Когда молчат Фениксы.

Драко Малфою уже случалось чувствовать себя паршиво. В детстве катастрофой казались всякие мелочи — вроде унизительного поражения в дуэльном клубе или превращения в хорька на глазах у толпы. Тогда он мог лежать в постели ночь напролёт, пропитанный яростью, стыдом и обидой, — придумывая новые сценарии пережитых событий. Как бы он мог хлёстко ответить Поттеру в тот раз, как мог бы увернуться от когтей гиппогрифа и ловко выйти из ситуации… Озлобленный, уязвлённый и жаждущий оказаться в центре внимания, он ещё не догадывался, что мир окажется куда сложнее. Что чистота крови — пустая скорлупа. Что его отец — не всемогущ. Что впереди ждут долгие месяцы напряжения в попытках починить исчезательный шкаф, присяга Тёмному Лорду, та самая ночь в Астрономической башне, война, смерть матери… И каждое из этих обстоятельств ещё нанесёт Драко Малфою отравляющую рану. Поначалу они просто будут болеть, а потом — перейдут в гангрену. И едва он попытается залечить их, всегда найдётся то, что обязательно раскроит их заново. И снова. И снова. И так — до бесконечности. Он ведь так прочно привык к этому. Так с чего же взял, что сейчас будет иначе? Сначала он не хотел читать. Всё же это могло быть что-то личное, и точно по-девчачьи сентиментальное. Но любопытство пересилило, и взгляд судорожно забегал по газетной статье — там он ничего особенного не заметил, только удивился: зачем это ей понадобилась вырезка из «Волшебных бобов»? Поэтому почти машинально ухватился за потрёпанный клочок бумаги. Но разобрать сразу не смог — почерк был такой, будто его выводил тролль:

«Всё удалось. Жду. Торнвэйк. Часовня 2. Ступени.»

Драко нахмурился, так и не поверив собственным глазам. Перечитал ещё раз. И ещё. И поймал себя на странной мысли, что пытается найти этому объяснение. Любое. Другое. Объяснения не находилось. И вдруг стало истерически смешно. Драко даже не понял, как это произошло, но смех пошёл откуда-то изнутри, разом открывая все раны и жгуче присыпая их солью. Позади раздался стук каблуков. Какое-то время он всё ещё по-дурацки таращился на неприметный клочок бумаги, прежде чем поспешно сунуть его — и газетную вырезку — обратно в подклад перчаток. — Как и обещала: самые лучшие Пьяные-Пудинги во всей Англии! Джинни положила перед ним ярко-бордовую коробку. — Самое то для тех, кто хочет бросить пить. Драко поднял глаза, но смотреть на неё сейчас почему-то было особенно тяжело — как на источник яркого света, когда привык к кромешной мгле. — Всё в порядке? — Карамельные глаза сначала метнулись к нему, потом — к перчаткам. Заметив, что всё по-прежнему, на её лице появилась немного взволнованная улыбка. Малфой молча и непонимающе смотрел в ответ. Впервые за несколько долгих месяцев он что-то почувствовал. И, кажется, чересчур много для первого раза.

***

За день до этого...

— Мат, отец. И ферзь Драко, одним лихим движением, разрубил фигурку слона напополам. Та рассыпалась, каменно стукаясь о поверхность яшмовой доски. — Правда? Уже? — раздался бархатно-снисходительный голос Люциуса. Он деловито отложил Пророк и взглянул на фигуры. — Змеиный фланг. Какой ход, мальчик! Драко едва заметно улыбнулся уголками губ и не стал поправлять. В детстве его это ужасно раздражало, а сейчас — мальчик, так мальчик. — Ты стал играть лучше, Драко, — он поднял бровь, делая акцент на имени, намекая на то, что помнит все его капризы. — Тренировался в Хогвартсе? Едва ли Люциус Малфой изменился внешне — он всё так же был ухожен и подтянут. Длинные белые волосы тщательно причёсаны и собраны в низкий хвост; мантия — хоть и простая, лечебная — но, по его же настоянию, из тёмного бархата, с вышитой серебром монограммой «М». Вот только глаза… живые и в то же время стеклянные, не имеющие сил смотреть в настоящее. Драко казалось, что он страшно похож на брошенного короля, заточённого в опустевшем замке, который всё ещё держится за величие, давно утекшее сквозь пальцы. — Ты просто отвлекался, — мягко заверил сын, потирая переносицу. — Свежие новости? На дату издания он уже и не смотрел. Газета не менялась с тех пор, как время в палате отца остановилось навечно. Беллатриса сделала поистине широкий жест, предоставив Малфою-старшему несколько комнат больницы святого Мунго в распоряжение — вычищенные до блеска, просторные и подавляюще тихие. Драко порывался забрать его, но Люциус, убеждённый, что он уже в Мэноре, отказывался наотрез. Его даже не смущал персонал, с которым он всегда был вежлив и холоден, редко припоминая их имена и запрещая прикасаться к себе иначе как в перчатках. — Как обычно: шум из-за Фаджа и Блэка. Ничего нового, — вздохнул отец, потянувшись к кубку с вином. С каждым днём, едва он прибыл в Мунго, становился всё более зависим от лекарственных зелий — и всё сильнее пристращался к уэльским настойкам. И, в отличие от последнего, вино не пробуждало в речах Люциуса страшной, неконтролируемой ярости, отчего оно и осталось по сей день его единственным утешением. Пусть он этого и не знал. — Лучше расскажи, как дела в школе. Слышал, ты делаешь успехи… Драко поднял на него непонимающий взгляд. Малфоя-старшего всё чаще относило в детство сына, когда Люциус имел власть и статус. Драко распознавал это по изменению тона их бесед. Первые месяцы отец оставался безумно взволнованным, вечно пытался сорваться по каким-то делам, торопился, ругал Беллатрису и сетовал на Снейпа, но со временем всё больше углублялся в светлые времена. И Драко ждал, когда же отец удивится, заметив, что он вошёл к нему, хотя должен лежать в кроватке под присмотром эльфов. — Успехи? О чём это ты? — О, не скромничай, Драко, — заговорчески растянул Малфой-старший. — Не так давно ко мне заходил Антонин. Драко прислушивался, наблюдая, как фигуры сами собой становятся на привычные места, не понимая, зачем, после столь долгого затишья, Долохову понадобилось навещать Люциуса. Но тот молчал. Что-то промелькнуло в его лице, и Драко слабо понадеялся, что сейчас отец сопоставит временные рамки и поймёт, что в этой безумной фантазии Долохов ещё сидит в Азкабане. С зеркальным дребезгом реальный мир ворвётся в его сознание, и Люциус, наконец, придёт в себя. Надеялся — и ужасно этого боялся. — Зачем к тебе приходил Долохов? — напомнил Драко. Люциус не ответил сразу, засмеялся — чуть каркающе. Посмотрел на сына с теплом, видя в нём тринадцатилетнего ребёнка, который хочет, чтобы отец им гордился. Лучше так. Драко порой тоже был не прочь сойти с ума. Остаться тут, с ним, и думать, что он ещё подросток, а главная проблема в его жизни — как пострашнее припугнуть Поттера. — Принёс отменную настойку, задержался и всё выпытывал про тебя, про твою учёбу… Спрашивал даже про друзей. Кажется, ты сумел впечатлить его, Драко. А это… — Люциус отсалютовал ему вином. — Дорогого стоит. Что-то внутри него неприятно и липко сжалось, точно само сердце стиснулось, утробно захлюпав. — Сказал мне, что ты достоин большего… — Большего? — Ты же всегда тянулся к вершинам, — махнул рукой Люциус, отставляя бокал. — А расположение Долохова — почти что золотой билет. Драко задумчиво отвёл взгляд. После опалы Малфоев его, наконец, оставили в покое. Он знал, слышал про грызню Долохова и Беллатрисы — и чувствовал облегчение от того, что выпал из этого круга. Но всё равно: с каждым таким визитом игра начнёт обретать совсем другое значение. А Драко больше не желал быть в игре. Он хотел — выйти из неё. Насовсем. — Только не говори матери, — шёпотом произнёс Люциус, наклоняясь вперёд. — Она с ума сходит от беспокойства. Ни к чему тревожить её нежное сердце, Драко. Ты понял? — И снова взгляд становится остро-ледяным, прежним. Таким, какого он когда-то боялся сильнее всего на свете. Драко взглянул в ответ — сквозь тело, сквозь кожу — взглянул на прошлого себя. Раньше Люциус держал в руках Министерство, влиял на Хогвартс, имел вес перед Тёмным Лордом. Теперь же… От них совсем ничего не осталось. — Понял, — он поднялся. — Мне пора. Люциус слегка кивнул, снова берясь за Пророк. — Не задерживайся, мальчик. Нарцисса велела, чтобы ты пришёл к ужину. Драко не обернулся и долго молчал, глядя на портрет, стоявший на прикроватной тумбе, — где красивая светловолосая ведьма, что улыбалась, глядя в камеру, бесконечно откидывала волосы за плечо. — Обязательно, — тихо выдавил он, прежде чем выскользнуть прочь из палаты. За дверью всё грохотало: звон медицинских чар, обрывки чужих разговоров, лёгкий свист сквозняка и проливной майский дождь. А в голове — только обезоруживающая горечь и очень много вопросов.

***

Говорили, что с появлением Драко жизнь в Малфой-Мэноре сорвалась с привычного круга — будто невидимая пряжа бытия вдруг расплелась и начала ткаться заново, теперь уже только вокруг него. Всё запестрело, закружилось и ожило в благоговейной суете, сосредоточенной на одном-единственном существе — на маленьком наследнике. Абраксас Малфой, до того неуловимый и горделивый, теперь подолгу сидел у детской колыбели, держа внука с осторожностью, которая прежде в нём не водилась. Вечно жадный на ласку к собственному сыну, он бесконечно трепетно укачивал младенца, утверждая, что тот принесёт фамилии славу — «чище прежней крови». Похорошевшая после родов Нарцисса светилась тем самым сиянием непреломной любви, прижимая его к себе так, словно дыхание Драко наполняло её собственную жизнь смыслом. А Люциус — холодный, выверенный Люциус — вдруг тратил часы, просто стоя у окна с ребёнком на руках, показывая ему родовые земли, как если бы мир можно было передать взглядом — до слов. Маленький Драко стал солнцем, вокруг которого завращалась жизнь всего Мэнора и, казалось, даже всего мира. Он впитывал это внимание естественно и ненасытно, брал как должное. И все, кто окружал его с детства, — словно чувствовали эту несокрушимую ценность, невольно признавая его лидерство. Драко был особенным. Оттого и непринятая Поттером дружба ужасно удивила одиннадцатилетнего Малфоя, больно хлестнув по самолюбию. Ведь, в какой-то степени, он тоже был избранным — разве таким людям не стоит держаться вместе? Первое жестокое столкновение реального мира и собственных оценочных суждений неожиданно пошатнуло. Теперь приходилось прилагать куда больше усилий, чтобы его заметили. Зарабатывать восхищение. Заслуживать внимание. Это сбивало с толку. Это было ново. И в этом тоже была какая-то азартная прелесть... до поры. А потом — тьма. Одна секунда. Один переломный миг. И всё, что было его миром, пусть и не идеальным, — обрушилось и сгорело. Исчезли те, кто раньше с восторгом ловил каждое его слово, исчезли шумные залы, сверкающие балы, улыбки родителей, их трепетная защита, их гордость, даже их разочарования. Исчезло всё, что делало его — им. Драко стал пустым. Как полая фарфоровая статуэтка, забытая на пыльной полке: без смысла, без души. Фантомом самого себя. Ел и спал по инерции. И не мог больше бороться. Алкоголь... да, первое время он помогал. Согревал. Прятал тьму. Но потом приходило утро. И разросшийся вокруг него вакуум снова возвращался. А где-то внутри, затихшей, почти омертвевшей искрой, он чувствовал: одиночество. Не просто отсутствие людей рядом, а зияющую дыру — там, где раньше жила система, крутящаяся только вокруг него. Старые друзья — его, отца — исчезли, будто их смыло дождём. Похоронили его в этой опале, даже не взгрустнув у изголовья. Разумеется, оставалась ещё неугомонная Астория. Но Драко глядел в её хорошенькое, холёное личико — а видел лишь одно: как в серых глазах то и дело складываются фразы вроде: Выгодная сделка. Чистая кровь. Связи. Галеоны… Её слова — о платьях, о балах, о скорых экзаменах — звучали как шелест фантиков в комнате, где недавно взорвалась бомба. Вся она, целиком, была из нового мира. А он — из того, что больше не существует. И после пережитого это казалось чем-то ненастоящим. Единственное настоящее, что действительно осталось… или, быть может, просто свалилось ему на голову, как метеорит из другого мира, — сейчас беспокойно спало, по-детски разметавшись в кровати. Пальцы Джинни Уизли подрагивали во сне. Запутанная в собственных рыжих волосах, она всё время хмурила брови — и временами бормотала что-то едва внятное, как будто звала из глубины кошмара кого-то, кто так и не придёт. Драко и сам не заметил, как в один из вечеров, оглушённый мыслями и без ответа на собственные страхи, оказался перед её дверью. Старой, скрипучей, деревянной, с облупленной латунной ручкой. Он стучал. Долго. Но Джинни не открыла. Часы в холле западного крыла пробили двенадцать раз, и он, как в тумане, вдруг понял, где находится. После возвращения из лагеря Драко буквально свалился с ног — спал двое суток подряд, словно тело пыталось забыть о том, что в нём жила душа. А Джинни… как будто испарилась. Они не виделись за завтраками и ужинами: он глушил тишину в библиотеке, она безвылазно сидела в спальне. Будто жили на двух совершенно чужих, далёких и никогда не пересекающихся плоскостях. Та самая гриффиндорская девчонка, вечно кичившаяся своими принципами и честью, даже не удосужилась его поблагодарить. Наверняка решила, что он сделал это для себя, но… это всё равно странным образом задевало. Он ждал, что она придёт, гонимая совестью, и выдаст своё жалкое, совершенно никому не нужное «спасибо». Ждал, чтобы затем смять его едким сарказмом, лишить смысла — привычно, безопасно. Но вредная Уизли его просто игнорировала. И вот он, словно полный придурок — уже в который вечер — сидит у её кровати. Не в кресле напротив, не на диванчике у двери, а прямо на полу, прислонившись к изножью, как человек, который больше не знает, где ему место. В её дыхании — ровном, мягком — тишина, которая лечит. Точно ледяной компресс в момент нескончаемой агонии. Но больше всего пугало то, что он не уходил. Просто не мог. А ещё периодически он оглядывался, всматривался в свернувшуюся калачиком фигурку, проверял, изучал — и… успокаивался. Пижама была ей велика: мягкая хлопковая ткань сползала с плеч, открывая веснушчатую кожу. На шее, под цепочкой с аурелиумом, — родинка, как запятая, поставленная невидимой рукой. Она предпочитала спать на боку, обнимая подушку, уткнувшись в неё носом. А волосы были в вечном беспорядке — и она забавно морщила нос, когда они щекотали лицо. Так по-человечески… беззащитно. Каждый раз, когда она начинала бормотать громче, всхлипывать, звать кого-то в полудурмане сна, он поднимался и бесшумно исчезал. А затем велел принести ей тот самый чай, который спасал от кошмаров его мать. И который Уизли упрямо игнорировала. Делала себе же хуже — и всё равно сопротивлялась его опеке. Иногда Хрёпа передавала, что мадам отказывается от ужинов. И Драко снова начинал злиться. Потому что — чёрт возьми, если ветер в этом доме поднимется чуть сильнее, не закрой кто окно — её унесёт к дементорам. Он знал женщин — избалованных, не терпящих отказа, окружённых вниманием. Но такой, как Джинни, — невозможно-упрямой гордячки — просто не могло быть! Как будто она существовала назло ему. И, как бы парадоксально это ни звучало… ...он хотел, чтобы она продолжала существовать. Ведь тоскливыми вечерами всё равно тянуло сюда. Это было жизненно необходимо. Сегодня, занятый мыслями о Долохове и отце, он снова отвлёкся на её протяжное: — Нгхм… нет… нет… Позади него что-то зашевелилось и зашуршало, повторяя снова это судорожное, растянутое «нет». Он уже собрался, как обычно, беззвучно удалиться, когда Джинни затихла, и Драко, поколебавшись, остался, решив, что сейчас она успокоится. Вытянул ноги, откинул голову на край кровати, прикрыл глаза. Мэнор после дождя дышал утренней прохладой. Снаружи щебетали первые птицы, всё ещё стрекотали сверчки, часы тикали, воздух был прозрачный и чистый. Природа то просыпалась, то снова проваливалась в сон. И наконец он почувствовал этот долгожданный, опиумный покой. Пока в его голову с размаху не прилетела подушка. — Ты совсем рехнулась?! — взревел Драко, вскакивая точно на пружине и резко оборачиваясь к кровати, потирая макушку. Больно не было, но сам факт удара взбесил сильнее, чем если бы в него кинули заклинанием исподтишка. — Какого чёрта ты здесь забыл, Драко Малфой?! — Ещё охрипшая, но уже яростная и взъерошенная, с люто пылающими глазами, она держала вторую подушку наготове. Малфой опешил. Замер в какой-то нелепой позе, как вор, будто его застукали за чем-то особенно непристойным. — Я... — Драко попытался подобрать слова, выдумать хоть что-то логичное, но... — Ты пищишь во сне, как раненый нюхлер! Я слышу тебя из другого крыла! — И что? — Она сердито тряхнула рыжей гривой и натянула одеяло до подбородка, словно он — маньяк. — Какая тебе разница, как я тут пищу?! Драко скривился, почти взвыв от раздражения. Он уже тысячу раз пожалел, что вообще притащился сюда! — Попробуй поспать, когда за стенкой вопит корабельная сирена! Я думал, с тобой что-то случилось! — В твоём идиотском доме?! Да здесь умереть можно только от скуки! — Мерлин, ну откуда мне знать?! — Он развёл руками, озираясь по комнате в отчаянной попытке найти хоть одну причину, оправдывающую его ночной шпионский рейд. — Только не ври, что примчался меня спасать! — Джинни прищурилась. — Что ты тут вынюхиваешь?! Она оглядела комнату, разыскивая следы обыска. И в этот момент Драко почувствовал, как закипает. Но… признаться, у него была и такая мысль. После происшествия в Шотландии, его странной болезни, обрывков диких видений, обвинений Трэверса — ему следовало что-то подозревать. Но она, что раньше часто бесцельно шаталась по дому, — теперь сидела точно мышка, запутывая его ещё сильнее. — А тебе есть что прятать, Уизли? — процедил он, хищно глядя ей в глаза. Её маленький носик раздулся: — Видимо, нет, раз ты так ничего и не нашёл! — Мерлин! — Он запрокинул голову, вздохнув. — Говорить с тобой — всё равно что орать на ураган. Это вообще, похоже, свойственно всем дружкам Поттера — не воспринимать информацию адекватно, а через какую-то свою кривую, бестолковую призму! — Никто тебя сюда не звал! — бросила Джинни. — Я просто хотел убедиться, что ты в порядке! — зарычал он, заметив в зеркале, как его отражение — бледное, злое, сжало кулаки, напоминая какого-то незнакомого подростка, явно не из благополучной семьи. — И, на всякий случай, — добавил он холоднее, — мне плевать на твои страстные сны с Поттером. Дай знать, если он был особенно хорош. Секунду он наблюдал, как она давится воздухом, как розовые губы сжимаются в мстительном припадке, и в глазах зарождается этот странный, пугающий огонь… — Эй, давай без глупостей… — начал он, прежде чем едва успел увернуться от следующей подушки. — Ты… — Драко тоже задохнулся от возмущения, чувствуя, что сердце уже заходится в этом помешательстве. — Да сколько у тебя там этих подушек?! — Меньше, чем твоих комплексов, Малфой! — проорала она, сцапывая позади себя ещё одну и кинув в него с такой яростью, что ему пришлось спрятаться за изголовье — не успел он поправить мантию после прошлого раза. — Промазала! — С язвительным удовольствием выплюнул Драко, распрямляясь. — Пас ты отдаёшь точно так же, как в школе, пока играла в Квиддич, — очень хреново! Тут Джинни побледнела. Резко. И медленно, как пугающая фарфоровая кукла, повернула к нему разъярённое лицо. Так, кажется, этого говорить не стоило. — За это ты ответишь, — опасно прошипела она. И в следующую секунду Уизли рванула с кровати — быстро, яростно, будто дикая кошка, плевать, что проснулась меньше десяти минут назад. Разворошила одеяло, пробуксовав на месте — что Драко стало ужасно смешно. Он отпрыгнул, когда она попыталась его сцапать. Ещё раз и ещё. Завязалась потасовка, но какая-то уж слишком беззубая — он легко уклонился, сманеврировал и, ловко перехватив её, повалил обратно на кровать. Зажал руки своими, вдавливая в матрас, и усмехнулся, когда она задёргалась под ним, чтобы выбраться: — Что, уже не так смешно?! — Драко смотрел в её раскрасневшееся личико. — Ядовитая ты, поган… ауч! Джинни больно лягнула, извернулась, так что ему пришлось разжать пальцы — и уже через секунду она оказалась сверху, прямо на нём, тяжело дыша. — Возьми свои слова назад, сейчас же! — Теперь она вжимала его плечи в скомканное одеяло. — Это какие? Про Поттера или про Квиддич? — Немного ошалевший, он не заметил, как сжал горячее тело под пижамной курточкой — но не так сильно, как мог бы, и даже не подумал о том, чтобы высвободиться. Её ладошки надавили сильнее, упираясь ему под ключицы. — Ой, как страшно, — улыбнулся Драко её гневному виду. — И что же ты сделаешь? Джинни вдруг скользнула по его торсу взглядом, но вовсе не смутилась — скорее, задумалась о чём-то: — Щекотки боишься? Драко не боялся, но ответить не успел. Её пальцы уже атаковали его рёбра, и оттого, как нелепо и старательно она это делала, Драко засмеялся — искренне, беззащитно, как не смеялся уже очень давно. — Ладно-ладно! Хватит! Ты победила! — выдохнул он, хватаясь за её запястья. — Нет, не хватит! — Всё ещё обижалась Джинни. — Возьми свои слова… — Она вдруг взглянула вверх, на него, застыла на мгновение — и тут же отпрянула, словно только осознала, что вообще делает. — Хотя знаешь что, Малфой… — Соскользнула вбок, выбираясь из его рук, и повернулась, показывая узкую спину. — Иди к чёрту, ясно!? Мгновение — и стало ужасно тихо. Замолчали даже перепуганные, чёртовы, сверчки. Смех исчез, оставив странное тепло и глупую улыбку. Он тоже тяжело дышал и чувствовал себя полным идиотом. Кожа горела, внутренности ужалило разочарование, так что Драко просто откинул голову назад со вздохом, принимаясь изучать потолок. Какое-то время они молчали — лежали рядом, разделённые бортиком из скомканного одеяла, — прежде чем он заговорил, не поворачивая головы: — Почему ты не поблагодарила меня? — За то, что вломился ко мне ночью? Пф... — За то, что вытащил тебя из рук Нотта. За то, что помог с допросом. Тебя же учили поступать... — Драко свёл брови, будто припомнив, что это, когда-то, говорила ему она сама. — ...по совести. Спина Джинни напряглась, и пауза снова затянулась. Она вдруг перевернулась, соприкасаясь с ним плечами, заглянула в глаза: — А для чего ты это сделал? Он застыл, не ожидая такого поворота. Первые слова, что пришли в голову, были до неприличия бредовыми: «Потому что ты моя жена». Но он прикусил язык. — Не надо делать из меня конченого ублюдка. — А не ради себя ли? — прозудела она, скрестив руки. — Ведь если бы меня признали виновной — тебя бы тоже втянули. Была в этом доля правды. Маленькая. Горькая. И Драко стало неприятно. — Ну прости, что я не святой. Не Уизли, с вашим культом самопожертвования. Котят с деревьев не снимаю. Но, знаешь, пару раз всё же вытаскивал тебя из всякого разного дерьма. Не бог весть что, но... — Хватит, Драко, — отрезала Джинни. И это «Драко» срезало с него последние слои защиты. — Я... — Она вздохнула, будто выдёргивая из сердца ржавый, зазубренный гвоздь. — Ты прав. Надо было поблагодарить тебя сразу, но ведь ты был болен, и... — И всё равно пришёл тебе на выручку... — Да-да, — Джинни закатила глаза. — Я уже поняла, что ты герой, спасибо тебе огромное. Нужно ли сделать книксен? Или что у вас там принято — поклон в пол? Драко усмехнулся почти с облегчением. Конечно. Это же Джинни Уизли. Чего он ещё ждал? Повисла тишина, гулкая и тягучая. — Ты невыносимая, ты знаешь? — Это говорит человек, терроризировавший моих друзей и братьев семь лет подряд! — Шесть, — мрачно уточнил он. — Последний год я пропустил. — О, я тоже. Угадаешь — по чьей милости? — Жуть какая. Живу с недоучкой... ауч! — проворчал Драко и тут же получил подушкой по плечу. Не больно, но возмутительно. Он наигранно потёр ушибленное место, гневно посмотрел на неё — но оказалось, что сама Джинни улыбается. Не с поддёвкой, как умеет, а мило, по-доброму. Драко моргнул, не поверив. Ведь только что она выглядела как разъярённая самка соплохвоста. — Что? — спросила она, склонив голову на бок. — Теперь вычеркнешь меня из завещания? А мне вообще, кстати, что-нибудь полагалось? Щёки её порозовели, и вообще — домашняя обстановка, пижама и облачка одеял — сделали её страшно уютной. — Ага. Моя убитая нервная система, — произнёс он, не сводя с неё глаз. — Жмот, — усмехнулась Джинни. — Планируешь утащить всё богатство в фамильный склеп? Чем ты вообще собирался заниматься после школы? Она прищурилась, задумалась, и меж бровей залегла тонкая морщинка. — С такими деньжищами ты ведь мог бы делать что угодно. И тут Драко поймал себя на странной мысли: а какая она будет лет через пятнадцать? Двадцать? Он видел её мать — и та, мягко говоря, легко выдавала внешним видом имеющееся у неё количество детей. Но Джинни?.. Нет, она останется гибкой, быстрой, тонкой — и будет выводить его из себя до конца дней. — Планировал спать на горке с золотом. — Так и думала, — цокнула она языком и повернулась лицом к нему, сложив ладони под щеку. — А как же что-нибудь для души? — Ну, моей душе будет вполне комфортно на горке с золотом, — повинуясь странному, неуместному порыву, он повторил её позу. И всё думал — говорили ли Нарцисса с Люциусом о чём-то подобном? Шептали ли друг другу ерунду в постели? Смеялись ли? Раньше он считал родителей идеальной парой. Выдержанной и монументальной. Но теперь вдруг понял: он не помнил ни одного их спонтанного поцелуя, ни одного ласкового объятия, ни одного прикосновения просто так. Драко нечаянно поймал себя на мысли, что совсем не знает, как правильно нужно любить. Никто его так и не научил. А он?.. Научит ли он этому своих детей? Будут ли они вообще? Если Уизли не свернёт себе шею, то скоро Беллатриса начнёт задавать вопросы, и тогда... Он посмотрел на тело Джинни. На согнутую в колене ногу, на маленькую аккуратную задницу, на изогнутую талию, тонкие плечи. Перед глазами всплывали разные картинки, а сердце вдруг застучало сразу в нескольких местах. — А ты? — хрипло спросил он, с трудом отрываясь от вида, загребая под себя одеяло. Джинни принялась вспоминать: — Думала стать охотником в Холихэдских Гарпиях или в Пушках Пэддл... — Пушках Пэддл?! — Драко вдруг вскинул голову, так что его волосы щекотнули её по носу, и Джинни фыркнула. — Они же непроходимые тупицы! На турнирной таблице всегда были последними! Он, конечно, не ждал от неё блестящего анализа, но она-то явно была поумнее, чем все её братья вместе взятые. — Думаешь, я не знаю? В карих глазах, точно в двух чашках с горячим шоколадом, распалилось озорство. — Рон страшно фанател от них, а эти болваны всё продували и продували. Он доказывал, что игроки там на вес золота, и им просто не везёт. А мне так хотелось побесить его, что мы поспорили: если я стану их охотником, то точно выведу в лидеры. Джинни заразительно засмеялась, и Драко почти силой заставил себя сдержаться. — Мерлин, вряд ли бы их это спасло. Скорее... — Эй-эй, ты ещё не понял? Это опасная тема, Малфой. У меня осталась последняя подушка... — Да и, между прочим, неплохо бы было поделиться. Я, знаешь ли, таких прелестей лишён — угадаешь, по чьей милости? Он выразительно взглянул на простыню под головой, приподнимаясь. Джинни прищурилась, будто готовилась съязвить, но… взяла и запросто пододвинула свою подушку ближе. И вдруг всё замедлилось. Он, будто нехотя, осторожно устроился рядом, так что теперь они почти соприкасались носами. Но это почему-то не казалось неловким. Скорее — было правильным. — Удобно? — спросила она тихо, пряча глаза. — Удобно, — хрипло отозвался он. — А тебе? — Сойдёт. Они замолкли, прислушиваясь к разбушевавшейся птичьей перепалке в саду. Глаза тянуло к ней — к тени от ресниц, к пряди на лбу, к губам. В прошлый раз, когда они чуть не поцеловались, он думал, что всё дело было в вине. Или в том, что он давно не был с женщиной. Но сейчас вина не было. А голова всё равно шла кругом. — Я бы уехал… — неожиданно сказал Драко, будто мысль сама соскользнула с языка. — Ну, после школы. — Уехал? Куда? — Куда-нибудь, куда угодно. Где мою фамилию бы никто не знал. К морю... — К морю… — шепнула Джинни, медленно моргнув, убаюкиваемая его голосом. — И что бы делал? — Ничего. Пил бы кофе, читал, смотрел на воду. — С сахаром? Он рассмеялся — прямо ей в волосы. Из всего многообразия вопросов Джинни Уизли спросила: пил бы он кофе с сахаром? Она серьёзно? — Фу, конечно, нет. Просто чёрный кофе. Ну и вкусы у тебя, Уизли. — Гадость, — почти не разомкнув губ, философски заметила она. — И всё? Драко тоже прикрыл глаза, улёгся удобнее. — Ну, может, коллекционировал бы что-нибудь. — Карточки из шоколадных лягушек? — Неважно, — голос его вдруг совсем сошёл на шёпот. Бархатная темнота приятно обволакивала со всех сторон. — Всякую ерунду. Хоть разноцветные камешки. — Камешки… — отозвалась она напоследок, прежде чем окончательно провалиться в сон. Белая пена разбивалась о разноцветные камешки, облизывала золотой песок. В доме Драко Малфоя — тихо, чисто, и пахнет мылом. Он точно делает что-то руками: может, сушит травы для зелий или мастерит какие-нибудь рыболовные снасти. Пьёт свой мерзкий кофе, сидя на крыльце, прямо на ступеньках, листает пожелтевшие страницы старой книжки — и никто в этой глуши не знает его настоящего имени. От солнца кожа стала бронзовой, отчего светлые глаза и белые волосы кажутся ещё ярче. Руки загрубели, обозначились морщинки у глаз — лучики на человеческом лице. Джинни хочет так же. Гулять по щиколотку в воде, завернув джинсы, собирать ракушки или обтёсанные морем стекла. Чтобы выгоревшие волосы вились от соли, а яркие отблески на воде вечно бы слепили глаза. Она бы притворялась художницей, хотя рисовать совсем не умеет, ела бы яблоки или персики, срывая прямо с деревьев, чтобы липкий сок стекал по рукам. И никогда больше не вспоминала бы эти паршивые дни...

***

Джинни вскинулась и проснулась окончательно. Было холодно и… пусто. Пальцы почти машинально скользнули по простыне, которая давно остыла — рядом никого. Она села, недоверчиво оглядывая спальню и морщась от солнца, которое назойливо лезло сквозь плотную тёмную занавесь. Очень в духе Малфоя — взять и просто исчезнуть. От досады захотелось сразу же пойти искать его, громыхая дверьми поместья, чтобы… Чтобы что? Попросить его делать так почаще? Она отмахнулась от бескомпромиссного внутреннего голоса. Чтобы утопить его в кофе без сахара… Джинни растерянно рассматривала раскиданные по полу подушки — единственных свидетелей его пребывания здесь, не считая, конечно, её самой. Был ещё аромат — холодный и свежий, точно Драко был тут всего секунду назад, — и она со стоном опрокинулась обратно на кровать. Что вообще это было? Зачем он притащился к ней посреди ночи? Чего добивался, сидя у её кровати, точно она больна?! Или… Джинни резко вскочила, опустив ноги на ледяной пол, так что он заскрипел. Рванулась к письменному столу в углу комнаты. Присела на корточки и принялась шарить по деревянным дощечкам, разыскивая нужную выбоину. Сердце стучало быстро. Слишком быстро. Она даже на секунду зажмурилась, прежде чем осторожно приподнять тонкую пластину. Газетная вырезка была на месте — слегка помятая, с крошечным пятном чернил в углу. Рядом — маленький клочок бумаги, свернутый так, как студенты складывали записки в Хогвартсе. Почерк знакомый — неровный и малопонятный тем, кто нечасто видел каракули Невилла. Как именно он передал её — было тайной даже для самой Джинни. Тогда они только вернулись из лагеря. Пальная и взвинченная, она нащупала записку в кармане собственного пальто, когда уговаривала Хрёпу подливать хозяину Драко крововосполняющее зелье в каждую из его бутылок. Может, Сопротивлению и правда помогал кто-то в лагере? Может, Невиллу удалось преодолеть защитную магию Мэнора? Может, что-то ещё — Джинни не знала. Но если бы Драко нашёл это — всё было бы уже кончено. Она на секунду прижала свои сокровища к груди и облегчённо выдохнула, усаживаясь прямо на пол. Всё было на месте. В приступе паранойи затолкала листки поглубже, жестоко приминая их, и ещё какое-то время смотрела в крохотное тёмное пространство, убеждаясь, что ничего не видно, прежде чем расслабиться и вернуть потайную доску на место. Наверное, теперь их придётся носить при себе, чтобы не паниковать каждый гномий раз. Джинни поднялась, с ужасом замечая посреди стола чёрный конверт от Теодора Нотта — точно тот мог броситься на неё, вцепившись в горло. Его уродливый филин, больше похожий на стервятника, притащил письмо поздно, в ту же самую тревожную ночь, и нагло таращился на Джинни ещё добрые три минуты, выжидая угощения, прежде чем сорвался обратно. Не Драко. Не передал с Хрёпой. Не явился сам вместе с искалеченной Ханной. Только ей. Лично. В руки. Значит, вряд ли там было что-то важное. А может — очередная провокация, чтобы наконец добить её? Проверка: вскроет или нет? Ведь ей нельзя было получать почту. Она обошла стол, точно сточную канаву, вернулась в кровать, поджимая под себя ноги. Одеяло оказалось прохладным, будто в комнате гулял сквозняк, хотя окно было плотно закрыто. Пока она пыталась укутаться, пальцы наткнулись на что-то шуршащее. Джинни зарылась в мягкие складки, пропадая под толщей белого — с головой. Свёрток. Бумага шелестела, как осенние листья, а сверху была приколота короткая записка. В отличие от Невилла, Драко Малфой был куда прилежнее в правописании. Всего пара слов:

«Одевайся. Спускайся в сад».

Сухо. Будто перо он взял у кого-то в долг — на полсекунды. И никакого тебе: «Доброе утро, Джинни! Как спалось? Прости, что я напугал тебя ночью, а потом ушёл». Она скривилась, осторожно развернула обёртку, точно он мог подложить ей змею, и ошарашенно уставилась на содержимое — ирония судьбы в чистом виде. На неё и правда смотрела змея. Но совсем не та, которую она ожидала увидеть. Символ всей этой абсурдной жизни, кусок чужого прошлого — и частичка её собственного. Она расправила свитер на коленях, пытаясь совладать с улыбкой, потом приложила его к плечам, примеряя, и вытянулась, заглядывая в зеркало: — Нет уж, этого я точно ни за что не надену.

***

— Даже не думай об этом, — предостерегающе начала Джинни, делая нерешительный шаг вниз по ступеням крыльца. Чтобы отыскать Драко в этом огромном доме, ей понадобились два эльфа, одно словесное описание выхода к розарию, криво нарисованная Хрёпой, почти что пиратская карта и напыщенный портрет кого-то из предков Малфоев, который отругал её за разнузданный вид, а потом всё же, когда она пригрозила его сжечь, подсказал дорогу. Но… кажется, оно того стоило. Солнце било сквозь мраморные арки колоннады, касаясь лица и заливая всё тёплым, золотым светом. Первое, что она заметила, едва вышла из прохладного холла, — был старенький, но ещё весьма годный «Нимбус», который Драко удерживал в руках. Второй, такой же, бережно умостился у ближайшей колонны, очевидно ожидая новую хозяйку. Глаза Джинни жадно перескакивали с одного к другому, а в груди забилось сладостное, давно забытое предвкушение — и оно бы так и осталось согревающе-чарующим, как глинтвейн в яркий осенний денёк, если бы Драко Малфой умел держать свой язык за зубами: — Мерлин! Жаль, мой отец не видит этого. Он бы точно перестал, наконец, спонсировать слизеринскую команду по Квиддичу... Нет, зря она это всё… Никакие полёты на мётлах того не сто́ят. — Эй, ну постой же! — спохватился Драко, едва не самоиспепеляясь от негаданного счастья, заметив, как она разворачивается назад, собираясь сбежать. Быстро подкинулся, загородив путь отступления. Конечно. Он-то выглядел как завидный холостяк со страниц Ведьминого досуга: волосы чуть растрёпаны, простая льняная мантия, рукава тонкой рубашки закатаны до локтей, даже брюки — и те выглажены безупречно. И в сад полетать нарядился так, будто идёт давать интервью о своей последней благотворительной инициативе. — Ты издеваешься?! — Она крутанулась вокруг своей оси, доводя его до юмористического экстаза. — Слизеринская форма!? И не просто какая-то там форма для Квиддича — его форма. Вот только у пятнадцатилетнего Драко не было и намёка на грудь, а у Джинни этот намёк был — и он нахально задирал обтягивающий, как перчатка, свитер, обнажая бедренные косточки, так что его всё время нужно было возвращать на место. Бежевые брюки плотно прилегали к телу и всё же смотрелись сносно, но был ещё плащ, который свисал с плеч, словно пытался сожрать её целиком. — Я выгляжу… как… какая-то уродливая амфибия из второсортного зоомагазина! — Брось. Эта форма видела больше квиддичных побед, чем ты, так что красота прилагается к ней по умолчанию. Он вдруг, совсем уж по-мальчишески, покосился на её обтянутые тканью бёдра, и Джинни, вспыхнув, поспешила одёрнуть свитер вниз. — Ладно, — закатил глаза Малфой, взмахнул палочкой — и дышать ей вдруг стало гораздо легче. Свитер послушно растянулся, плащ шёлково скользнул вверх, обозначая плечи, даже носки туго зашнурованных ботинок сдвинулись по ноге — правда, брючки по-прежнему оставались узковаты. — Полетаем? — Закончив подработку портным, спросил он, будто между делом. И вдруг ужасно заинтересовался своим «Нимбусом», удерживая древко горизонтально на вытянутых пальцах, пытаясь балансировать. Джинни сначала горячо кивнула, бросилась уже было ко второй метле, как тут же остановилась. Осторожно обернулась на Малфоя, смерив его скептическим взглядом. — Почему ты это делаешь? Драко на неё не посмотрел — сгибал колени и водил рукой, стабилизируя «Нимбус». — Делаю что? Я просто захотел проветриться. — Со мной? Или вторая метла — потому что Хрёпа планировала вычистить крыльцо, и это всё... — Она оттянула свитер. — ...глупая шутка? Он прищурился от утреннего солнца и с ответом не спешил. — Не хотел видеть твой щенячий взгляд из окон Мэнора. — Значит, из жалости? — Ты хочешь полетать или нет, Уизли? Невидимый крюк тянул к оставленному «Нимбусу», но и сдаваться так просто не хотелось. Джинни хитро прищурилась: — Что, не из жалости? Драко вдруг резко убрал руку и перехватил древко в воздухе, не позволяя метле упасть. — Мы сейчас вернёмся домой! — Всё-всё, — тут же ретировалась она, подбираясь ближе к заветной цели. Потёртое, но отполированное древко привлекательно сверкнуло под вялыми лучами, пахло старым лаком и наверняка каким-нибудь дорогущим полирующим средством. Фиксура, скрепляющая прутья, немного болталась, но Джинни всё равно любовно огладила метлу, точно морду коня перед роковым боем. — Поверить не могу... — прошептала она, очертив пальцами позолоченную надпись «Нимбус 2001». Таскать мётлы братьев из сарая в Норе было весело и казалось смертельно опасным, но чистомёты и «Серебряная стрела» Билла едва ли могли действительно прокатить её с ветерком. — Что, теперь форма Слизерина не кажется тебе такой уж плохой идеей? — Драко наблюдал за ней исподтишка. Джинни хмыкнула, подумав, что, наверное, в переводе с «малфоевского» это значило «Рад за тебя!», но распознать было сложно — очень похоже на парселтанг. — Мне плевать, во что я буду одета, когда обставлю тебя, Малфой. — Мечты-мечты, — скривился он, забираясь на метлу, но уселся вальяжно, рисуясь. Откинулся назад, удерживая древко только одной рукой. — Тогда на счёт три? Джинни тут же влезла на спинку, чувствуя, как за всё это долгое время тело её отвердело и стало непослушным. В ладошках появилось до боли знакомое покалывание, а под рёбрами словно надулся сгорающий от нетерпения шарик. — На счёт три, — кивнула она. — Раз... Драко лукаво покосился на неё, она украдкой посмотрела в ответ, уже чувствуя, как напрягаются мышцы. — Два... Воздух стоял густой, влажный, как после дождя, хотя дождя не было. Поднялся лёгкий ветерок, и мётлы плавно качнулись, как лодки на воде. — Три-и-и... Драко сорвался с места так быстро, прокричав последнюю отмашку уже в воздухе, что Джинни едва не снесло порывом ветра — пришлось даже отвернуться, чтобы не наглотаться пыли. — Эй, Уизли! — Он насмешливо смотрел на неё сверху вниз, находясь довольно высоко над землёй, и ему пришлось напрягать связки, чтобы она его услышала. — На кой чёрт я дал тебе слизеринскую форму, если ты не знаешь главного правила? Джинни тяжело вздохнула, оторвала руки от древка, складывая их рупором: — Это какого?! Что ты будешь жульничать?! — Нет. На «три» уже поздно — надо взлетать на «два»! Она постаралась всем своим видом продемонстрировать, как презирает подобные методы, и, плавно оторвавшись от земли, поднялась выше, ещё и ещё — медленно, точно делала это впервые в жизни. Но это было несущественно. Джинни снова летала! Сначала неловко — тело отвыкло, но через миг — уверенно, точно вернулась давно утерянная её часть. В волосы вплёлся ветер, как игривый зверёк забрался в рукава и ворот, задёргал плащ. Мэнор внизу вдруг притворился крошечным, садовый лабиринт — детской игрушкой, а вездесущая зелень — показалась заплаткой. Мир сжался и стал маленьким. И тут же раскинулся вокруг — необъятной картиной. — Что скажешь? — Малфой так же медленно следовал за ней, наблюдая за реакцией. — Ты будешь смеяться, но я правда ужасно соскучилась по этому, Драко, — заверила она, замечая серебряную ленту реки, деревеньку недалеко от холмов и даже очертания ближайшего крупного города. Драко и правда посмеялся. Но не зло — а как-то по-дурацки хорошо, так что у неё тут же вспыхнули уши, и стало совершенно наплевать, какая на ней сейчас форма.

***

— Сюда! Он махнул рукой, указывая место, и пролетел так низко, как мог, задевая высокие травинки, распугивая греющихся в лучах ящериц и стрекоз, — Джинни, за его спиной, беспокойно охнула. Драко спешился прямо на лету — в дальнюю часть сада, немного красуясь, но не признаваясь в этом даже самому себе. Зелень здесь переходила в густой лес, а солнце опускало яркие блики в затянувшуюся водорослями воду пруда. Они носились по небу, позабыв о времени — как будто оно, не сумев их догнать, просто сдалось. Сначала всё было неторопливо и осторожно — как у детей, что учатся делать первые шаги. Но уже через десять минут, захваченные азартом, они гонялись друг за другом с головокружительной скоростью, входя в острые виражи и делая смертельные пике, пытаясь «засалить» и подчиняя стихию себе. Гравитация, устав от их нескончаемого восторга, казалось, махнула рукой, позволяя срываться в это сумасбродство и летать, как вздумается. Взлохмаченные и красные, они останавливались передохнуть, выпить вызванной чарами воды ненадолго — а потом всё начиналось сначала. — Я больше не могу! — хрипло засмеялась Джинни, спрыгивая с «Нимбуса» и с облегчением заваливаясь в траву, словно после финального свистка. Оба дышали так, точно пробежали минимум до соседнего графства и обратно. В груди всё ещё звенел воздух, сердце заходилось, а в глазах застыл нечаянно-счастливый свет. И, глядя на них, раскинувшихся в зарослях сверху, любой бы завистливо подумал, что это время стоило каждого вдоха. Драко, чувствуя прохладу, идущую от пруда, вытянул руку с палочкой, распугал сосредоточенных, полусонных лягушек, что метнулись в стороны, и притянул заклинанием целый набор: плед, несколько увесистых бутылей с водой и корзинку, которую, удивлённая их воплями Хрёпа, периодически испуганно замиравшая в кухонном оконце, успела подготовить ещё утром. Есть хотелось страшно. Малфой попытался повести себя как джентльмен: расстелить плед, устроить на нём ужин, но непослушное тело вдруг стало тяжёлым и ватным, обещая настоящее веселье на утро следующего дня. Сил на обходительность не осталось, поэтому он просто подтолкнул корзинку к Джинни. — Там… — Не… — простонала она, огороженная частоколом травинок. — Я не могу пошевелиться… — Я тоже… — Мы умрём в один день… — Поскорей бы… — Он судорожно сглотнул. — У меня в груди горит… — Так всегда… — Джинни сумела дотянуться до ближайшего бутыля и сделала несколько жадных, крупных глотков. — После долгого перерыва... Драко принял у неё воду. — Чёрт. Не помню такого с тех пор, как ушёл из Квиддича. Он заметил, как красноречиво она скривила губы, и через силу закатил глаза, хотя это тоже далось с трудом. — Какая потеря для слизеринской команды, — хихикнула Уизли, сгибая ноги в коленях и приподнимаясь на локтях, чтобы увидеть его лицо. И закатное солнце словно нарочно ударило ей в спину, вызолачивая рыжие волосы, развевавшиеся над старым, слишком тёмным, слишком неправильным для неё плащом. — Никто пока не знает, какой потрясающий маскот у нас появился, — сморщил он нос, отсалютовав ей бутылкой. Он думал, она сейчас запыхтит и насупится, но счастливо-уставшая Джинни снова рассмеялась и опять примяла траву. Теперь ни этот самый плащ, ни даже его детские ботинки совсем не выдавали, что некогда принадлежали кому-то кроме неё. К тому же, Драко не видел прежде людей, кому бы так ужасно шёл зелёный. Девушки на балах постоянно рядились в цвета Слизерина, но чаще всего оставались безликими. Джинни же была закатом, окрасившим речную воду. Он усмехнулся своим мыслям, не замечая, что она тоже наблюдает за ним, покусывая сорванную травинку. — Почему ты смеёшься? Драко едва не поперхнулся. — Давно не летал. Растерял форму, — мгновенно соврал он, добавив ей ещё сотню поводов поиздеваться. — По-моему, ты в хорошей форме. Он поставил бутылку подальше — на всякий случай — и посмотрел на неё. Долго. Будто впервые видел. Опустился рядом — и сразу почувствовал жар её тела. — Это что, комплимент? От самой Джинни Уизли? — Ну ты ведь правда хорошо летаешь. Не так хорошо, как я, конечно, но… — А-а, ясно, показалось. Небо переливалось малиновой негой, сладко пахло цветами, где-то жужжал неповоротливый шмель, у пруда затеяли песню жабы. Драко дышал этим весенним дурманом, немного пьянея, щурился на первый тонкий серп луны. Скажи ему кто, ещё год назад, что сегодня, сейчас он будет чувствовать себя таким счастливым, — он бы только посмеялся над этим безумцем. Скажи, что виновата во всём будет Джинни Уизли, — наверное, бы оскорбился. И был бы полным придурком. Он не знал, о чём думала в этот момент Джинни, но она, словно почувствовав, повернулась к нему — и окончательно сбила с толку: — Спасибо тебе. Драко немного замялся. — Да не за что. Я просто хотел посмотреть, как быстро ты избавишься от своих гриффиндорских принципов ради сиюминутной радости. Она больше не смеялась и даже не улыбнулась, хотя он рассчитывал на это. Наоборот, спрятала взгляд под пушистыми ресницами и вздохнула как-то уж слишком опечаленно — и он невольно напрягся. — У меня будет ещё одна просьба. — Ты можешь летать когда угодно, в пределах… — Драко удручённо уставился на небо, проклиная собственное сердце, что неожиданно обиженно ухнуло вниз. — Нет, я не об этом, — замотала головой Джинни, собирая в волосах мелкие травинки. — Сегодня в Торнвэйке праздник… — Где это вообще? — сразу заворчал он, но Джинни не обратила на его вопрос внимания. — Ярмарка. Родители водили нас туда каждую весну, пока мы не пошли в школу… — Джинни прикусила щёку, виновато разглядывая его лицо. — В общем… тебе вряд ли понравится, но не мог бы ты отвести меня туда? Это очень важно. Малфой скосил на неё глаза. Выглядела она так, словно пыталась объяснить, как его библиотека могла случайно сгореть. — Важно? Почему? Он вёл себя нелепо — словно ребёнок, что не желает расставаться с любимой вещицей и таскает её за собой всюду, но поделать уже ничего не мог. Слишком въедливыми оказались его прежние привычки. — Драко, пожалуйста, — необычно серьёзно попросила она, поднимаясь на локтях, без тени кокетства — скорее устало. И он едва не застонал, почувствовав, что начинает паниковать от этого её «пожалуйста». Не должны простые «пожалуйста» влиять на него таким образом. Тот, прежний Драко, который с ненавистью думал о помолвке, тот, что мелко дрожал под взглядом Беллатрисы и с облегчением вздохнул, когда война перестала требовать от него поступков, — этот разумный, осторожный, до смерти перепуганный Драко — кричал ему в ухо: Она с ума сошла? Стоит им узнать, что я позволил ей выйти из Мэнора — и нас обоих уничтожат! Но другой голос, тише, безрассуднее — тот, которому почему-то нравился её смех, тот, который гнал его в спальню Джинни по ночам, — нездорово зашептал: Она же не выходила отсюда целую вечность! Сидела как в клетке! А тут — крошечная просьба, мелочь, которую так легко можно выполнить… А Джинни… Джинни ничего не знала об этой буре. Она молчала, прикусывая щёку, и ждала. Смотрела на него этим невыносимым взглядом — полным упрямого неверия пополам с надеждой, — который так жестоко тянул из него жилы. Да чтоб тебя. Он мученически выдохнул и прикрыл глаза. — Хорошо. Она вдруг улыбнулась — медленно, мягко, как рассвет после глухой ночи, — и вместе с этой улыбкой будто невидимая тяжесть спала с её хрупких плеч. Ну вот и всё. Драко Малфой проиграл. Нет, не так. Чтобы проиграть, нужно хотя бы попытаться. А он по-пораженчески сдался почти сразу. Какой же дурак.

***

Торнвэйк провожал весну шумом, искрящимся светом фейерверков и ароматом земляничного сидра — как радушный хозяин, всё задерживающий старого друга у дверей. По кочковатым дорожкам вдоль извилистой реки с самого заката стекались волшебники и ведьмы со всех окрестных деревень. И к полуночи деревушка, обычно тихая и неприметная, превращалась в сердце старинных традиций — будто ожившая иллюстрация с пожелтевших страниц хогвартского учебника по истории магии. Центральная площадь гудела от голосов, как улей. Пёстрые шатры и торговые лавки вырастали между увитых плющом каменных коттеджей, словно грибы после дождя — то с полосатыми крышами, то с парящими в воздухе витринами. Где-то вывеска появлялась прямо над головами, из снопа разноцветных искр; какая-то пышногрудая колдунья, разодетая в средневековое платье, зазывно кричала: — Самые вкусные лисы-ириски во всей Англии! Неподалёку полтергейст, что продавал леденцы, превращался в клуб мятного дыма каждый раз, когда смущался из-за проходящей мимо пожилой леди, предлагающей купить цветы. Магические гирлянды из светлячков сплетались в арки, а заколдованные фонарики в виде солнечных маков парили над головами, переливаясь всеми оттенками весеннего золота. По углам играли небольшие музыкальные труппы — инструменты порхали в воздухе сами, а аккордеон с явным лондонским акцентом подшучивал над скрипкой из Бристоля. Дети гонялись за заколдованными пузырями, внутри которых мерцали крохотные сцены: танцующие котята, ведьмы на качелях и прыгающие дракончики. Фейерверки не гремели, а распускались медленно, как цветы в ночном небе: из каждого вспыхнувшего круга выпадали лепестки, светлячки или даже крошечные бумажные совы. И в разномастной толпе — словно вне времени — обязательно можно было увидеть чьё-то лицо, на котором вдруг вспыхивала улыбка. Усталая, неверящая и хрупкая. Как у Джинни Уизли, стоящей посреди этого безумного праздника, будто сама весна позвала её по имени. Она идеально вписывалась в это место в своём простом плащике и остроконечной шляпе — точно весь Торнвэйк создали специально к её прибытию. — Попробуй! Джинни с воодушевлением потянула его за рукав, когда на липкий прилавок перед ними выставили пару пинт с жвачно-розовой пенящейся жидкостью. Его походная мантия моментально впитала в себя ядерно-клубничный аромат. — Это лучший ягодный эль на свете! Когда родителям удавалось выкроить пару сиклей на развлечения, мы с Роном тратили на него все деньги… Драко недоверчиво покосился на газированный напиток, раздумывая про себя, из чего же его делают, раз он стоит меньше, чем чистка обуви у «Дырявого котла», — пока угрожающего вида бородатый бармен-здоровяк нарочито медленно отсчитывал ему сдачу. Если здесь настоящие ягоды, то даже страшно подумать, что входит в состав пресловутых таинственных «лис-ирисок». — Знаешь, я как-то… внезапно осознал, что у меня аллергия на… всё, что здесь есть, — отозвался Драко, подбирая полы плаща, чтобы не запачкать, когда они двинулись вглубь ярмарочных рядов. — Нет у тебя никакой аллергии, — обернулась она, прищурив тёпло-карие глаза и демонстративно отпила из своего стакана, так что губы у неё сразу стали ярче. — Видишь? И я даже не упала замертво… — Ну, твой желудок точно покрепче моего. — Он поднёс пинту к носу и поморщился, но всё же отпил. — Проклятье… — Малфой округлил глаза. — Эль действительно хорош! — Ну вот, и совсем не больно. Фыркнула Джинни, подхватывая его за руку и утаскивая всё дальше. Ветер трепал её волосы, рассыпая рыжие пряди по плечам, и в их изгибах застревал огоньковый свет. Она то и дело восторженно замирала, как дитя, указывая то на одну диковинку, то на другую, пытаясь разглядеть за его напускным ворчанием хоть какой-то интерес. — О! Я обожала эту карусель в детстве! Не знала, что она ещё работает… — кивала Джинни на что-то мельтешащее и цветное, куда стремились попасть все существа, не доходящие Драко и до колена, в радиусе нескольких ярдов. — А это домик мадам Пиф… — отметила она очередную каменную развалюху. — Она гадает на любовь, говорят, всегда сбывается. И тут же: — Ой, только посмотри, а там можно погладить низлов! Но ни низлы, ни гадалки его совершенно не привлекали. Злополучная карусель, от которой, учитывая почтенный возраст последней, Драко пришлось буквально оттаскивать упрямую Уизли, откровенно пугала своим металлическим скрежетом. За это ему пришлось согласиться попробовать ещё и терновый эль — символ деревушки, который оказался не таким вкусным, как первый. Он не знал, как так вышло, но в какой-то момент вовсе перестал смотреть на праздник, на светящиеся фонарики, на бесконечные ряды безделушек — и начал смотреть только на Джинни. Пока, внезапно, лабиринты развлечений не закончились, и они не ушли с обезумевшей площади, оказавшись на пустынной ночной улочке, с двух сторон окружённой стеной из домишек. — А теперь куда? — покорно шагая за ней по деревенской тропке, ведомый за руку, как ребёнок, Драко озирался по сторонам. — Увидишь, — заговорчески произнесла она, оглянулась и улыбнулась. — Скоро начнётся лучшая часть… — Не пугай меня, — он вытянул шею, пытаясь разглядеть, что там впереди, но едва они поднялись на одинокий, допотопный каменный мостик над мелкой речкой, как Джинни остановилась. — Пришли, — объявила она, отпуская его и устраиваясь прямо на покатом бортике, скрестив худые ноги в лодыжках. — И что здесь? — распалённое суетой и шумом сердце раздражённо звякнуло: вокруг стояла спокойная ночь, и не было совершенно ничего выдающегося. Едва они трансгрессировали под старый дуб в Корнуолле, как она, только придя в себя после путешествия, без остановки болтала, как сильно любила это место в детстве — а теперь даже не смотрела в сторону ярмарки. — Немного терпения, Драко, — деланно назидательным тоном произнесла Джинни, вглядываясь в темноту за его спиной. Он тоже обернулся: унылый пейзаж ночной деревушки и… всё? Лишь вода журчала, разбиваясь между корней прибрежных деревьев и кувшинок. Но делать было нечего, и Малфой, немного постояв посреди мостика, всё же прислонился к бортику рядом с ней, скрещивая на груди руки. — Нет. Серьёзно. Чего мы… Договорить он не успел. В небе над рекой один за другим вспыхнули светлячковые огоньки — но это были не обычные светлячки, а крошечные заколдованные существа, похожие на миниатюрных фей. Каждая несла с собой маленький светящийся шар — застывшее мгновение, обычно собираемое в Омутах Памяти, но здесь заключённое в цветные сферы. Они взмывали над водой, и в небе вспыхивали сцены: кто-то взлетает на метле, чей-то старенький домик с зелёной черепицей среди кустов сирени, первые шаги малыша, вспышка молнии над морем, поцелуй на вокзале, студенты Хогвартса с усами от сливочного пива, пожилая пара в парке... Будто сама магия решила отразить всё самое тёплое, что прячется у людей на душе. — Это… — начал Драко, и не смог закончить. Горящий камин в заснеженном доме, мальчишка, читающий первое письмо из Хогвартса, молодая невеста у алтаря, победа в матче по квиддичу, пикник на берегу озера, мужчина с цветами под балконом любимой… Он смотрел, не дыша: проекции отражались в водной глади, танцуя в лунном свете. Над их головами плыли воспоминания незнакомцев — но всё это не казалось сейчас чужим. Он чувствовал, как тишина здесь не пугает, а лечит. — Они появляются только в ночь праздника, — прошептала Джинни. — Всё остальное время — просто пустой мост и тёмная вода. Он посмотрел на неё — рыжая прядь упала ей на щёку, и мягкие губы чуть тронула улыбка. — Это… очень… красиво, — сказал он, будто впервые за день — честно. Лучше придумать ничего не смог. Ни язвительного комментария, ни нелепого замечания, чтобы спрятаться за ними от всего, что разом влезло ему под кожу. — Я же говорила, — она улыбнулась, соскакивая с места. — Доверяй мне почаще… Джинни посмотрела в ответ, но больше не улыбалась. Свет отражался в её глазах, окрашивал волосы, играл на скулах. И вдруг всё стало просто и понятно. Создано, решено и задумано ещё за тысячу лет до какого-то там Драко Малфоя и задолго до неизвестной Джинни Уизли. Слизерин, Гриффиндор, абсурдный конфликт их миров — вся их невозможность вдруг обратилась в блажь, дымовую завесу, не больше. Потому что в следующее мгновение она шагнула к нему — и поцеловала. Разноцветные кляксы фейерверков, шум на ярмарочной площади, поднявшийся ветер, родословная, чистая кровь, даже собственное имя — всё исчезло и со звоном стёрлось, когда тёплые губы осторожно коснулись его. Остался только этот миг, не требующий обещаний — огонь, зажжённый в тёмной бездне. Он понял, что больше не хочет держать оборону. Не здесь. Не с ней. Как будто кто-то открыл люк в грудной клетке и выпустил наружу всё: сдержанные слова, нелепые страхи, странную нежность, которые он так долго хранил будто под толщей льда. — Драко… — Джинни вдруг оторвалась от него, отпрыгнула на полшага, зажимая рот руками в перчатках, и потому прозвучала тихо: — Я… вот чёрт… прос… Договорить она не успела: он быстро сцапал её обратно, ухватившись за талию, заглушая окончание фразы. Уверенно и решительно, совсем не спрашивая разрешения, жадно углубил поцелуй, так что все чувства и ощущения сосредоточились в этот миг на губах, а по коже прошёлся электрический разряд. Несколько долгих, болезненно-сладких мгновений: пальцы путаются в светлых волосах, он обнимает её так, словно хочет, чтобы они растворились друг в друге; в небе — безмолвный салют, а мир катится в чёртову пропасть. — Драко… — страшно испугалась Джинни, всё ещё обнимая его за шею. — Мы… нам… — Мы же женаты, — лукаво свёл брови он, веселясь от того, какие у неё большие и взволнованные глаза. — Ну да… но это… мы ведь… это ведь неправильно… — Да, очень неправильно, — картинно согласился он — и прильнул снова. А дальше — безумие, туман, ночь. И они целуются так, будто ни одна другая жизнь — ни до, ни после — им уже не понадобится.

***

— Да он погнался за нами прямо по пятому этажу, и ему было совершенно наплевать, из Инспекционной мы дружины или нет! Джинни рассмеялась, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы. Она сидела на тяжёлом дубовом стуле у дальней стены паба, а напротив — Драко Малфой, который, с ума можно сойти, вдруг взял и выдал полдюжины весёлых историй о своей нелёгкой школьной жизни. Закопчённые балки в «Терновом сне» тянулись под потолком, как рёбра уставшего зверя, по стенам плясали тени, а в огромном камине догорали багровые поленья, потрескивая, будто рассказывали древнюю легенду. На одной из балок уютно устроилась тряпичная кукла в ведьминской шляпе — вроде той, что была на Джинни. Маги называли её Пьяной Гвен, и все клялись, что если она покачнётся — тебя ждёт неделя похмелья. Но сейчас кукла спокойно себе дремала, вдыхая аромат печёных груш и дыма, слушая, как легко текла их беседа. Джинни отчего-то решила, что после тех поцелуев на мосту Драко точно закроется, а она будет страшно смущаться, и весь путь до дома окажется убийственно неловким. Но всё будто перевернулось с ног на голову. Да, она и правда сначала не могла поднять на него глаз, но сам Малфой точно очнулся после долгого сна. Он не стесняясь брал её за руку, а ещё согласился снова пройтись между торговых рядов — хоть и шутил небрежно, со скепсисом, но потом вдруг, почти испуганно, бросал взгляд на её лицо, как бы проверяя — не перегнул ли? Темы для разговоров всё не заканчивались, и они, точно приняв какой-то вызов, перебирали их без разбора — от старых школьных суеверий до нелепых семейных прозвищ. Иногда она ловила себя на том, что просто сидит и смотрит. Вслушивается в его голос, как в приятную мелодию, всматривается в мелочи — вроде того, как он обхватывает кружку, полностью капитулируя перед земляничным элем, или как поднимает брови, когда начинает смеяться. И не могла поверить. Как вообще можно в такое поверить? Что они — здесь, вот так, вместе… — Что? — спросил он, поймав её взгляд, когда пышногрудая официантка, которая носилась вокруг Малфоя кругами, точно её звала аристократическая кровь, подлила ему ещё, проигнорировав пинту Джинни. — Ничего, — ответила она, чувствуя, как под его серыми глазами жар снова выцветает на щеках. Джинни стыдливо усмехнулась. — Просто… это так странно. — Странно? — Он встал со своего места и бесцеремонно перетащил стул ближе, скрипнув по полу. — Это? — Он указал на себя, потом на неё, и потянул за ножку её стула. И вдруг они оказались в дюйме друг от друга. Так близко, что их колени соприкоснулись. Так близко, что она слышала его дыхание. Теперь ей почему-то всё время хотелось к нему прикасаться. Без всякого подтекста, без поцелуев — просто касаться. Держать за руку, чуть дотрагиваться до плеча, как сейчас, ощущая его тепло, как защиту. В этом вечере — да и в целом дне, с самого его начала — была какая-то зыбкость, какая-то хрупкость миража, будто она могла моргнуть — и всё, Драко исчез бы в тени, растворился в дыму тернового паба. — Ты имеешь в виду, что странно сидеть в пабе с парнем, который был твоим лютым кошмаром в Хогвартсе? — Он поиграл бровями, а голос его превратился в шёпот. — Ты что, видел где-то здесь Пивза? — посмеялась Джинни. — Справедливо, — с умудрённым видом кивнул он, отпивая эля. — Но я имела в виду: странно, как будто я тебя совсем не знала. Драко склонился ближе, словно боялся упустить что-то. Очень близко, и всё равно недостаточно: — Ну а теперь? Она не ответила сразу, пытаясь спрятать своё смущение и забывая о том, что у неё наверняка всё написано на лице. — Теперь жалею, что не увидела этого раньше. Он смотрел на неё так, будто всё вокруг исчезло. Будто даже шум паба — голоса, гогот, стук кружек о стол — стал тише. Выпрямился, зардевшись, провёл рукой по волосам, потом снова посмотрел на неё. Его голос стал едва слышен: — А мне вот совсем не жаль. — Почему это? — Потому что, может быть, раньше ничего и не было. Она вдруг не удержалась и снова его поцеловала — крепко и требовательно, так что старушка за соседним столиком вдруг начала озираться и вздыхать, а пышногрудая официантка застыла с двумя кружками в руках, раскрыв рот, когда выходила из кухни. — Чёрт, я совсем не знаю, как это делать… — призналась Джинни, когда заметила, как все на них косятся, и поёрзала на стуле. — Тебя-то наверняка учили — никаких нежностей на публике и всё такое… Немного захмелевший от её пыла, Драко запоздало кивнул, но будто слабо понимал, что она имеет в виду, а когда всё же заметил — только фыркнул: — Наплевать. Мне всё равно. Может, мы молодожёны или один из нас смертельно болен? — Или не умеет держать себя в... И именно в этот момент часовая башня пробила дважды. Протяжный дзынь широко прокатился по округе, и Джинни было подумала, что часы наверняка отключают, когда в Торнвэйке заканчивается ярмарка, но всё же пожалела тех, кто уже улёгся спать. А потом широко распахнула глаза и поняла: — Два? Уже два часа? — Она оглянулась на дверь, а потом снова на Драко, так резко, что её волосы бросило ему в лицо. — Если верить моим ушам, то да. А что? Детское время кончилось, тебе уже пора спать? — Да. — Она приподнялась, разыскивая что-то в воздухе — слова, оправдания, какие-то спасительные мысли. — То есть нет… нет. Я… я совсем забыла. Мне нужно… кое-что докупить. Пока ярмарка ещё открыта. Я совсем забыла… — Она вскочила так быстро, что было совершенно чуждо этой уютной тишине. — Мне нужно идти. — Сейчас? — Он недоумённо вглядывался в её лицо и тоже приподнялся. — Тогда идём вместе. — Нет, — отрывисто сказала Джинни. — Не надо, это совсем не обязательно. Я мигом. Драко свёл брови, словно чувствовал подвох, но пока ещё улыбался: — Боюсь, если ты оставишь меня так, все эти люди решат, что я очень плохо целуюсь. Джинни прыснула, но как-то отстранённо, задвигая стул поглубже: — Или… я вдруг осознала, что ты слишком хорош для меня. Какое-то время он смотрел на неё, наблюдая за тем, как она суетливо двигается, но всё же сказал: — Ладно. Я буду здесь. — Я скоро. Не скучай, — бросила она на прощание, уже на улице понимая, что в последний момент он напомнил ей про оставленный на соседнем стуле плащ.

***

Обхватив себя руками, Джинни вырвалась из продолжавшегося празднества на площади, свернула между рядом колышков забора у коттеджей направо, миновала злосчастную часовню и прибавила шаг, слыша, как каблуки стучат по брусчатке. В этой части Торнвэйка стояла тишина. Но не та уютная, что окутывает волшебные деревеньки под Рождество, а настороженная и цепкая. Как будто сам воздух затаился от напряжения. Как будто за каждым поворотом улицы кто-то стоял, не двигаясь, наблюдая. В школьные годы у Невилла Лонгботтома совсем не было друзей. Над ним посмеивались даже соседки Джинни по спальне, но маленькая она, запутанная в собственных чувствах и уставшая от давления Тома из дневника, нашла в нём какое-никакое утешение. И добросердечный, до неприличия наивный Невилл быстро стал её близким другом. Она не рассказывала ему о своих тяготах, как могла бы рассказать Гарри, не обсуждала сердечные терзания, как позже с Гермионой, даже не была способна позлиться на него от души, как злилась, например, на Рона и остальных братьев порой. Но с ним всегда можно было обсудить, например, ярмарку в Торнвэйке, которую организовывали ещё в молодости их родители и где они оба имели счастье побывать. — Знаешь, сколько ступеней в развалинах замка Торн-хаус? — однажды сказал он ей, в один особенно тяжёлый день, когда пытался отвлечь беседой. — И сколько же? — Четыреста двадцать семь и одна полуразрушенная. — И вдруг, осознав, как это странно звучит, поспешил объясниться: — Бабушка просто тогда встретила знакомую... Дальше Джинни не слушала. Это было последнее, что она запомнила в тот яркий июньский день во дворе Хогвартса. После этого её позвал дневник. А теперь она страстно надеялась, что Невилл не заставит её преодолевать все эти четыреста ступеней. Небо плотно заволокло тучами, и в слабом свете луны торнвэйская башня казалась исполином, наблюдающим за бегущей девушкой с тысячелетним молчанием. Она знала путь. Он давно был у неё в голове. Старинная тропа, вьющаяся мимо заброшенного яблоневого сада, который цвёл белым, и изгороди из шиповника, за которой начиналась забытая земля. В том детстве, которое вспоминалось: она, Рон и близнецы обшарили тут всё. За дёрном и древним рвом вырастали руины Торн-Хауса. Гигантские блоки, оплетённые мхом, полуразрушенные арки, где местами виднелись барельефы — змея, охватывающая крест, и чёрный шип, пробивающий корону. Маглы этого места никогда не видели. Маги — старались и не приближаться вовсе. Только мелкоту сюда тянуло, точно магнитом. Поговаривали, что здесь когда-то обитал предавший короля Артура рыцарь Мордред. И здесь же, у стен замка, пал от его руки. Джинни остановилась, тяжело дыша. Пальцы дрожали. От холода или от тревоги — она не знала. И всё же шагнула. Под грохот ветра и скрип хруста каменной крошки под ногами она влетела в то, что когда-то было главным холлом замка. Раньше здесь вершились суды, приносились клятвы, устраивались пиры. Теперь — лишь пустота, завядшие лепестки яблоневых цветов, пыль и отголоски магии, такой старой, что Дамблдор рядом с ней показался бы ребёнком. Джинни замерла в ожидании, прислушиваясь. Продуваемые всеми ветрами руины скорбно замолчали, ожидая её дальнейших действий. Как вдруг... — Джинни?! — Этот голос... Она развернулась, не понимая из-за эха, откуда её окликнули. — Джинни! Безрассудно загремели чьи-то шаги, загрохотали стены, точно собираясь сложиться, как карточный домик, а через секунду чьи-то руки вдруг подхватили её, пусть и с трудом, но обняли, закружили, так что всё побежало перед глазами. Она дёрнулась и отпрянула, вставая на ноги, а когда наконец разглядела его, едва сдержала порыв завизжать от ужаса. С чёрной повязкой на глазу, с изломанной линией переносицы и ярко-алым шрамом на лбу, в виде молнии, на неё счастливо смотрел Дин Томас. — Джинни... — Его вовсе не смутила её реакция и даже выражение лица, исказившееся страхом и отвращением. Кажется, к этому он уже привык. К тому же был так рад видеть её, что снова ухватился за её руку, не веря единственному глазу. — Джинни... ты... бог мой! Он снова прижал её к себе — так крепко, что затрещали рёбра. — Д-Дин? — Она неловко обхватила его худое тело руками, как ребёнок, которого заставили обнимать незнакомую тётушку. — Я! Это я! — Улыбка не сходила с пухлых губ, когда он отстранился. — Н-не понимаю... Голова у неё кружилась, и дышать вдруг стало ужасно трудно. Ветер закружил лепестки яблони. — Ты спасла меня... — горячо зашептал он. — С хризантемами, помнишь? Ну?! — Да, я... — Джинни замотала головой, пытаясь собраться. — Просто... не верится... — Я так хотел тебя увидеть, что уговорил Невилла взять меня на вылазку! — Он кивнул куда-то в темноту, и она только сейчас сумела разглядеть, между полуразрушенных колонн, крупную фигуру молчаливого Вуда, а рядом — ещё одну, сильно ниже — Денниса. — Нев, ты только глянь на неё! — Обратился Томас к самой дальней тени. — Будто и не было этого года, бог мой... — И снова объятия и даже лёгкий поцелуй в макушку. — Как же я хотел тебя увидеть, Джин! — Не тешь себя надеждой, Томас, — Деннис, похожий на лягушонка, скривил широкий рот, выходя на свет. — Мадам Малфой… замужем. — Деннис! — Одернул его Оливер, на ходу кивнув Джинни. — Ох, точно! Этот ублюдок здесь? Он тебя трогал?! — Дин вдруг вытянул её руки, будто ища отпечатки пальцев Драко на её теле. — Как он, кстати? — не унимался Криви. — Жив-здоров? — Твоими молитвами, — выдавила она, даже не глядя в его сторону, и мальчишка беззвучно рассмеялся. А Дин, тем временем, совсем не понимал, почему всё так изменилось: — Вы чего? — оглядел он своих спутников, что встали по кругу, будто она могла сбежать. — Это же... Джинни! Наша Джинни! Да что с вами со всеми!? Только взгляните на нас: мы, чёрт возьми, живы! — Ты прав, Дин, — наконец подал голос Невилл. Он выглянул из-за разрушенной стены, махнул кому-то рукой и маленькая бесшумная тень скользнула внутрь. — Мы пока ещё живы. Взмахнув пушистыми тёмными волосами, тень вскочила с метлы, и Джинни легко узнала Ромильду Вейн, которая училась на курс младше. — Привет! — Улыбнулась она Уизли, и, кажется, даже искренне обрадовалась, но тут же обратилась к Невиллу: — Там всё чисто, больше никого. — Всё ещё не доверяете мне? Даже после Обета? — Джинни сузила глаза. — Обета?! — опередил Дин Криви, который уже раскрыл рот. — Нет, о чём ты вообще говоришь? Ты — настоящая героиня. Если бы не ты, я, Кэти, Терри Бут и ещё куча народа сгорели бы заживо в лагере! Все хотят тебя увидеть — ещё замучаешься принимать благодарности. А это — всего лишь мера предосторожности. — Предосторожности? — процедил Деннис. — Ага. А каково это — героине спать на мягком матрасе, под боком у Малфоя, пока мы протираем задницы в палатках, в лесу? — А что, хочешь поменяться местами? — зыркнула на него Джинни. Но и этого было достаточно — Дин Томас, что стоял ссутулив спину, чтобы лучше разглядеть её, распрямился во весь свой исполинский рост. — Заткнись, Деннис! Она каждый день по лезвию ножа ходит! Сам-то ты что сделал? — Не попал в плен, защищая одну ветреную девчонку, как полный мудак! — вдруг сорвался Криви и напоролся на предусмотрительно выставленную руку Оливера. — А ну, повтори?! — Хватит, — устало вздохнул Невилл, и все вдруг странным образом замолчали. Он шагнул вперёд и встал прямо напротив Джинни, так что с какой стороны ни взгляни — можно было разглядеть жуткие шрамы на его лице, выхваченные лунным светом. — Наш человек рассказал, что тебя допрашивали, — голубые глаза пронизывающе изучали только её. — Это было… храбро. — Вот и я говорю — она умница, — кивнул Дин. — С ней дело точно пойдёт быстрее… Губы Невилла дёрнулись, будто ему на мгновение стало больно, и мышцы Джинни вдруг натянулись, как расправленные пружины. — Что за дело? Взгляд перебегал с одного лица на другое, но никто не торопился с ответом. — Ты не рассказал ей? — Томас обомлел, округлив здоровый глаз. — Всему своё время, Дин. А пока, можешь оставить нас ненадолго? Невилл кивнул остальным, и ребята, скучковавшись, один за другим бесшумно выскользнули в расщелину в стене. Томас, поколебавшись немного, улыбнулся ей напоследок, скользнув шершавыми пальцами по её руке, и всё же удалился следом. Какое-то время в руинах царила щемящая тишина, и только ветер, забивавшийся в углы, пытался её нарушить. — Не думал, что ты вспомнишь мою детскую болтовню. — Ну, мы оба тут бывали, так что сопоставить факты не составило большого труда, — Джинни стало зябко, и она снова обхватила себя руками. Взрослый, измотанный незнакомец грустно усмехнулся. — Ты уже и говоришь, как они… как Пожиратели. Жгучая обида остро саданула по сердцу, отозвавшись болью под лопатками. Глаза Джинни сверкнули в темноте. — А твой несовершеннолетний убийца никого тебе не напоминает? — Она мотнула головой в сторону расщелины. — Ещё год-другой — и бедной Беллатрисе придётся выходить на пенсию. Невилл хрипло рассмеялся и вытянул из смятой пачки папиросу, но прикуривать не спешил. — Обещаю, впредь Деннис будет держать себя в руках. — Что за дело, Невилл? — переутомлённая за долгий день, Джинни смежила веки. Ей вдруг очень захотелось снова почувствовать оживлённый пульс паба, тепло взгляда Драко и то, как уютно звучит его голос, когда он вдруг зовёт её по имени. К счастью, Лонгботтом не стал затягивать с ответом: — Совсем скоро тебя и остальных чистокровок Поттера отправят в Хогвартс. Джинни замерла, распахнув глаза. — Детали мне неизвестны, но важно, что в Хогвартсе осталась нужная нам вещь. — Это и есть… «дело»? — Она изобразила в воздухе кавычки. — Доставить что-то из Хогвартса? — Не просто что-то, Джинни, — Невилл поджал губы, и она сразу поняла, что разговор предстоит не из приятных. — Ты помнишь, как поймали Рона и Гермиону? — Они были в подземельях… — Джинни нахмурилась, перелистывая изодранные воспоминания. — Должны были найти что-то, какую-то… На этом моменте он её прервал, горестно замотав головой. — Они хотели уничтожить один из его крестражей — чашу Пенелопы Пуффендуй. Для этого им нужно было попасть в Тайную комнату, но они не добрались до неё. Нотт впустил в замок Пожирателей. Джинни судорожно сглотнула. Со смерти Фреда, Рона и Гермионы тянулась вереница леденящих душу потерь. — Значит… — Она больно прикусила щёку, пытаясь переключиться с одной пытки на другую. — Он жив, потому что Рон и Гермиона не успели уничтожить последний крестраж? Невилл смотрел на неё, не отводя взгляда, пару секунд. О чём он в тот момент думал — догадаться было сложно. В итоге он так и не ответил на вопрос. — Рон спрятал чашу Пуффендуй, когда они пытались скрыться. Но, разумеется, он отыскал крестраж после битвы. — Но если чаша найдена, что за вещь осталась в Хогвартсе? — Та… — Невилл опустил взгляд, всё ещё крутя папиросу в руках. — Что сможет уничтожить любой крестраж.

***

Дом вспыхнул в вихре растянутых теней и полосок света, точно поглотил их с головой, и в следующий миг земля под ногами хрустнула влажным гравием — они стояли у калитки Мэнора. Воздух в Уилтшире был гуще, чем в Торнвэйке: холоднее, тяжелее, будто настоян на грозе и лепестках роз. Он обволакивал, врезался в кожу, тянул за собой что-то неотвратимое. Джинни пошатнулась — трансгрессия резанула живот тошнотой, и ей пришлось ухватиться за изгородь. Рука Драко, которая ещё секунду назад крепко держала её за талию, исчезла, точно её там никогда и не было. Едва она вернулась в паб, как сразу же почувствовала — всё изменилось. Будто кто-то щёлкнул пальцами — и всё тепло испарилось, словно даже солнце больше никогда не должно было подниматься. Драко молчал. Он шёл рядом, как тень, не глядя на неё, не прикасаясь — словно движение между ними стало механическим, отработанным, как раньше, как у чужих. Плечи его снова приобрели ту самую остроугольную настороженность, в которой она узнала прежнего Малфоя. Он сделал шаг в сторону Мэнора. Потом ещё. — Драко? — голос едва тронул ночную тишину. Драко не обернулся. Просто пошёл к дому — резко и быстро. — Постой... — Она засеменила следом, догоняя. — Что… что случилось? Молчание. — Куда ты идёшь?! Что происходит?! — В библиотеку, — глухо сказал он. И едва они оказались в доме, он не замедлил шаг, не сбросил мантию — просто прошёл через гостиную, углубляясь в темнеющие коридоры. Джинни, которую всё ещё мутило от трансгрессии, шагала за ним. — Что не так?! — Он не остановился, и Джинни вмиг закипела, точно котёл, оставленный на огне. — Чёрт возьми, Малфой! Я что, должна гоняться за тобой по всему дому?! — Не гоняйся, — бросил он, чуть дёрнув плечами. И Джинни, в отчаянии, тут же сменила гнев на мольбу: — Драко, ну куда ты?.. Объясни хотя бы, что случилось, пожалуйста… — Глаза её лихорадочно бегали, пытаясь разглядеть в его натянутой спине намёк на какую-то реакцию. — Я прошу тебя! Малфой замер, точно она метнула в него дротик, но оглядываться не стал. — Всё в порядке, Джинни. Просто... у каждого из нас, оказывается, свои секреты. Не так ли? Она замерла, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. — О чём это ты? Драко, наконец, посмотрел на неё. Его глаза показались ужасно яркими, металлически-серебристыми от ярости, но голос всё ещё был спокоен. — А ты не знаешь? Проверь в подкладке перчаток. Липкий холод медленно обвил позвоночник, заливая его свинцом. — Ты... ты… — Она осеклась, стараясь скрыть дрожь. Он усмехнулся одной стороной губ. — Это... Я могу... — Джинни мотнула головой. — Послушай, я знаю, как это выглядит, но... — Да, я уже понял. Не утруждай себя объяснениями. Правда, — сказал Малфой, сощурившись на арку за её спиной. — Тебе просто нужен был сопровождающий в Торнвэйк — ведь одна ты бы не пошла. Джинни не поняла, как, но картинка вдруг помутнела, и глаза страшно защипало. — Не говори так... — И повезло, что тебе подвернулся я, верно? — Драко тяжело сглотнул, не обратив внимания на её мольбу. — С Ноттом бы наверняка пришлось договариваться по-другому. Но уверен — даже тут ты бы справилась просто блестяще. Ты отличный солдат, Джинни... — Он отступил, возвращаясь к своему маршруту. — ...И просто великолепная актриса. Горло сдавили горючие слёзы. Она вдруг пришла в такой ужас, что уже не могла сдержаться: глаза полнились солёной влагой, и та горячо тянулась по щекам. — Драко! — голос задрожал, разносясь по многочисленным коридорам молебным эхом, а Джинни всё равно бросилась за ним. — Я не прит... Но библиотечная дверь беспощадно шарахнула о каменную арку, ветром взъерошив её волосы. — Драко! — забарабанила Джинни по дереву кулаками, давясь рыданиями. С той стороны что-то грохнуло и задребезжало, кто-то со свистом рассёк палочкой воздух. А потом всё резко смолкло. Будто захлопнули гроб. — П-послушай, это не то, что ты д-думаешь! Драко? Драко! — Она от души пнула злосчастную дверь и снова принялась стучать, не жалея рук. — Малфой! Просто выслушай меня! Из библиотеки не было слышно ни звука. Она осталась одна. Коридор вытянулся перед ней пустой и чужой, как будто стёрлись все маршруты, кроме этого — вниз, к полу. Джинни медленно сползла по холодной стене и бессильно накрыла лицо ладонями. Каждое движение отзывалось глухой, пустой ломотой — словно что-то внутри неё разбилось и осыпалось, как старая глина, покрытая сетью невидимых трещин. Сколько она просидела так, запустив пальцы в спутанные волосы — никто не знал. Мир за высокими, аквариумными окнами успел выдохнуть ночь. Рассвет потянулся вдоль самшитовой изгороди прозрачной вуалью тумана. Не пели птицы, не стрекотали сверчки, даже вечно воюющие друг с другом портреты в этой части поместья вежливо замолчали, точно испытывая к ней жалость. А потом дверная ручка холодно щёлкнула. Драко снял охранные чары и открыл дверь — не торопясь, машинально, как после долгого одиночества. И только теперь, наконец, заметил её. Что-то похожее на растерянность отрывисто промелькнуло в его лице, но он тут же спрятал это за выученной, безукоризненно-холодной маской. Он прикрыл дверь за спиной и медленно опустился перед ней на корточки, упрямо направляя взгляд в сторону. — Иди спать, Джинни, — произнёс он хриплым полушёпотом. — Я не сдвинусь с места, пока ты не выслушаешь меня, — отрезала она, поднимая на него красные, полные решимости глаза. Драко выдохнул через нос, устало помотал головой и поднялся. Джинни ожидала, что он скажет что-то резкое. Что уйдёт. Что вызовет Хрёпу и велит оттащить её в Западное крыло. Но он… просто обошёл её и тоже сполз по стене, опускаясь рядом. Стало немного легче. От двери тянуло прохладой — похоже, в библиотеке гулял сквозняк, и Джинни посетила страшная догадка. Он ведь не… Девушка потянулась к двери, толкнула её — и та послушно распахнулась, продемонстрировав ей стены из книг, скинутые со стола пергаменты и открытое окно, за которым виднелась самшитовая изгородь, тонувшая в утреннем тумане. Отправил сову... — Ты… ты написал кому-то? — Я вроде должен был слушать, а не отвечать на твои вопросы, — скривился Малфой, откидывая голову на холодный камень и прикрывая глаза. — Драко… кому ты отправил письмо?! — не помня себя, зашептала Джинни. Он порывисто повернулся к ней, мстительно сощурившись. — Долохову. Джинни прожгла его взглядом — колючий шарик внутри осоколочно впился в плоть. — Зачем ты так? Он секунду смотрел на неё, а потом дёрнул бровью, возвращаясь в прежнее положение. — Письмо не имеет к тебе отношения. Он узнавал обо мне у отца. Я хочу знать для чего. — Что? — Джинни оторопело уставилась на его профиль. — Узнавал?! Он же… псих! Почти как Беллатриса! Он подозревает тебя в чём-то? Драко странно посмотрел на неё — как на человека, который не может сложить два и два. Словно она искала чёрную кошку в белой комнате, хотя та уже сидела у неё на коленях. — Какое тебе до этого дело? И можешь объяснить мне, почему я сижу рядом с тобой на полу и не слышу никаких объяснений, на которых ты так настаивала, вместо того чтобы пойти и лечь спать?! — вспыхнул он. И Джинни тоже почувствовала, как в ней клубится пылающий гнев. — Если бы ты не хлопал дверьми в очередном приступе жалости к себе, мы бы не оказались на этом чёртовом полу! — А может быть, не используй ты меня как идиота — у меня бы и не было этих приступов! "Доверяй мне почаще!" — покривлялся он. — Очень умно! Не думал, что ты будешь настолько изобретательна в своих шпионских играх! — Не веди себя как говнюк! Я не обманывала тебя! Ясно?! — закричала вдруг она, так звонко, что её голос, как запущенный в стекло молоток, прошёлся эхом по стенам. В углу коридора пожилая колдунья с гофрированным воротником на портрете вдруг подпрыгнула и поспешила спрятаться на ближайшей картине с хвойным лесом, откуда беспокойно разлетелись птицы. Тяжело дыша, они долго буравили друг друга взглядами — и оба упрямо молчали. Так что воздух между ними заискрил. — Но ты прав, — сипло продолжила она, чувствуя, что её всё ещё колотит от злости. — Я тебя использовала, чтобы попасть на эту дурацкую ярмарку. Доволен? Драко язвительно усмехнулся. — И ради чего же я был удостоен такой чести? Наверное, твой гриффиндорский дружок спланировал минимум конец света? — Я не могу тебе сказать! Но поцеловала я тебя, потому что захотела! А ты... Она резко вскочила с места, чувствуя себя ужасно глупо. — ...ты… — Ну? — Он медленно поднялся, стискивая зубы и прибивая к ней свой напористый взгляд. — Ты… избалованный, капризный, обидчивый... — Доверчивый, — добавил Малфой от себя, подняв брови. — Изворотливый! — отрезала она. — Дурак. На секунду оба замерли. Она смотрела ему в глаза — вымотанная, опустошённая, растрёпанная, будто побывала в эпицентре шторма. А потом вся ссора вдруг оборвалась. Драко шагнул вперёд, схватил её в охапку и поцеловал — порывисто, яростно, как в последний раз. Будто пытался заткнуть им обоим рты. Но она не отстранилась. Потому что за этой яростью пряталось что-то страшно хрупкое. И Джинни отчётливо это чувствовала.