Когда молчат Фениксы.

22 августа 1994 года Дартмур, Великобритания.

— 170:160 в пользу Ирландии, господа! — прогремел голос Людо Бэгмена, и людское море взревело. Огромное поле засияло заклинаниями, и прямо перед ними сноп искр изобразил гигантский клеверный трилистник. Заплясали лепреконы, зазвенели золотые монеты, зелёная часть трибун умирала и воскресала вновь. В воздухе сновали мётлы, оставляя за собой сверкающие следы, точно хвосты комет. Тео сидел, откинувшись на спинку ложи, закинув длинные ноги на перила, и скучающе жевал тёплую карамельку. Он не любил квиддич. Знал правила, пару-тройку особенно выдающихся английских команд, понимал превосходство пресловутой Молнии над прочими мётлами, но... это совершенно его не цепляло. А вот Тибальт — любил. Никогда не играл, но едва ему представлялась возможность побывать на матче, как он тут же цеплялся за неё, таща за собой и сына. Тео восторга не разделял, но всегда соглашался, понимая, что это одна из последних нитей, связывавших Тибальта с Исидорой, которая, по слухам, и правда неплохо играла во время учёбы в школе. — Ты только взгляни, как этот болгарин держит метлу, Тедди! — отец, точно ребёнок на ярмарке, оглянулся на него лишь на секунду и тут же вернулся к происходящему на поле, пропустив снисходительный кивок. — Ни один из них ни за что не сравнится с твоей матерью в мастерстве... Исидоры не стало, когда Тео было восемь, и это почти убило Тибальта. До безумия влюблённый в жену, он выпал из жизни на целых три года, глубже погружаясь в пучину собственной боли, и на сына сил не оставалось. К первому школьному году Тео собирался не в Ноттгарден, а в Грин-Пик — в поместье дядюшки, вместе с кузиной Дафной, — и плохо понимал, почему Тибальт резко исчез из его жизни. Наверное, боль Тедди от потери матери казалась ему не такой ощутимой, как собственная — из-за потери жены. В любом случае это быстро стало неважным. Тео научился исцеляться самостоятельно. — Это было чертовски захватывающе, а, Тед? — Северин Гринграсс, что сидел по другую сторону, хлопнул племянника по плечу, и тот кисло улыбнулся в ответ. — Ой, перестань, мальчик, такое событие! — Он кашлянул, ослабляя нажим, и Тедди напрягся, чувствуя, как старая пластинка набирает свой ход. — Ты ведёшь себя точно как Дафна. Она тоже равнодушна к квиддичу… Дафна. Всё, как и всегда, сводилось к бедняжке Дафне. Лет с пяти ему подсовывали Дафну, как тарелку супа перед долгожданным десертом. Она осточертела ему, точно кислая оскомина, но кровь Ноттов, Гринграссов — кровь прочих чистокровных семей — должна была бесконечно циркулировать по заезженному кругу, не выбиваясь из предначертанной колеи. Плевать, что вы двоюродные брат и сестра, плевать, что подобная связь вам отвратительна — всё равно заставят и не спросят, скрестят, повяжут, как пару породистых лошадей, и будут с нездоровым азартом ожидать вашего болезненного потомства, чтобы потом снова скрестить, повязать, подсунуть... — Не кривись, Тедди, — тихо советует ему отец, уложив руку поверх диванчика, прямо за его спиной. — Северин поступает так, как всем нам велит долг. Лучше проводи девочек до лагеря, побудь с ними, пока мы заняты... делом. Тонкая переглядка отца и дяди лишает выбора. Дело. О деле знают все, но никто не говорит вслух. Тео приходится унижаться и подслушивать, ошиваться у дверей отцовского кабинета или ловить жалкие урывки бесед старших на любом из благотворительных приёмов. Сегодня намечается что-то грандиозное. Драко трещал об этом ещё утром в лагере, заговорчески поглядывая в лица друзей, но прямо так ничего и не сказал. Люциус Малфой держал своего сына куда ближе к делу, чем Тибальт Нотт — своего. Может, отец хотел уберечь его как последнюю память о жене. А может, не мог постоянно видеть его рядом — как ещё одно напоминание... Тео не знал. Но умел терпеть и выжидать. И, по-хорошему, должен был быть сейчас у палатки Малфоев, пытаться выяснить у Драко больше, а не сторожить двух безжизненных наследниц. Толпа рассыпалась во все стороны, как муравьиный рой. Шум, свет, магические фейерверки — всё кружилось и осыпалось над головами зелёно-бело-оранжевыми искрами. Обречённо вздохнув, он сбежал по ступенькам, подавая руку флегматичной Дафне, а затем и её младшей сестре — прилипчивой маленькой кокетке Астории. Как вдруг… — Ой, извини! — Смотри, куда идёшь, Джинни Уизли! — звякнул голосок Тори. Похожая на кремовое пирожное в своей небесно-голубой мантии, она запнулась обо что-то, и Тео закатил глаза. Ждать придётся дольше. — Как ты вообще оказалась на этих местах?! — распахнув бесцветные глаза, спросила Дафна, проследив взглядом, откуда спускается их знакомая. — О, наверняка одного из её братьев всё-таки пришлось продать в рабство! — хихикнула Астория, взяв сестру под руку. Маленькая фигурка в поношенной мантии, успевшая пробраться дальше, резко обернулась, оказываясь прямо перед Тео и едва не оттеснив его к перилам прохода. Рыжие волосы щекотнули по шее. Веснушчатое лицо девчонки вдруг вспыхнуло, покраснело, она сжала крохотные кулачки. — Я бы продала их всех, Тори, лишь бы не слышать твой писклявый голос! — отчеканила она, вскинув подбородок. Кажется, Тео засмеялся — или почти засмеялся — и тёмные глаза, под кудахтанье кузин, вдруг переместились к нему, заметили. Сузились, изображая почти вызывающее отвращение, зло посмотрели снизу вверх. — Уйди с дороги. Вокруг неё витал запах — оранжевый, сладкий, с чуть кислым хвостиком, как от апельсиновой тянучки. Но Тео не успел об этом подумать. Он ничего не успел. Послушно сделал шаг в сторону, уступая путь. Кто-то выше прыснул, и за язвительной рыжей девочкой промчалась пара одинаковых, смутно знакомых гриффиндорцев — кажется, тех самых братьев. Тедди быстро отвёл глаза от удаляющихся спин. Щёки загорелись. Кузины отпустили пару ядовитых комментариев, но так тихо, что он их не разобрал. — Ты не идёшь? — окликнула его Дафна, всё ещё улыбаясь от особенно грязной шутки Тори. — Сейчас, — пробормотал он, снова поднимая глаза. Рыжая язвительная девочка уже растворилась в толпе.

***

Рыжая, как пожар, девочка сидит здесь, перед ним — и точно, чёрт возьми, не помнит их первую встречу. Выросшая, утратившая подростковую нескладность, но сохранившая этот сурово-неподатливый взгляд и острый язык. Кабинет Трэверса — из тех, что давит своим величием. Высокие своды, широкие окна, через которые белые лучи расчерчивают тьму на полосы, отсекают светом пространство. Паркет — отполированное зеркало: холодное и блестящее, оно отражает их фигуры, как двух шахматных королей, навсегда запертых в заброшенной партии. Шкафы вдоль стен похожи на саркофаги — стеклянные, тяжёлые, полные древней пыли, карт и проклятых книг. Пахнет бергамотом и мелиссой. Тео терпеть не может этот запах. Её, кажется, он чуть успокаивает. Страх Джинни чувствуется так явно, будто кричит прямо из глубины колко-сверлящих глаз. Притворяется бравадой, безрассудством, дерзостью. И ужасно раздражает. Джиневра вся словно вылеплена из этой манящей враждебности — как из карамели. Это притягательное сопротивление сквозит в повороте головы, в изгибе шеи, в ямках ключиц — даже в дыхании. Всюду. Едва они направились в здание Совета, как толпа зрителей, так удачно заспешившая по домам, отсекла от них Малфоя, увеличивая разрыв. Тео не оглядывался. Не нужно. Он и так знает — всё, что было написано на лице Драко: ярость, растерянность, детская обида, маскируемая под гордость. Малфою всегда было так важно конкурировать с кем-то, что он уже и не разбирается, какую руку можно кусать, а какую нет. Он бы наверняка зашёлся от своего капризного бешенства, узнай, что его "собственность" сидит здесь. Одна. С Ноттом, до прихода Трэверса и Долохова. Полный карт-бланш. Тео вздыхает, оглядев унылый пейзаж за окном. Хочется курить, но для этого придётся уйти — кабинет, к сожалению, не его. А оставлять её мариноваться в одиночестве ему очень не хочется. Он устраивается в кресле напротив. Слишком далеко — почти как по школьному уставу, почти неприлично формально. И это почему-то невероятно его веселит. — Мы ведь оба знаем, что тела исчезли не просто так, — Тео начинает церемониально, без нажима. — Скажи правду — и я смогу тебе… — Нет. Спасибо, — шипит на него Джинни. — Как-нибудь обойдусь. Очаровательная пленница. Злобная, упрямая, перепуганная до оцепенения. Едва ли Трэверс или даже Долохов решат пытать её, но Джинни об этом не знает — потому и готовится к худшему. Ко всему. Выдающаяся жертвенность. — Ты зря отказываешься, Джиневра. Скоро спросят с Ли, а потом я могу задать пару вопросов и Ханне… Её глаза не смотрят на Тео. Уперлись в одну точку — где-то между его плечом и стеной. Это хуже презрения. В этом нет ничего. Досадно. — Ты ведь так беспокоишься о своих друзьях, а я не хочу добавлять тебе ещё поводов… — Правда? — Голос у неё дрожит, глохнет, поднимает внутри бурю. — А что тогда? Нотт хмыкает, задумываясь. Действительно — а что тогда? Что это за тошно-сладкое ощущение, когда она боится — и всё равно дерётся? — Тебе плевать, Тедди! — взрывается Джини, и он резко вскидывает голову. Это было очень неприятно. — Ты просто хочешь увидеть, как я сломаюсь! Больно. — Хочешь почувствовать себя сильнее! Сам же толкаешь меня в могилу, псих! К щекам льётся лава. Костяшки белеют. Кожа на линии челюсти натягивается. — Ты убийца и предатель! Её речь бьётся, точно толкает его в грудь. — Жалкий, неспособный ничего почувствовать придурок! И я… я ненавижу тебя! Достаточно. Хватит. Замолчи. — Салазар, Джинни! — голос срывается. — Попроси ты помощи — и я бы смог тебя уберечь! Камин трещит слишком громко. Молчание рвётся под его пламенем. Джинни резко замолкает на полуслове. Глаза блестят от слёз, а искусанные губы так и остаются приоткрытыми. Он сам не понимает, зачем сказал это. Сказал? Прокричал! Это он её ненавидит. Да. Вот оно — то самое, нужное чувство. Убил бы прямо сейчас, прямо здесь! Выстудил бы это выражение до восковой тишины, лишь бы закрыла рот! Тео видит, как съёживаются её плечи, как в ней борется всё сразу, как она кипит. Огонь тонет в карих глазах — остаётся только смертельная усталость. Некрасивое изнеможение. Слабое, уродливое, обречённое. А он всё равно не может не смотреть.

***

17 декабря 1995 года. Хогвартс. Шотландия.

— Думаешь, её ещё можно починить? — Гевендолин Бёрк накручивала на палец идеальный чёрный локон, поднимая на него поддельно-виноватый взгляд. Её шкатулочка для украшений с волшебным замком сломана странным образом — совсем не похожим на простое падение с прикроватной тумбочки, как ей приписала Гвен. Чаро-шестерёнка не двигается не потому, что соскочила со своего места, а так, словно... словно в неё намеренно воткнули что-то, мешающее движению. Девушка картинно прикусила подкрашенные влажные губки, напоминая, как вещица ей дорога. В библиотеке, ставшей невероятно популярной у парочек после новых порядков, установленных Амбридж, привычно тихо. Пахнет анисом и хвоей. За окнами медленно падают крупные снежные хлопья. Выглядывая из-за стеллажей, в самом широком проходе, за ними наблюдает величественная ель, безмолвно подмигивая тёплым свечным светом. Тео рассматривал шкатулку, проверяя палочкой неисправность. — Интересно, Нотт… — тихо начала Гвен, наблюдая за его действиями. — Ты так ловко разбираешься в этих штучках... — она сделала паузу, наклоняясь ближе, так что Тео чувствует запах вишни и чего-то ещё, горького: — …а чужие сердца чинить умеешь? Ему почти шестнадцать лет. Он никогда не чувствовал того, что так ярко расписывал Тибальт, когда говорил об Исидоре. Тео уже успел попробовать отношения. Вышло неубедительно. Вероника Розье, кстати, близкая подруга Гвендолин, была симпатичной, миниатюрной шатенкой. И едва ли он питал к ней влюблённость — скорее… более низменные порывы. Нотт презирал это, но всё же шёл на поводу у собственного тела, расширяя границы уже имеющегося опыта. Было приятно — и… всё. Привязанность по-прежнему казалась чем-то жалким. Уделом слабых. Вроде Тибальта. Тео себя слабым не считал и решил, что будет отламывать от этой стороны жизни только “приятные” куски, оставив прочее кому-то другому. — А у тебя есть какие-то неполадки? — повторяя её игривый тон, спросил Тео, не отрывая взгляда от механизма. — Могу поцеловать, где болит. Девочка смутилась, залилась румянцем. Воздух застрял в её плоской грудке. Ей лестно и оскорбительно одновременно. Юность трещит по швам. Плоть призывно мучается в несозревшем теле, а правила чопорного общества шепчут: “Так нельзя, нельзя, грязная, глупая, падшая…” Она пока не умеет играть до конца, а Тео не любит бросать что-то на полпути. Лучше уж и не начинать вовсе. — Я шучу, Гвен, — он изобразил мягкую улыбку, скользнув по её опущенным ресницам коротким взглядом, прежде чем продолжить починку. — Здесь что-то застряло… механизм не прокручивается. Гвендолин быстро переключилась, снова затевает игру, в которой сама же и проиграет, снова взялась накручивать локон: — Ух, это наверняка Милисента! Я не одолжила ей свои серёжки с лунным камнем, вот она… Дальше Нотт уже не слышал. Томас, однокурсник-гриффиндорец, за соседним столом вдруг вскочил, вытягивая тощую шею, и замахал кому-то, привлекая внимание. Тео уж было решил, что сейчас придёт его низенький дружок-ирландец, но ошибся. — Ждал тебя… — зашептал Томас, отодвигая стул, предлагая собеседнику присесть напротив. А заодно — напротив Нотта. Тео невольно вскинул взгляд, и температура в библиотеке поднялась на несколько градусов. Цитрусовый запах легонько коснулся его лица. — Вау, как галантно, — улыбнулась Джинни Уизли. В полумраке её волосы, собранные в хвост на макушке, казались рубиновыми, а глаза — очень тёмными, такими же чёрными, как у него самого. — …Думаешь, Булстроуд могла сломать замок? — Угу… — Ты… ты… я не очень отвлекаю тебя? — шёпот Дина Томаса приторный, как патока. Но, кажется, ей это и невдомёк. — Нет, что ты, я рада помочь. Тем более через год и мне самой сдавать СОВ, так что… После первой личной встречи с ней они больше не пересекались. Ну разве что однажды или дважды — в коридорах, на выходе из Большого зала, где-нибудь ещё в этом необъятном замке. С тех пор она стала выше, веснушки совсем пропали. Мантия на ней была старая и казалась слишком широкой для тонких плеч. — Просто, понимаешь, это подарок бабушки… — Да, дай мне ещё пару минут, Гвен, — на автомате отвечает он, продолжая прислушиваться. Рыжие пряди скользят по тёмной ткани. Она прикусывает щёку, слушая болтовню Томаса, а тонкие пальцы выкладывают книги — одну за другой. Ей очень идёт быть серьёзной и задумчивой. Больше, чем остальным. Так идёт, что это почти бесит. — Гермиона говорила, что есть пара сложных тем, которые мы проходим как раз сейчас, на четвёртом… Как-то дядюшка Северин сказал ему: Назови мне имена своих лучших друзей, мальчик, и я расскажу о тебе всё. Может, поэтому Тео ни с кем не сближался, всё чаще предпочитая оставаться один? Про друзей Джинни он тоже знает мало. Пресловутая Гермиона, чьё имя у него ассоциировалось с какой-то прилипчивой болезнью, была страшной выскочкой. А брат Рон всегда казался неотёсанным тупицей. Ещё, разумеется, был Гарри Поттер, который всё время стремился оказаться в центре внимания, уступая в этом разве что Драко Малфою. Неужели и Джинни Уизли… — Я… я пригласил тебя вообще-то не совсем для СОВ… — начал Дин, поёрзав на стуле. Смуглая мальчишеская рука накрыла тонкие пальцы, удерживая её ладонь в своей. — Точнее — совсем не для СОВ. В области солнечного сплетения закололо. Палочка, всё ещё безуспешно пытающаяся воскресить механизм шкатулки, сорвалась — и что-то неприятно клацнуло. На них зашипели. Заоборачивались. Из-за угла, широко шагая, вылетела мадам Пинс — и всем пришлось заткнуться. Парочка, тискавшаяся всё это время у подоконника, наконец отлипла друг от друга. Малфой разъярённо вытянул шею в противоположном конце библиотеки. В бесконечной гонке за тенью Поттера на учёбу времени всё меньше и меньше. — Всё хорошо? — испугалась Гвен, начав говорить, едва библиотекарь переместилась, точно злобный дух, к своему рабочему месту. — Прекрасно, — соврал Тео. — Не для СОВ? — низко опустив голову, спросила Джинни, наклоняясь ближе к центру стола. Точно хочет обсудить древнюю тайну. Уши у неё чуть торчат и краснеют. Щёки, подбородок, даже переносица медленно приобретают нежно-розовый цвет. — Ты её препарировать собрался? — пробурчала Гвен, отвлекая. — Я чиню, а не ломаю. На это нужно больше времени. Слова звучат грубее, чем он хотел, но его внимание снова прилипло к Джинни. — Нет. Я хотел пригласить тебя в Хогсмид… Нотт никогда не думал об этом, но вдруг понял: его всё это время ужасно тошнило от Дина Томаса. Как люди вообще могут находиться с ним в одной комнате, сдерживая рвотные позывы? — …в “Три метлы”. Затянулась пауза. — Ох... — удивилась Джинни, поднимая брови. Это не то чтобы имело значение, но карие глаза доверчиво распахнулись и задержались на Томасе чуть дольше, чем нужно — с каким-то неловким теплом, которого Тео никак не ожидал увидеть. Он отвёл взгляд, будто обжёгся, и едва слышно усмехнулся — себе, ситуации, своей реакции. Как будто ему вообще было какое-то дело. Какая-то шумная гриффиндорка соглашается на скучное свидание с сопливым идиотом. — Ну ладно… почему бы и нет… Тео скривился. Шкатулка щёлкнула — не от заклинания, а от слишком резкого нажатия с удвоенным раздражением. — Ты починил! Спасибо, Тео! — восхищённо воскликнула Гвендолин, едва не бросившись его обнимать. — Будь с ней аккуратнее. Она хрупкая, — сухо произнёс Нотт, не отрывая от Гвен немигающего взгляда. И она почему-то втянула голову в плечи, слабо кивнув. Он встал и, не оглядываясь, направился к выходу. Больше не слыша отвратительный голос Томаса. Не видя смущённо-счастливую девичью улыбку. Чувства — разные, все — лишь ловушка. Иллюзия. То, что мешает думать. То, что греет абсцесс, когда его нужно держать в холоде. Шкатулки для колец, часы или даже сломанные хроновороты куда проще. И точно надёжнее. Он ушёл, не попрощавшись. Даже с собой прежним.

***

— Салазаровы чары, Тео! — Трэверс входит в кабинет бесшумно. Старый сплетник знает, что безмолвие — лучший помощник в сборе информации. — Я опоздал на несколько минут, а вы уже успели довести нашу гостью до слёз? Джинни поспешно утирает лицо руками, размазывает влагу по бледным щекам, трогает покрасневшие губы. Неуместно красиво. Как кровь на белом снегу. — Квикзи! — Трэверс щёлкает пальцами, и из воздуха выныривает древний, иссохший эльф. — Квикзи! Где, Мерлиновы кишки, тебя носит?! Любому идиоту уже было бы ясно, что мадам Малфой необходимо подать чай! Эльф дрожит, бормочет извинения, исчезает, а потом так же бесшумно появляется, делая свою работу с дрожью. Трэверс, пахнущий старостью, табаком и самодовольством, плюхается в кресло рядом с Тео и будто щёлкает тумблер — гнев мгновенно сменяется ласковой, почти отеческой улыбкой. — Ну, как вы, дорогая? — мурлычет он, склонившись вперёд. — Надеюсь, мистер Нотт не сильно напугал вас? Признаюсь, я его тоже немного побаиваюсь, Джиневра, — с хитрым прищуром поглядывает на Тео. Тео почти не слышит его. Он всё ещё внутри собственной фразы, всё ещё переваривает собственную несдержанность — и Трэверсу пока ничего не достаётся. Это только пока. — Разумеется, вас ещё никто не обвиняет, — продолжает старик, пряча акулью ухмылку, оглаживая седую бороду. Похоже, решил сыграть в доброго волшебника — в противовес Тео. Какой же цирк. С тремя рядами легко считываемого лицемерия и каруселью детских манипуляций. Он точно раньше был Пожирателем? — Нам просто нужно понять, действительно ли вы не связаны с этим нелепым недоразумением. — Я… — Джинни шмыгает носом, — ...понимаю. Будь здесь Дафна или Астория, это посчиталось бы почти крамольным нарушением правил этикета. Но Джинни — как безоружная стихия. Натуральная, живая, непосредственная — что Трэверс не обращает на это внимания. Очень зря. Это делает её опасной. Двери снова отъезжают. Сначала на пороге показывается Хиггс — широкоплечий, с тяжёлой челюстью, молчаливый, словно хорошо натренированный цепной пёс. Машина разрушения в человеческом обличье. А затем и его наставник — Антонин Долохов. Тео надеялся, что он не явится. Пока волшебная Англия восстанавливалась после войны, привыкая, приспосабливаясь к новым порядкам и заново училась жить почти такой же обычной жизнью, внутри круга приближённых к Тёмному Лорду назревало своё гнилое противостояние. Неприкасаемая Беллатриса и безупречный Антонин. Каждый глубоко запустил руки в доверие Тома Реддла, отрывая самые сочные, самые крупные куски. Власть распаляла их, голод зудел, выпрашивал больше, чем они уже могли унести. Лестрейндж стала верховным магистром Совета чистокровных магов. Долохов занял пост главы Инквизиции Тёмного Лорда — то же, что встать на верхушку Мракоборческого отдела в былые времена. Белла влияла на Лорда из измятой постели, пока он ещё мог её мять. Долохов был преданным другом, что с ранней юности прикрывал спину. А им всё было мало. Негласная борьба за место правой руки, первого после главного, продолжилась. Хиггс смерил Тео долгим, лютым взглядом, будто намеревался прожечь дыру. Ясно почему. Нотт — карманное чудовище Беллатрисы. Но после взглядов Джинни — это всё равно что на тебя таращится неразумный котёнок. Их хозяева враждовали. Враждовали и их ручные звери. Вот только в этот раз человек Беллы оказался быстрее. Он всегда оказывался на шаг впереди. Говорят, Долохов был недоволен Хиггсом, который рассчитывал только на силу. Слишком простой. Слишком прямой. Грубая пародия на настоящую, доводящую до истерик, угрозу. Рядом с гибким Тео тот и правда выглядит как дитя в теле голема. И эта мысль — сладкая, обволакивающая — медленно сочится вниз, туда, где хранится самодовольство Тео. Но сейчас это не радует. Долохов пленных не жалует. Даже хорошеньких. Тео тоже. Вот только… Это может всё испортить.

***

30 июля 1996 года. Ноттгарден. Северный Уэльс.

Ноттгарден был траурно нем. Пыль стояла в воздухе, как заклинание, которое никто не развеял. Огромное, мрачное поместье, некогда наполненное смехом гостей и безмятежной музыкой, теперь отзывалось эхом на каждый шаг Теодора. Домовики не шумели — тихо шептались на кухне, будто не желая тревожить юного наследника. Он не ел со вчерашнего утра. Или с позавчерашнего? Не спал, кажется… со вторника? Или с прошлого воскресенья? Северин Гринграсс писал уже трижды, настойчиво звал в Грин-Пик. Но Тео отправлял все его письма в огонь — под укоризненный взгляд Гелиоса, почтового филина отца. Было сложно смотреть на семью Гринграссов, когда от его собственной — ничего не осталось. К тому же, в каждом письме дядя упоминал, как скучает Дафна — и становилось совсем паршиво. Он сидел в кресле у камина, глядя на тлеющие угли. Там, где когда-то сидел отец, читал, подливал ему сладкий ликёр и говорил, что жизнь ещё впереди. Тибальт всегда был добр. Умён. Осторожен. И совсем не имел никакого характера. Тео так и не простил его за это. За то, что позволил тоске по Исидоре погубить его. За то, что три года прятался за стенами поместья, не желая видеть сына. За то, что позволил себя схватить в Отделе Тайн. Слабый. Безвольный. Жалкий человечек. А теперь… его нет. Дементоры оставили от отца лишь оболочку. Тео остался один. Цедил кампари, выкуривал отцовские гвоздичные сигареты. Ему снова пришлось исцеляться без посторонней помощи. И, почувствовав это, узнав, предвидев — она не заставила себя долго ждать. Тонкий, почти детский голос, шепчущий среди гуляющего по комнатам ветра: — Раз… два… три… четыре… пять… Он встал. Огляделся. Сердце пошло куда-то вниз. Знакомый, пугающий, завораживающий зов: — Я иду тебя искать. Нотт шагнул прочь, добрёл — под повторяющимся эхом — в холл. Она обманула. Беллатриса Лестрейндж вовсе его не искала — она будто родилась из темноты, будто её всегда хранил этот дом, как забытое проклятие. Чёрные кудри обрамляли лицо с безумными глазами, губы были искривлены улыбкой, слишком живой для такой страшно бледной женщины. Она смотрела на него, как волчица, заприметившая чужого, недобитого детёныша. — Вот ты где… мышонок Нотт, — прошептала она, не тратя время на приветствия, подходя слишком близко. — Совсем один в таком большом доме? — Губы печально надулись, она обошла его, ведя острыми ногтями по широкой спине. Кожа под рубашкой покрылась мурашками. — Никто не пришёл забрать малыша, да? — спросила Беллатриса, устроив подбородок на его плече. Тео не отвечал. Просто смотрел. Ждал. Ощущение страха смешивалось с чем-то ещё — странным, колючим. Её запах был терпким, почти одурманивающим: зелья, старый дуб, пепел. — Они все оставили тебя, мышонок? — Голос стал ласково-елейным. Ледяные пальцы очертили его челюсть, ощутимо царапая ногтями. — Но ты ведь знаешь, почему, Тео? Она вдруг дёрнулась — и его щёку засаднило. Белла же громогласно захохотала, едва не подпрыгивая на месте. Он не пошевелился. Ни слова. Всё ещё выжидал. — Потому что понимали, мышонок Нотт… — зашипела она, покончив со смехом, глянув исподлобья. — Понимали, что ты сильнее их всех! Ты справишься и с этим тоже… — Я не хочу обсуждать это, — Тео попытался ответить холодно, бесстрашно, но горло сцепило, он почувствовал першение и судорожно сглотнул. — Я не хотю говолить, — покривлялась Белла и, молниеносно преодолев расстояние, крепко обхватила его торс руками. Прижалась бледной щекой к мужской груди, горячо задышав в ямочку у основания шеи. — Тибальт всю жизнь прятал тебя от нас, мышонок. А ты… о-о-о, ты — можешь стать таким, каким он боялся быть. Ты же чувствуешь это, да? Живую силу в своих венах. Её не высосать. Не вытянуть. Не ослабить. Она шептала это так страстно — как любовница, как колдунья, как змея: — Я не оставлю тебя, мой мышонок. Подняла вдруг голову, заглядывая в глаза, улыбнулась, ловко смахнув локон с его лба. — Я буду рядом. Спрячу тебя. Защищу. Научу всему, что знаю… Почему-то Беллатриса призывно взглянула на его рот — и к лицу потянулась кровь. Тео бесшумно выдохнул. — Хочешь, мой мышонок? Хочешь этого?! — Она поднялась на носочках, так, чтобы их лица оказались на одном уровне, и облизнула улыбающиеся губы. Посмотрев прямо в глубину её глаз, Тео кивнул. Медленно. Не поверил ей — но ужасно захотел поверить. Захотел, как капризный, плаксивый ребёнок. До смерти. До треска в рёбрах. До сжатых зубов. Захотел, чтобы хоть кто-то остался. Чтобы хоть кто-то разглядел в нём эту силу, это желание действовать. Оказал доверие… Она развернулась, смерив его довольным, долгим взглядом, и, не говоря больше ни слова, направилась к двери. Тео последовал за ней. Пустой. Горький. Скорбный. Как та магия, что впервые по-настоящему отозвалась у него в крови.

***

— Как вам чай, мадам Малфой? — Трэверс лениво склоняет голову, не стесняясь, подливает ещё. Молока — ровно одна капля, как будто он может контролировать хотя бы консистенцию напитка. Ведёт себя так, словно эта сцена — для него. Звёздный час. Но он — всего лишь ширма, пыльная занавесь перед настоящей игрой. Часы громко отсчитывают секунды, точно предупреждая: времени мало, оно утекает, забирая с собой по крупице ваши жизни. Чистокровных, предателей, магглов — для него разницы нет. За стенами проходит банкет, но его шума почти не слышно. Вряд ли кто-то решился бы остаться после взрыва. Долохов откровенно скучает, покручивая перстень на безымянном пальце, и устало смотрит в окно. — Вкусно, — шепчет Джинни, хотя не подняла чашку даже из вежливости. — Благодарю. Видит ли в Трэверсе больше участия, чем в Тео? Или играет? Тео усмехается. Какого чёрта она заставляет его внутренности закручиваться штопором одним только взглядом? Предательница крови. Подружка Поттера. Была ли она близка с ним? Целовала так, как не целовала никого? Тео кривится. Очень хочется курить. — Может, желаете чего-нибудь ещё? Трэверс — идиот. Да, давай, предложи ей конфет, клубничного джема, объятий… К его неудовольствию и странной благоговейности, Долохов смотрит на Трэверса с тем же презрением. Думает о том же. Тео одёргивает себя. Он точно ребёнок, который хочет внимания интересного, важного взрослого. Трепещет перед ним и выставляет себя на показ. Посмотри, какой я хороший. Он думал, что давно из себя это вытравил. Впрочем, он думал так же и о... Мерзко. — Нет, спасибо. Я… — Джинни не успевает договорить, крупно вздрагивает. Последние слова заглушает шум, и Трэверс морщится, оглядывается, открывает рот, чтобы сказать очередную глупость, но прямо за стеной что-то грохает — и затихает. — Что там ещё… — не отрываясь от изучения пейзажа, вдруг подаёт голос Долохов. И выглядит при этом так, словно всё ему осточертело. Хиггс, что остался у двери, тянется к ручке. Широкие створки с гулким стуком распахиваются настежь, будто их толкнула невидимая сила. Больно задевают протеже Антонина. В зал быстрым, резким шагом врывается он, и Тео сводит брови. Что-то не так. Драко Малфой взбешён, губы сжаты. Полы пальто развеваются от шагов, как крылья хищной птицы. Опасная бритва, заточенная до рокового блеска. Он тяжело дышит, взгляд скользит по лицам. Никаких приветствий. И всё же сначала он смотрит только на неё. Сканирует, словно считает пульс. Тео ощущает, как её эмоции сменяют друг друга — одна за другой: шок, надежда, мягкая, глупая вера и этот распахнутый, тёплый взгляд, как тогда в библиотеке, с Томасом. Нет, — отрицает Тео. — Этого просто не может быть. — Прошу прощения, — Драко смахивает с лацкана пальто осевший снег. — Мистер Нотт был так любезен предоставить возможность поприсутствовать на допросе моей жены. Жаль, его егеря оказались не в курсе. Мистер Нотт был уверен, что ты трусливо сбежишь. Тео непроизвольно выпрямляется, но даже не смотрит на него. А вот Долохов заинтересован: оставив перстень в покое, оглядывается, поворачивает ту сторону лица, где виднеется давний шрам. Он не похож на человека, который любит беспорядок, но, судя по его виду, жест Драко входил в перечень «правильных». Какого дьявола… — Мистер Малфой, должно быть, это моё упущение. Егеря не получили чётких указаний, а они, как вы знаете, не отличаются особой сообразительностью, — Трэверс удивлённо приподнимает брови, следя, как Малфой обходит стол, срывает на ходу длинный шарф и замирает за спинкой кресла Джинни. Вдвоём против всех. Какая дешёвая лирика. Драко выглядит плохо. Сам как оживший труп: необычно бледный, тёмные круги под глазами, его немного шатает. Что же его так измотало? Ему всегда удавалось легко вбивать клинья в атмосферу. Он и сейчас заставил всех следить только за ним. Комната теперь принадлежала Малфою, хоть его никто и не ждал. — Не стоило так беспокоиться, — шепчет Джинни, задрав к нему голову. Он упирается руками в спинку, нависает над ней, как коршун. Омертвело что-то шепчет в ответ — не разобрать. Благородный герой, что принял сторону поверженной девы. Тошно. — Вам понадобится стул, мистер Малфой? — уточняет Трэверс, готовый снова позвать домовика. — Это лишнее, — отрезает Малфой. — Может быть, приступим? — Было бы неплохо, — меланхолично отзывается Долохов, разве что не зевая. — В чём, собственно, вопрос? Точно, ты ведь выходил, когда поезд раскидало по всей Шотландии. — Мадам Малфой нарушила протокол, возложив цветы к покойным, — деловито начинает Трэверс, выуживая из кармана крохотное пенсне. Он старше, более знатный, более чтимый. Его дело — обвинение. Тео — всего лишь чудовище Лестрейндж. — После этого головной состав был взорван, а тела заключённых — пропали. — То есть сопротивление сделало за нас всю грязную работу, утащив мертвецов с собой? — голос Хиггса хриплый, звучит, как скрипучая калитка. Он ведь тоже женат на «Чистокровке-Поттера». Вступился из солидарности? — Всё так, — теряется Трэверс. — Но мадам Малфой могла получить сигнал, или цветы были заколдованы… — Джиневра не способна колдовать, это известно всем, мистер Трэверс, — глаза Малфоя, как замёрзшие чернила, прибивают к земле, сужаются, вынуждая Трэверса нервничать, копошиться в бумагах, искать. — Да, но заколдовать их мог кто-то другой… — Все её близкие друзья, с кем она имела счастье контактировать, уехали на том поезде, — Малфой кривит губы в капканьей усмешке. — Разве что вы намекаете на меня? Тео тоже оскаливается. Хороший ход. Трэверс был прилипалой Люциуса ещё в Хогвартсе, а теперь пойдёт против остатков его жалкой фамилии? — Нет, конечно нет, Драко. Но, может, это было сигналом… Долохов внимательно прислушивается, хищные глаза остаются непроницаемыми. Он видит толику правды: что-то в логике не сходится, что-то кажется подозрительным. Если он вцепится в неё, то от Джинни Уизли не останется и горстки пепла. Никакой Нотт, никакой Малфой, даже сам Мерлин не поможет ей. Джинни чувствует это. Прячет глаза, кусает щёку — кажется, её трясёт. — Кому же, мистер Трэверс? — Малфой выходит вперёд, голос у него спокойный. И Уизли, точно отзываясь, немного расслабляется. Драко Малфой, от новости о помолвке с которым она спешила очистить желудок, теперь — её новый герой. Не Поттер, конечно, но… хоть что-то. — С-сопротивлению… — Моя жена… — Драко подступает ближе, его вкрадчивый шёпот — точно петляющая у ног Нагайна. Тео чувствует то же, что чувствовал в школе, когда Малфой трепался о какой-нибудь ерунде в общей гостиной. Влияние. Он всё ещё имеет влияние. Нерешительный, трусливый, тщеславный… — …которая без разрешения за порог ступить не способна, которая не может пролистать даже бульварный роман — связалась с сопротивлением? Как же? Трэверс смотрит на Тео, ожидая поддержки, потом — на Долохова. Ничего. Бумаги мелко подрагивают в его пальцах. — Но тела… пропали… — А может, среди Чистокровок-Поттера уже был человек Сопротивления? Что, если это не Джиневра Малфой? — перстень Долохова крутится под его пальцами, дребезжа по столу. Это камушек в сторону Тео — а значит, и Беллатрисы. Глаза Драко резко и алчно сцапывают это нависшее в кабинете напряжение, легко отделяют его от нервозности Трэверса, легко отсекают от страха Джинни. Видит. Понимает. Точно будет использовать. У него на руках много карт. Джиневра же выдаёт себя: стискивает подлокотники сильнее. Она всегда боялась за других гораздо больше, чем за себя. Однажды это её погубит. — Все Чистокровки-Поттера находятся в одинаковых условиях… — Тео не хочет говорить с Долоховым почтительно, но пересиливает себя, добавляя учтивое: — …сэр. — Быть может, в Мэноре… — голос Трэверса ломается. — Кхм, не были соблюдены инструкции? — Хотите в гости? — тонко улыбается Драко. Он всё ещё играет. — Не стоит сомневаться в содержании Джинни. Если не верите мне — спросите у моего доброго друга Тео. Он приглядывает за ней, когда у меня возникают дела. Джинни ёрзает. Смутилась? Ей стыдно? Боится прослыть неверной женой? Смешная. — Всё так, — удивительно тепло соглашается Тео, делая вид, что не замечает двойного подтекста. — Я курирую адаптацию Джиневры, и условия, в которых она проживает, — безупречны. Даже слишком… — Лучше обратить внимание на организацию, — философски замечает Драко, и Долохов заинтересованно откидывается на спинку кресла. — Во владениях Лорда — на один поезд меньше. Драко притапливает Тео так умеючи, как часто делал это во времена школьной жизни. Правда, тогда он делал это по отношению к другим. С каких это пор Джинни стала ценнее человека из рода Ноттов? Личная неприязнь? Обиделся за случай на сторожевом посту? Как диковинно быстро меняются его взгляды. — ...на пути следования не было охраны. Не было её и в самом поезде. Ну да, зачем? Там же всего лишь трупы полукровок. Кто же мог подумать, что есть люди, которые захотят их похоронить? Долохов пристально следит, внимает, точно и его жизнь зависит от этих слов. Драко ему по душе. Нужно будет сообщить об этом Беллатрисе. — Нарушение за нарушением, — Малфой скорбно поджимает губы, становясь ужасно похожим на Люциуса. Насмешливый, скользкий, полный достоинства и холода. — И это не считая траты моего времени и нервов моей супруги. — Но… организация… — лепечет Трэверс, верхняя губа у него немного дёргается. — Верховный Магистр… Нет. Вот ведь кретин. — Беллатриса… — бесстрастные глаза Долохова лихорадочно вспыхивают, он видит только Тео, ждёт только его ответа: — Она… неужели она согласовала этот план лично, мистер Нотт? Если нервы Тео не выдержат, то Трэверс вряд ли дойдёт до дома. — Мадам Лестрейндж доверила это мне, — врёт Тео, и Долохов корчится в разочаровании. Игра закончена. — В любом случае… — Антонин поднимается из-за стола. — Мне следует доложить об этом дне Тёмному Лорду. Мадам, — он кивает Джинни на прощание, и та, дурёха, кивает в ответ. — Мистер Малфой, был рад. Антонин исчезает. Хиггс семенит следом. — Джинни, мы можем идти, — устало тянет её Драко. Нотт чувствует странный укол в какое-то уязвимое место — где-то под рёбрами, туда, куда когти Беллатрисы добраться так и не смогли. Уизли берёт его под руку, всячески избегая взгляда Тео. Всегда отдаёт предпочтение героям. Тео не понимает этого. Злодеи зачастую оказываются куда харизматичнее. Но ему даже немного жаль, что для неё он по-прежнему только на тёмной стороне.

***

10 апреля 1997 года. Хогвартс, Шотландия.

В кабинете Слизнорта, на седьмом этаже, стояло обволакивающее тепло, из-за которого всё время хотелось спать. Пряно пахло настойкой и засахаренными фруктами. — Жаль, Нотт, очень-очень жаль, — развёл руками Слизнорт, жадно косясь на груду драгоценных ананасов в винной пропитке. После того как отец был уличён в прямой связи с Пожирателями и сгинул, ничто не могло заставить Слизнорта пригласить Тео в этот клуб. Разве что чуткое перо незапятнанного Северина с его недвусмысленными намёками на то, что племяннику необходимо бывать в обществе, дабы оправиться от оглушительного шока. Следующее письмо было адресовано самому Тео — с доскональным описанием услуги, что была ему оказана. Протекция дядюшки удерживала его на плаву в обществе, и он, не моргнув глазом, решил избавиться от подобных задолженностей. — Я был бы рад поболтать с вами сегодня, Тедди. Думал, вы попробуете имбирную пастилу… — Никак не могу, — соврал Тео, горестно опустив голову. — Ох, помнится, как ваш дражайший дядюшка стоял передо мной, прямо как вы сейчас… Чудный, чудеснейший мальчик Северин. Он не пропускал ни одного собрания и очень серьёзно к ним относился — в отличие от вашей матушки… Тео безрадостно хмыкнул, умело скрыв подступающий гнев за светлой печалью — что в данном случае было уместнее, чем понимающая улыбка или полный гордости взгляд. — Исидору Гринграсс было невозможно затащить в клуб, да-да, уверяю вас, Тедди. Так занята она вечно была… А вот ваш дядюшка Северин… Кстати, как он поживает? — Сносно. Передавал поклон. — Ах, Северин… Настоящий лис. Он умудрился попасть в клуб, даже не сдав экзамен по... — Профессор! — Крепкий гриффиндорец со спутанными светлыми волосами оказался поблизости и прошёл вперёд, раскинув руки. Что было очень кстати. Выдав слабо припрятанную нервозность в своём вежливом «До свидания!», Тео, чеканя шаг, вырвался из кабинета и... Нос к носу столкнулся с Джинни Уизли. Вечер не мог быть настолько ужасным. Ему с трудом удалось отгородиться от душного, наполненного лестью зала, но он не ожидал, что встретится с ней. Вот так. — Чёрт! Совсем недавно они, кажется, были примерно одного роста, а теперь она смотрела на него с неожиданной растерянностью — снизу вверх, сильно уступая. Волосы у неё были взъерошены, пара тонких прядей тянулась к припухшим губам, лицо пылало, нос розовел. Тео замер, ощутив странную смесь чувств, и каждое из них было неправильным. Разочарование, злость, тревога… и, самое худшее — эта тяжесть, как будто он вдохнул слишком глубоко, и воздух застрял. Карие глаза тянет едкой пеленой, губы красноречиво изгибаются, изображая сухое пренебрежение. Почему так смотрит? — Что, слизни сегодня обойдутся без тебя? Скользко стало или уже нализался чужих задниц? Язвительная усмешка неприятно скребёт, забираясь под самую кожу. Делает больно. Почему больно? Ресницы у неё подрагивают. Солнце в витраже делает из рыжего — золотое. Она судорожно вдыхает, лишь бы не разрыдаться. — А ты что, потерялась? Или думаешь, Слизнорт сжалится и пустит тебя в клуб, если покажешься ему в соплях? С ледяным спокойствием проговаривает он, смотря куда-то выше её головы. Куда угодно, лишь бы не на неё. Внутри всё трещит. Невозможно красивая Джинни давит неприятную улыбку, не размыкая губ, и через мгновение исчезает за дверью. Мир кончился. Остался только апельсиновый запах.

***

Тео почёсывает Гелиоса между торчащими ушками, дождавшись, пока тот доест последнего визжащего мышонка. Чёрный конверт запечатан — плотная бумага не просвечивает. — В гнёздышко Малфоев, — спокойно велит Тео, и Гелиос срывается с места, исчезая в ночной темноте. Майский воздух густой, пахнет сиренью с примесью горькой гвоздики. Снова хочется курить, но пепельница, стоящая на широком подоконнике, переполнена. Дурацкая буржуазная привычка: ему отвратительно кидать окурки на землю, будто он придурок в подтяжках из Хакни. Бр-р-р. — Убери это. Из темноты комнаты, осторожно переступая, выплывает Ханна. Немая и послушная. Одетая в чёрное платье под горло. Угловатая, высокая, с пшеничными волосами, заколотыми на затылке. Аббот ему не нравится. Слишком осмысленный взгляд. Надо было всё же отдать её Эвери, хотя это ещё можно исправить. Ханна двигается быстро, расторопно скидывает содержимое в мусорную корзину, бесшумно ставит пепельницу на место, а затем снова прячется в тени, точно боясь постигших его мыслей. Может, отдать её Белле? Белла любит новые игрушки. Любит их ломать… Про Беллу думать не хочется. Хватит с него и завтрашней аудиенции. Время на смену одежды тратить тоже не хочется, но он всё же стягивает припитавшуюся кровью рубашку через голову, замечая на шее неприятные бурые кляксы. Рука тянется к палочке — надо убрать, но Нотт останавливается, решая оставить так. Аббот безмолвно глядит в пол, с шакальим голодом пытается разглядеть больше. Видит? Нет? Может, чувствует запах? Гадает, кого он убил на этот раз... — Не твою подружку, — хрипит Нотт, одновременно прикуривая, и синие глаза в отблеске оранжевого пламени на секунду поднимаются на него. Ханна кивает. Хотя, кажется, ни черта не поняла. Он оглядывает её: руки до белизны сжимают чёрный подол. Переживает после того случая, когда он пригрозил отрубить ей пальцы, чтобы не могла писать? Хорошее решение. — Протри чучела эльфов и… — он кивает под ноги, намекая на рубашку, выдувая в её сторону дым. Ханна боится этих чучел. Раньше в доме Ноттов такой дикости не было. Тибальта в детстве запирали в кладовой с ними, и тот считал, что это слишком жестоко для ребёнка. Но у Беллатрисы были свои методы воспитания. Чтобы убить человека, нужно начинать с чего-то попроще — и речь точно шла не про отрывание стрекозам крыльев. Этим нужно было заниматься в глубоком детстве. Ханна расторопно двигается в сторону коридора. Хочет поскорее от него сбежать. Кажется, он ей тоже не нравится. Странно… Знает ли она про связь Чистокровок Поттера с сопротивлением? Не будь Малфой таким тщеславным кретином — можно было бы использовать и его. Нотт тянет дым глубже, держит его в лёгких, не выдыхая, пока жжение в груди не становится болезненным. Малфой, Малфой, Малфой… Что же с тобой делать? Что же делаешь ты? Мышцы сводит, и Тео кривится. Нет. Недосуг Драко Малфою путаться с предательницей крови. Отцовский ласковый голос шепчет откуда-то из недр памяти: А тебе, Тедди? От сигареты начинает тошнить. Джинни затравленно смотрит на него. Она пытается сдержаться, но губы дрожат. — Хочешь меня унизить? И что ему при этом чувствовать? Ужас и отвращение к самому себе? Тео усмехается. Ему срочно нужно выпустить пар. Того, что было сегодня вечером, — недостаточно. Этого не хватает. Нужно… другое… Недокуренная сигарета остаётся в пустой пепельнице, ведёт тонкую, непрерывную линию вверх. Недолго раздумывая, Тео трансгрессирует. На Чаринг-Кросс-роуд шумно, и он быстро сливается с толпой. Петляет, отходя дальше и дальше, пока не сворачивает к узкому проулку. Там дурно пахнет, а из окон дома бьёт пронзительный лавандовый свет. — Давненько вас не было, сэр, — хрипит мадам Филэтти. Ей тоже приходится распрощаться с сигаретой, не добив её до конца. Чёрный кот, лежащий поверх её шеи, точно боа, нервно дёргает хвостом. Чувствует. Тео больше любит собак. — Тише-тише, Сахарок, — успокаивает животное женщина, пропуская Нотта вперёд. Холл тих и пуст. Обит бархатом, завешен зеркалами, что не дают отражений. Здесь точно распыляют амортенцию — или что-то вроде того — ведь каждый раз, когда он входит, пахнет только тем, что нравится ему: дым, свежие чернила, горький цитрусовый ликёр, какие-то полевые цветы… — Чего изволите? — сипло спрашивает Филэтти, вынимая из высокого седого пучка карманное перо. Кот на её шее неотрывно смотрит: один глаз у него голубой, второй — непроглядно чёрный, под цвет шерсти. — У нас пополнение. Ещё одна девочка-метаморф, моложе прошлой, если вам интересно. И парочка маглов, но обе девственницы и хорошенькие. В зеркалах без отражений появляются женщины. Извиваются, лаская себя, стонут, прогибаясь в спинах, призывно смотрят, точно из окон. — При использовании «Оборотного зелья», «Амортенции» и «Дружка-рычажка» — двойная плата. — Нужна рыжая. — Люблю постоянство в клиентах, — Филэтти чиркает в блокноте, и зеркала гаснут. Холл «Салона Эроса» погружается в полумрак. — Пятый этаж, сэр. Дама ждёт. Бесшумный лифт доставляет его куда нужно. На этаже — единственная комната, и, когда Нотт входит, девушка на широкой постели жеманно потягивается. — Доброй ночи, сэр. Меня зовут Руби, — она садится, поджимая ноги, демонстрируя тонкую талию и крупную грудь. Та же самая, что и обычно, когда его заносит в «Эрос». Вот только их встреча всегда как первая. Волосы огненные — то, что нужно. Глаза зелёные — промах. Грудь и бёдра больше — промах. А ещё это выражение на лице — полная неотвратимость, услужливая покорность. Совершенно мимо... И всё же нечто в этой иллюзии царапает старую рану. Значит, сойдёт и так. — Желаете чего-то особенного? — натренированным голосом начинает она. — Нет, — спокойно произносит Нотт, звеня пряжкой ремня. — Раздевайся. Руби делает, как приказано. Стягивает тонкие ниточки белья, из-за чего на белой коже проступают розовые полосы. Разглядывать её не хочется. Точно найдутся несоответствия оригиналу. Силой он воскрешает в памяти тот вечер: — Я сижу здесь, живая, лишь потому, что ты не смеешь нарушить приказ своего дурацкого Совета! Красивая, ядовитая, тонкая, мерзкая — с этими чайно-рыжими волосами и горящими тёмными глазами. Её губы мягкие, кожа гладкая, а взгляд почти уничтожает его. Делает больно. Делает приятно. — Повернись, — хрипит Нотт, не открывая глаз, и Руби встаёт на четвереньки, не произнося ни слова. Умная. Это ему на руку. Кожа белая. Острые коленки. Чуть округлые бёдра. Небольшая грудь под белой тканью чужой рубашки. Шея, ключицы, выпирающие косточки на запястьях… Он одним жестоким движением входит, заставляя Руби прогнуться и застонать. Голос. Всё же не очень умная. Тео морщится, сосредоточенно толкаясь вперёд. — Ни. Звука, — рвано выдыхает он. Руби затыкается, только шумно дышит, прикусывая подушку. Да, так лучше. Гораздо лучше. Одна картинка сменяется другой. Он бы точно хотел оказаться сзади. Видеть её узкую спину, дрожь в плечах, как острые лопатки сходятся под белой кожей. Как упрямая и взбалмошная Уизли вбирает его целиком, стонет под ним в месиве постели. Маленькая и хрупкая, пропитанная этим горьким цитрусовым запахом, который разрушает его, въедаясь в кожу, как наркотик. Она точно будет царапаться, кусаться, дёргаться… но ничего уже не сможет сделать. Да и спешить с ней, как с Руби, Тео не намерен. Он подносит руку, убирает тяжёлые рыжие волосы, устраивает её на шее, тянет на себя. Джинни поднимается, и вот они оба стоят на коленях, плотно прижавшись друг к другу, не останавливаясь, не замедляясь. Стоны её учащаются. Она запрокидывает голову. Он чувствует под пальцами её кожу, клокочущий в бешенстве пульс. Она обхватывает его так горячо, так грязно подаётся навстречу, что темп срывается в безумие. Джинни задыхается в его руках, бормочет какой-то бред, умоляя не прекращать. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Мышцы забиваются, обрастают свинцом. Она захлёбывается стонами, а когда Тео сжимает горло — хрипит. Несколько невыносимо сладких мгновений — и его прожигает волна удовольствия. Раз… два… три… До боли острое наслаждение уходит в бездну, прибивая обоих к растрёпанным простыням, и Нотт снова испытывает желчное разочарование. Он с усмешкой думает: окажись здесь она настоящая — ему бы ни за что не уйти без как минимум пары синяков. Руби лежит на постели, раскинув руки, рвано дыша, смотрит на него, сощурив хитрые зелёные глаза. — Придёшь… — она сглатывает. — ...ещё? Застёгивая брюки, Нотт бросает на неё почти ласковый взгляд, прежде чем достать палочку. — Доброй ночи, Руби. — Доброй ночи, сэр. Взмах. — Обливиэйт. Тео оставляет золотые монеты. Больше, чем нужно. Спускается по ступенькам. Успокоенное сердце начинает новый бег. Не прощаясь с Филэтти, он выходит через запасной выход и, пробравшись сквозь непроглядную темноту окрестных дворов, попадает прямиком к «Дырявому котлу». Сегодня он заночует здесь.