончится. Ей даже не хотелось думать о том, что сказал бы о её новом статусе — невесте Малфоя — Рон. Наверняка, если бы пожиратели не казнили его раньше, это бы его точно убило. Но Джинни пока держалась. Ей даже показалось забавным то, что на обеденном столе, в вытянутом прямоугольнике комнаты, как-то утром, вместе с обещанным номером «Пророка», где Джинни разодетая и чудовищно красивая, не поднимая глаз, говорила что-то, поглядывая на затылок Нотта, появился и план её будущей свадьбы. Статью она читать не стала, но по распорядку дня невесты всё же пробежалась глазами, особенно громко потешаясь над выделенными жирным фрагментами вроде: «У алтаря вам следует доверительно вложить руку в ладонь жениха» или «При произнесении клятвы нужно смотреть в глаза жениха с любовью и сдержанным желанием». Разве что со сдержанным желанием прикончить мерзавца. Эту инструкцию будто писала сама Лаванда Браун, рыдая от счастья над каждой строчкой. Потом шло вялое описание банкета и того, что им нужно будет отвечать, принимая поздравления, а на третьем листе, украшенном знаком змеи, обвивающей волшебную палочку — символом Совета Чистокровных магов, который Джинни нашла извращенским, — её подготовка к первой… брачной ночи. Эту часть она намеренно пропустила, пытаясь засунуть скомканный лист в сердцевину пылающего зелёным факела на стене, но пламя пергамент не тронуло. Оставшиеся листы она использовала как собственное развлечение, сделала из них бумажные самолётики, как её когда-то научил Колин Криви, и пыталась запустить их так, чтобы они добрались до бойницы на стене. С той поры почты ей больше не приходило. Она коротала дни, играя с самолётиками, делала зарядку или дремала в кресле Нотта, потому что оттуда лучше всего было видно улицу. В этот вечер Джинни снова свернулась в кресле. Сначала она разглядывала луну, которая заметно округлилась с их последней встречи, а потом задремала и проснулась только тогда, когда стена в каземате разъехалась со знакомым, бряцающим камешками, звуком. Девушка осталась неподвижной, не открыла глаз и не вздрогнула, по шагам понимая, кто явился в её маленькую тюрьму. Он не двигался, может, искал её взглядом, не заметив на привычных местах? А потом его шаги стали приближаться, ленивые и медленные, как у хищника, растягивающего удовольствие перед броском. Она до последнего надеялась, что, увидев её спящей, он уйдёт, но Нотт никуда не собирался. Скрипнула кровать, очевидно, он сел напротив. — Джинни, — позвал Тео шепотом. Ничего. — Джиневра, — его голос стал громче, и в гудящей тишине подземелий призыв показался криком. — Уходи, — не открывая глаз, отрезала Джинни. Смотреть на него не хотелось. — Не припомню, чтобы ты имела право отдавать приказы, — наверняка он улыбался. Точно. Он всегда улыбается, показывая крупноватые клыки, как волк. — Что ты хочешь? Что теперь? — Прочистив горло, спросила она и всё же разлепила веки, оставаться в неведении рядом с Ноттом ей тоже не нравилось. — Мне нужно усыновить Волдеморта после свадьбы с Малфоем? Тео сидел, откинувшись назад и уперевшись широкими ладонями в кровать. Голова склонилась в бок, лицо и шея были бледны настолько, что казались выточенными из мрамора. — Считай, что я соскучился, — почти ласково проговорил он. Джинни с трудом проглотила отвращение. — Знаешь, приятно смотреть на то, как ты держишься. Мне нравится, — спокойно начал Нотт после паузы, не получив желаемой реакции. — Но куда приятнее видеть, что на самом деле ты трескаешься по швам. Джинни постаралась, как можно более естественно, растянуть губы в улыбке. В их плотно сбитом тандеме всегда было так: кто-то да должен был улыбаться. — Знаешь, смешно, что ты считаешь себя таким важным, Тедди. Его лицо на секунду застыло, взгляд, скользивший по её поджатым ногам, метнулся к глазам. — Почему же? — Ну… — Джинни хлопнула глазами, собирая все остатки собственного самообладания и изображая детскую непосредственность. — Даже в такой мелочи, как брак, Малфой оказался куда важнее тебя. — Драко? — Подражая её тону, переспросил Нотт и тут же прыснул, опуская голову, так что вьющаяся чёлка спрятала его глаза. — Малфои не те, что были прежде, — спокойно произнёс он, выглядывая исподлобья на Уизли и садясь ровно. — Их лояльность под большим вопросом у Совета после выходки Нарциссы в Хогвартсе. И если бы не тётушка Беллатриса, болтался бы Драко в петле, вместе с твоим бывшим парнем, как его там звали? Горди? Грибли? Ах да, Гарри... — Тогда отчего же не ты первый претендент на такую почётную должность, как муженёк последней из Уизли? — Подбираясь сильнее, прямо спросила Джинни. Она всё пыталась отсесть, разорвать их близкое расстояние, вдавливаясь в спинку кресла. Что-то изменилось в выражении его лица. Это было почти неощутимо, но заметив промелькнувшую в его глазах тень, Джинни сразу же возликовала, нащупав эту маленькую брешь. Что если это можно будет использовать? Что если она обманет его? Сделает так, чтобы он сам не захотел расставаться с ней? Он ведь дразнит сам себя, оставаясь вот так наедине. И как бы противен он ей не был, это могло сыграть на руку. Тем более вряд ли Совет простит ему такое своеволие, решись он сделать что-то, что может привести в ярость Малфоя, ведь так? Она вытянулась, делая вид, что потягивается после сна, следя за тем, как его глаза скользнули по её шее, спустились ниже, к груди, потом к животу, но тут же привычная маска насмешки вернулась на место. — Или я так сильно тебе не нравлюсь, Нотт? — Нравишься? — Его брови поднялись, маниакальный блеск в глазах блеснул ярче прежнего, он включился в игру. — Чёрт, да я поражён в самое сердце. — Он врал, у него не было сердца. — Но получить тебя в рамках сделки... — Теодор фыркнул, разрывая зрительный контакт, показывая, как абсурдны её слова. — К тому же… — Продолжил он в своей шутливой манере, поднимая чёрные, словно осколки обсидиана, глаза, мрачные и непроницаемые. — Если бы я захотел, то взял бы тебя. — Голос стал ниже, почти шипящим. — Без брака и алтаря. Она выдержала его взгляд достойно, сохраняя улыбку на губах, но сразу же ощутила, как забарабанило её сердце. — Но ведь ты этого не сделал, — сказала она, и сознание кричало ей, приказывало остановиться, но чем больше она ныряла в эту бездну, тем слабее ей казался Нотт. С ним можно было справиться, можно было заставить думать так, как ей было нужно, она почти забыла, как бездарна в манипуляциях, как тяжело ей порой скрывать эмоции, это перестало быть важным. Единственное, что ей сейчас было нужно, чтобы он клюнул на крючок. — Это выглядит как слабость, Нотт, — про себя Джинни считала: раз, два, три…, ей важно было сохранить дыхание, оставить его ровным, не выдать свой страх, ненависть, злость, что скопилась за прошедшие недели. — Я заметила это давно, ещё в школе, ты всегда был таким тихим, таким... слабым... Она думала, что сейчас он снова саркастично рассмеется, выдаст ей порцию насмешек, укажет на то, что она заглядывалась на него ещё в школе. Но в секунду плечи, шея, спина — всё покрылось мурашками от нарастающего напряжения. Его лицо на мгновение потемнело, но вместо гнева в его глазах вспыхнул совсем другой огонь. Слова достигли цели, словно брошенный в мишень нож. Нотт резко подался ближе, так что между ними не осталось почти ничего. Она инстинктивно дёрнулась назад, чувствуя, как лопатки врезаются в обивку кресла. Её сердце бешено колотилось уже не в груди, даже не в горле, оно пульсировало в носу, в висках, отдавалось болью в глазах. — Слабым? — вкрадчиво спросил он, обжигая лицо дыханием. — Ты сидишь здесь, живая и невредимая, только потому что — я так хочу. Его руки, сложенные в замок, были неподвижны, костяшки пальцев белые, словно первый снег. — О, нет, Тедди, вовсе не ты, — слова вырвались быстрее, чем она успела их осмыслить, и сама удивилась тому, откуда в ней столько храбрости. — Я сижу здесь, живая, лишь потому что ты не смеешь нарушить приказ своего дурацкого Совета! Потому что боишься их, боишься Беллатрису, Долохова, Яксли так же сильно, как и своего вонючего, никчемного Тёмного Лорда! Выплевывая это, Джинни позабыла обо всём, о том, что он в дюйме от её губ, о том, что он может убить её одним взмахом палочки, о том, что Эрни, Дин, Ханна и остальные висят на волоске. Ей было всё равно, и стало чуточку легче, когда последний оклик ядовито отразился эхом от каменных стен. Надлом, что царапал её шипами изнутри, с самого пробуждения здесь, словно сросся, покрываясь твёрдой, непробиваемой корочкой. Это снова была она, Джинни Уизли, готовая бороться до конца, и никакой Нотт, Волдеморт или кто бы то ни был ещё не сможет пошатнуть эту простую истину. Он не шевелился, упираясь каменными зрачками в её разгорячённый взгляд. На мгновение что-то уязвимое, что-то почти... человеческое, скользнуло за плотной ореховой скорлупой: — Это… — Что-то переменилось, Джинни не понимала что именно, но его слова это только подтвердили. Он усмехнулся, но будто через боль, прикасаясь к губам пальцами, будто хотел утереть рот. — Твоя борьба, ненависть, твоя ярость... И ты сама... — Он вытянулся, снова впиваясь в неё взглядом. — Сводит с ума… — Его дыхание вдруг стало по-собачьи рваным. — И это меня бесит... Его губы обрушились на её с такой силой, что она едва не потеряла равновесие. Грубо, требовательно и безжалостно. Горячий язык вдалбливался в её рот с таким подавляющим напором , что она даже не сумела дернуться. Джинни почувствовала, как его руки обхватили её лицо, пальцы жестоко касались кожи, удерживая её на месте, лишая возможности отступить. Солоноватый привкус паники и унижения смешивался с запахом его тела, с запахом дыма, исходящим от его мантии. Внутри Джинни всё кипело — отвращение, отчаяние, борьба — но тело словно отказывалось слушаться. Она проиграла. Наконец он отстранился, оставив на её губах жёсткий след. Спустя секунду Уизли дрогнула, словно спохватившись, утирая рукавом пижамы рот, заставляя Нотта пьяно рассмеяться. Его дыхание было тяжёлым. Её частым и резким. В груди нарастала волна ненависти, такая яркая и обжигающая, что казалось, она могла бы спалить всё вокруг. — Ну что, Джиневра, — его голос был напоён хищным триумфом. Будто он попробовал кровь и хотел ещё. — Как тебе такой вкус свободы? Взгляд Джинни заметался от графина с водой к двери в ванную, её подташнивало, а в носу засаднило, но двинуться он ей не позволил. Его рука медленно поднялась к её шее, большой палец слегка коснулся линии её подбородка, оставив горячий отпечаток. Джинни с трудом сдержала рвущийся наружу спазм отвращения. — Увидимся на свадьбе, — всё ещё рвано дыша, произнёс он, улыбаясь. — Я передам жениху, как сильно ты скучаешь по нему.