Когда молчат Фениксы.

…тело вспыхивает мгновенно. Студёная речная вода не спасает от зависшего над ними полуденного марева. Лето печёт, пышет, пахнет скошенной травой и перезрелыми персиками. Они остаются на берегу, прижимаясь обнажёнными, ещё влажными спинами к шершавому стволу раскидистого клёна. В зыбкой тени, под уставшими от жары ветвями, солнечные блики всё равно пробиваются сквозь листву и ложатся на кожу золотыми пятнами. От коттеджа, за неровным деревянным забором, тянет жжёным сахаром, а из трубы валит дым. В такую-то жару… И всё кажется, что каменный особнячок сейчас надуется, покраснеет от накала и разлетится на куски. — Не смотри так… Сам же зимой будешь рад этому джему. Джастин подкидывает оранжевый персик в руке, привлекая к себе внимание, и знает, о чём именно думает Эрни: о том, что миссис Финч-Флетчли — мягко говоря, странная женщина, если решила варить варенье в полдень. Вообще-то ему давно стало ясно, что все магглы чудные. Эрни читал про жизнь простаков, ходил на уроки маггловедения, но ни в книгах, ни на лекциях профессора Бербидж никогда не упоминалось о том, что магглы… слегка безумны. Точнее — совершенно чокнутые. Их завораживали жестяные коробочки, вроде той, что показывала фильмы, или другой — с крутящейся штукой и трубкой. Джастин прикладывал её к уху и разговаривал с бабушкой, которая жила в Дерби. А ещё — машины. Их бесконечно волновали машины: свои, соседские, машины друзей. Но те, в свою очередь, даже не летали! Полный бред. — Эй, хватит, мы не психи! — засмеялся Флетчли, и Эрни скосил на него глаза. Лето расцеловало Джастина в шею и плечи, ласково лизнуло по крепким предплечьям. Капли на теле впитали солнечное золото, скользя вниз по лентам вен на руках. В ямках ключиц застыла блестящая влага, и страшно хотелось собрать её языком. Эрни с усилием подтянул колени к груди, обхватил их руками, стараясь выглядеть равнодушным. — Я ничего и не говорил, — проворчал он. В мокрых плавках, что мерзко липли к телу, его разоблачение казалось чем-то неизбежным. — Ты слишком громко думал, — Джастин вгрызся в сочную мякоть, и жжёный сахар смешался с фруктовой сладостью, кружа голову. Джастин часто угадывал его мысли, даже когда Эрни не произносил ни слова. Но, к счастью или к сожалению… не все. — Ханна писала, что в Лондоне прошёл дождь. Может, дойдёт и до нас, — Джас отрешённо взглянул на лазурное, выцветшее небо, сведя брови, и лицо у него стало дурашливое. Приятно-глупое. И взгляд тоже показался умилительно бестолковым. Эрни когда-то убеждал себя, что именно в этом взгляде и было всё очарование магглов. Именно поэтому он выбрал уроки Бербидж. Только поэтому. Точно не из-за стеснительного мальчишки с большими чёрными глазами. — Чёрт! — улыбнулся Флетчли, утирая ладонью лицо и размазывая сок ещё больше. Смех застрял где-то под рёбрами и смешался с тем, о чём он не имел права думать. Но смотреть — всё ещё мог. Смотреть, как мышцы скользят под загорелой кожей, как напрягается горло, когда друг глотает, как кончиком языка он собирает сладость из уголков губ. Пленительно. До зубного скрежета мило. Так что хочется броситься на него, уронить прямо на землю, извалять в песке, безжалостно щекоча, размазать этот чёртов персик по всему его телу и касаться, целовать, чувствовать. Эрни резко сжал колени, ногти впились в кожу. Смотрел на него слишком долго и слишком пристально, спохватившись только тогда, когда Джастин вдруг заметил его взгляд. — Чего? — спросил он и протянул яркий плод. — Хочешь? Макмиллан небрежно отмахнулся от его руки, и Джастин фыркнул — легко и лукаво. Как делал всегда, когда начинал дурачиться. Эрни судорожно выдохнул: — Думаю, надо ещё искупаться, пока не сварились окончательно. — Я с тобой… — косточка отлетела в камышовый куст, поднимая в небо ворох стрекоз. — Наперегонки? — Джастин толкнул его плечом. Эрни усмехнулся, пряча смущение за сарказмом, обессиленно выдыхая: — Нет, — закатил глаза он. — Ты бегаешь, как девчонка. — Я просто поддаюсь тебе, дохлячок, — рассмеялся Джастин, запрокидывая голову, и тут же вскочил на ноги. — Давай-давай… — отступая назад, произнёс он, всё ещё улыбаясь. — Кто последний — тот навозный глизень! Он уже мчался к мостку, с которого все прыгали в реку. Макмиллан смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце стучит слишком быстро. Безумие. Чистое, сладкое безумие. Магглы всегда казались ему двинутыми. Но, может, дело было не в них, а в одном-единственном — в Джастине Флетчли. Эрни проснулся и распахнул глаза. Изумрудная листва растворилась. Вместо неё — безликая белизна потолка, исполосованная продолговатой трещиной, что тянулась от угла к запылённому плафону, как тонкая жила на омертвевшей коже. Свет из окна был мутно-серым, будто его процеживали через мокрую ткань. Погода снова стояла дрянная. Дождь моросил, барабаня по жестяному козырьку, но он даже не посмотрел на этот приевшийся пейзаж. Косая Аллея, внизу, проживала своё обыденное утро: где-то звякали колокольчики лавок, лился чей-то смех, поскуливал соседский пёс. Сквозь стену тянуло жареной ветчиной, и от этого запаха болезненно свело живот. Эрни рывком сел, поставил ступни на холодный пол. Размял шею, морщась. Раньше постель казалась ему необъятной, почти недопустимо роскошной — в тот день, когда Нотт притащил его сюда, полуживого. Теперь же места хватало, чтобы свернуться калачиком, будто креветка, и каждое утро он просыпался с затёкшими мышцами. — Дурной сон? Эрни шумно выдохнул. — Отвратительный. — Он откинул одеяло и направился в крошечную кухоньку. Никаких удобств. Только неизбывный запах сырости, одна тумба, два шкафчика, где продукты появлялись сами собой, и затхлая чугунная раковина. Эрни выдавил на щётку немного пасты, принялся механически чистить зубы, глядя в окно на снующие толпы волшебников. Удивительно, как быстро человек ко всему привыкает. Ещё недавно обычное окно было сродни настоящему чуду. После вечной темноты запылённой клетки он мог часами таращиться на прохожих. Всматривался в каждую витрину, пялился на любое природное изменение. Ночь. Снег. Залитая солнцем каменная кладка. Новая вывеска у «Волшебных причиндалов Филеаса» — всё вызывало восторг. Теперь же от этого поднималась тошнота. — Надо позавтракать. — Я не хочу. — Но день будет тяжёлый! Эрни скривился. — Какой же ты придурок… — Он демонстративно потянулся к одному из ящиков. Что там сегодня? Его нечасто баловали горячим. Разве что на Рождество, может, ещё на Пасху. Календаря не было, но сезоны за окном менялись, да и других поводов для милости Нотта и Совета не находилось. Эрни демонстративно запихал в рот пару галет. Запил молоком прямо из бутылки, хотя в детстве мать за это отчитывала. — И была права, — обиженно отозвался голос. — Молоко так быстрее испортится. Эрни с грохотом захлопнул дверцу ящика, отчего крохотная лампа на тумбе задребезжала, и вернулся в комнату. Открыл огромный платяной шкаф, который по-хозяйски занимал почти всё пространство, и полез в нужное отделение. — Что ты делаешь? — От-ва-ли. Первое послание появилось ещё в начале лета. Начался проливной дождь, и Эрни, как обычно, бездумно таращился в окно, наблюдая за спешащими прохожими, что раскрывали разноцветные зонтики. А потом капли на стекле прямо перед его носом вдруг принялись складываться в буквы. Те — в слова и так далее. Сначала Макмиллан жутко испугался — так, что резко задернул тяжёлую занавеску. Решил было, что крыша у него съехала окончательно, но всё же снова отодвинул пыльную ткань и прочитал послание. Подумал, что это проверка Нотта, но был слишком мелкой сошкой. Уизли — само собой, может, ещё Ли Джордан, но точно не сломанный пополам Эрни. Послание сопротивления пробыло на окне недолго, но Макмиллан всё же успел нацарапать то, что показалось ему особенно важным, на оборванном клочке обоев. Благо, в квартирке без двери, которую он облазил сверху донизу, нашлась пара перьев и даже засохшая, но всё ещё сносная баночка чернил. И отныне он хранил свёрток здесь, в складках постельного белья. — Опасно прятать это вот так… Эрни не отреагировал, перечитав свои торопливые записи. — Ты и правда сделаешь это? Поможешь ей? Им? Он вздохнул, покрутив тонкий бумажный свёрток в руках. По шее прошёлся холодок, как от чужого дыхания, и он резко развернулся. Пусто. — Не делай этого. Обещай, что не сделаешь! Макмиллан застыл. Внутри всё сжалось, тянуло выдохнуть: «обещаю» — и смириться, лишь бы стало легче. Но чем сильнее соблазн, тем жёстче он стискивал зубы. Эрни устало смежил веки, надавил основанием ладоней на глаза, пока не почувствовал болезненную пульсацию. Давил бы дальше, но въевшийся в мозг заветный голос запаниковал: — Эй, хватит! Хватит! А Эрни нравилось. Боль стала его сладким лакомством, единственным, что оживляло пустоту. Воспоминания ускользали. То он забывал имя отца, то вспоминал цвет глаз Ханны. Лица стирались. Мысли давно стали белым шумом. Оставалась только боль. И голос, который он ненавидел и по которому ужасно скучал. Обеспокоенный: «Эрни, ты опять забыл поесть!» Или Раздражающе-назидательный: «Нужно встать с кровати, нужно двигаться!» Мучительно-прекрасные мелочи, удерживающие его на поверхности. — Знаешь, можно было бы и ответить… Напомнил о себе голос. Эрни посмотрел в зеркало на дверце шкафа. Обладатель голоса выглядел сердитым. Тень от ресниц на скулах, блестящие тёмные глаза прячутся, высокий лоб, уязвлённо поджатые губы. Кажется, все ресурсы памяти сосредоточились только на этом. Крошечная родинка над губой, едва заметный шрам у линии волос… Он знал каждую деталь. Слишком хорошо. — Ну, прости, — хрипло произнёс Эрни. Карие глаза злобно ошпарили, выглянув из-под упавшей чёлки, в отражении. Так, что воздух застрял поперёк горла. Тишина накрыла Эрни, оставляя место только дождливой дроби, пока Джастин снова не разлепил губы: — Выглядишь так, будто увидел призрака. И улыбнулся — легко и лукаво, как всегда. Макмиллан не отводил глаз и ничего не говорил. Усмешка Джастина стала шире. Точнее — стала бы. Будь он жив.

***

Непривычно тихий и пустой Хогвартс-экспресс протяжно загудел, обдавая стёкла густыми паровыми облаками, и вагон дёрнуло вверх и вперёд. — Скоро поедем. Ты рад? Эрни ненавидел Хогвартс. Ненавидел то, чем он стал. Теперь за каждым углом там пряталась не ностальгическая тень беззаботных лет, пропахших тыквенным соком и сухой листвой, а нечто иное — тихие, липкие, опасные тени. Стены, которые когда-то звенели от смеха, теперь глухо стонали под тяжестью смертей. — Нет, — честно ответил он, предварительно проверив, не могут ли его слышать. По осиротевшей платформе 9¾ ветер кружил пропагандистские листовки Совета. Никто не пришёл его проводить. Были родители той девчонки, которую выдали замуж за Хиггса, кажется, мать Лаванды Браун, какой-то старичок, что обнимал Салливана Фоули, и… — Малфой? Да, и Драко Малфой. Они были похожи на резные фигурки, что навсегда застыли в стеклянном сувенирном шаре. Словно вот-вот кто-то дёрнет за основание, засыпая их снегом. Рыжие волосы Джинни трепал ветер, белая рубашка Малфоя билась о грудь. Высокий и напряжённый, он выглядел так, будто был готов сорваться в любую секунду. Стояли далеко. Так, чтобы взгляд мог зацепиться за них лишь в самое последнее мгновение. Происходило что-то совершенно противоестественное. Они о чём-то переговаривались, склонившись друг к другу. Никакой дружеской вежливости или холодной формальности — нет. Другое… Нечто тёплое, тщательно спрятанное под тонким слоем напускной сдержанности. Не поднимая руки, Драко вдруг коснулся её пальцев — едва-едва, а Уизли на секунду их сжала. — Гадость… Сжала резко, как воришка, украдкой ухватив чужое касание, и отпустила ещё быстрее. Едва заметно улыбнулась уголком губ, и Малфой, на мгновение забывшись, ответил ей тем же. — Они… Макмиллан неверяще моргнул. Сцена казалась странной, лишённой привычной чёткости: ни открытой вражды, ни очевидной близости — что-то между. «Чистокровки Поттера» уезжали всего на день — один день, ничтожная единица времени, — но для них этот день протянется вечностью. В мире, где слово «безопасность» стало иллюзией, даже минута — это слишком много. Он оглядел толпу, быстро отыскав глазами громилу Нотта. Тот стоял в тени, у самого поезда, заложив руки в карманы мантии. Мужчина, разодетый в серое, со сверкающим значком Совета, пытался что-то ему доказать, но лицо Нотта оставалось непроницаемым — бледным, почти каменным. Ни одного движения, ни намёка на эмоцию. — Лжец. Эрни прекрасно знал и это. Только слепой мог не заметить, что Теодор слишком часто задерживал взгляд на Джинни. Как настойчиво он терзал её. Именно её. Сейчас же — полная безучастность. Поезд оглушительно свистнул, выпуская облако пара, и на секунду всё вокруг растворилось в белой завесе. Эрни почти физически ощутил, будто страница реальности перевернулась. Он уже не был уверен: видел ли он их прикосновение, или дым просто сыграл с ним злую шутку. Когда пелена рассеялась, никого из них не было на платформе. — Этого не может быть, — отрезал Макмиллан и даже не озаботился тем, чтобы убедиться, что никто его не услышит. Плечи, само собой, передёрнуло. Джинни Уизли ему не нравилась, хоть он и чувствовал это странное родство, которое всегда появляется у тех немногих, кому довелось остаться в живых. Но, всё же, она всегда казалась Эрни несправедливо удачливой. Нечестно везучей. Может, потому что самому Эрни всегда приходилось прилагать усилия для достижения результата, а может, потому… Запахло перегретым металлом, стенки вагона задрожали, и его качнуло вперёд, едва не впечатывая в стекло. Джастин, в отражении, не отводил взгляда от его лица. Уизли прожила свою любовь к Гарри Поттеру, пусть и недолгую. А в случае Эрни спасительная чистота крови стала фатальной для тех, кого он любил. Для того… — Не завидуй, дохлячок, — тихо сказал голос, и Макмиллану показалось, что его задели плечом, но рядом не было ни души. Даже ни единой тени, кроме его собственной. Платформа потянулась вдоль поезда, набирая скорость и выплёвывая их из череды кирпичных стен в воздушную прохладу удаляющегося Лондона. Колёса дребезжали, пол под ногами вибрировал, дверцы пустых купе мертво стукались задвижками о рамы. — Эй, привет! — голова Лаванды высунулась из дальнего угла, что находился рядом со входом в вагон. — Тедди попросил всех собраться тут, как поезд тронется. Ты идёшь? Он так возненавидел её в этот момент, что поскорее отвёл взгляд, кивнув скорее не Браун, а паре тёмно-карих глаз в стекле. — А ты, Джинни? Эрни вскинулся, оглядываясь в вытянутый проход. Уизли не смотрела на Лаванду. Сразу уставилась на него, потом на окно — и на лице за мгновение отразился поток совершенно разных мыслей. Первой было пугливое замешательство, потом — подозрение, недоверие, даже срыв в страх… Она умело припрятала каждую за деланно-приветливой улыбкой, скрывая нечаянный испуг. Браун ей поверила. Макмиллан — ни на секунду.

***

Вагон дрожал и стонал на поворотах, узкий коридор дребезжал дверцами. Чистокровки Поттера сгрудились в тесном купе, уныло слушая последние наставления Нотта. Эрни стоял в дверях, упрямо скрестив руки на груди, рассматривая бледные лица остальных. Гнетущее зрелище. Понурые головы, истлевшие взгляды, сгорбленные спины. Взвинченные и настороженные, они смотрели в пол или на проносящийся за окном пейзаж — точно механические игрушки, у которых кончился завод. Впрочем, ничего нового. Правда… одного не хватает. — Ли, — озвучил голос Джастина. В сообщении Сопротивления было ясно сказано: действовать они будут втроём. Он, Ли и Джинни. А теперь… Эрни снова пересчитал их. Всё точно. Джордана здесь не было. И на платформе он его не видел. Ли, который ненавидел новую власть едва ли не сильнее всех… Ни за что не отказался бы от операции. Значит, что-то случилось. — Ты же понимаешь, что он не придёт, — голос Джастина шепнул прямо в ухо. — Всё кончено, и ты не должен рисковать собой! Эрни сжал челюсть и сделал вид, что просто проверяет, не болтается ли дверь купе. Хотя ему ужасно захотелось схватить Джастина за плечи и хорошенько встряхнуть — так, чтобы он наконец замолчал и оставил его в покое. На этот раз навсегда. Как он, такой чувствительный, внимательный и до тошноты правильный, не мог понять?! Отказаться от операции, пойти наперекор Сопротивлению — значит добровольно защёлкнуть ошейник, который Нотт так старательно на него цеплял. Нотт. Не просто враг — мучитель, убийца, тот, кто собственноручно отнял у него Джастина и вогнал память об этом в его плоть огненным клеймом бесконечных пыток. Каждое движение Теодора, каждая его холодная пауза, каждое безразличное слово вызывали у Эрни рвотный спазм ненависти, перемешанный с липким, унизительным страхом: ненависти — потому что невозможно простить; страха — потому что невозможно забыть. Джастин стал для него тенью, которая не уходит даже при свете дня, чёрным эхом, что грызёт изнутри, превращая всё — и боль, и ярость, и воспоминания — в одно-единственное желание: когда-нибудь увидеть в глазах Нотта, хотя бы на мгновение, тот же ужас, что он заставил пережить самого Эрни. — Я беспокоюсь о тебе! — зудяще запротестовал Флетчли, так что в мозг будто вкрутилась острая, зазубренная игла. Никогда. Твёрдо решил Эрни, поморщившись. — Какой же ты… — мученически выдохнул Джастин. — На этом всё, — хлопнул в ладоши Тео, привлекая внимание к себе. Скорбные тени выживших потянулись из купе, задевая Эрни локтями и плечами, тоже выдворяя его вон. Только Лаванда, как дрессированная собачка, осталась на месте — закидывала Нотта вопросами, елейно выпытывая у него какие-то глупости. Впереди мелькнуло чайно-рыжее пламя, и Макмиллан заспешил за Уизли, пытаясь нагнать её. Но позади раздалось по-ледяному спокойное: — Джиневра. — Собственное имя ударило её в спину, как плеть; она застыла, так что Эрни едва не налетел на неё. — Задержись на минутку. Лаванда пробралась мимо, разочарованно поджав губы. Эрни отступил в сторону, пропуская её за выступ перегородки, хотел было уйти к себе, в дальнюю часть, но замер. — Ох, брось… — снова вернулся голос. Дверца купе закрылась, задвижка стукнулась, поддаваясь ходу колёс, и медленно отъехала в сторону, оставляя узкую щель. — Если он заметит тебя, то… Закончить Джастин не успел: — Что это было? — голос Тео был тихим, но твёрдым. — Там, на платформе. — Что ты имеешь в виду? — ответила она резко. Эрни затаил дыхание. — С чего это его заботит? — Я имею в виду тебя и нашего общего друга — Драко. Или слово «друг» уже неуместно? — Тебя что-то смущает, Тео? Ты ведь сам настаивал, чтобы мы отыгрывали счастливую супружескую пару. — Усмешка в её тоне звякнула, как гвоздь по стеклу. — Что… — голос вдруг стал сильно тише, заговорил на грани интимности, оттого издёвка, пестрящая в нём, стала ярче. — …так страшно представить меня в объятиях другого? Идиотка. Эрни закатил глаза. Её дерзость раздражала. Он был почти уверен: сейчас Нотт сорвётся. Но вместо этого он вдруг вторил ей, подражая манере речи: — О, Джинни… — кажется, он улыбался, и тут же зашипел: — Ты, как никто другой, знаешь, насколько сильно я не люблю делиться. В купе нависла пауза. А потом раздалось резкое шуршание ткани, будто один отпрыгнул от другого. — Я могу идти? — её голос прозвучал совсем рядом, так что Эрни едва успел отпрянуть к окну. — Иди, — коротко сказал Тео, и дверь распахнулась настежь, оглушительно шарахнув о проём. Она медленно побрела вдоль узкого коридорчика и, когда поравнялась с Макмилланом, столкнулась с ним плечом. — Джинни, — он поймал её отрешённый взгляд. — Ты… в порядке? — …не знаешь, что с Ли? Его нет, и… Уизли была бледной, губы у неё некрасиво кривились, будто во рту скопилась желчь. Она зыркнула на него исподлобья, медленно перевела взгляд на дверцу купе, откуда только что вышла, и холодно выплюнула: — Нет. — Врёт? — голос Джастина снова хмыкнул у него за спиной. Эрни сглотнул, но не отступил, изучая её лицо. Джинни же смотрела так, словно каждое его слово для неё было помехой, не стоящей усилий. Она скользнула мимо, оставив после себя лишь запах ветра с платформы и то неясное ощущение тревоги, что быстро вплелось в нарастающий стук колёс.

***

Большой зал встретил их не торжеством, а промозглым сквозняком и холодом. Факелы горели бледно, будто совсем не хотели светить. Зелёные знамёна с серебристыми змеями тянулись вдоль стен до самого потолка, перекрывая привычный золотой блеск. По периметру зала, вдоль стен, мрачно возвышались крупные фигуры в старой форме пожирателей, с пугающими масками на лицах. Эрни поднял голову: потолок сиял ровным голубым небом — слишком правильным для начала июня. Ни облачка, ни малейшего дуновения — словно кто-то навязал залу картинку, стерев всё живое. — Даже небо здесь стало чужим. «Чистокровки Поттера» остановились посреди каменного пола, там, где раньше располагалась трибуна Дамблдора. И в первый миг Макмиллану показалось, что они ошиблись местом — слишком пусто. Но пустота была обманчива: Слизеринский стол переливался разнообразием лиц и гудел, как улей, тогда как Гриффиндорский зиял чёрными провалами. Несколько разрозненных фигур — и всё. Пуффендуй и Когтевран выглядели не лучше: их ряды поредели так, что скамьи казались длиннее, чем когда-либо. — Ханна терпеть не могла сидеть в конце… Эрни сжал зубы, рассматривая пустующие места ближе к ним. Дети с жёлто-чёрными галстуками прибились к стене, словно их отнесло туда буйной волной. Замок, где он чувствовал себя в безопасности, где узнавал каждую трещинку и выбоину, теперь застыл перед ним, облепленный глумливыми символами. — Кхе-кхе, — раздалось со стороны преподавательского стола. О нет. — Кхе-кхе! — повторилось настойчивее, и слизеринцы вдруг смолкли. В зале стало пугающе тихо. Долорес Амбридж, сидевшая в центре, словно пухлая пурпурная жаба, медленно поднялась. Кардиган цвета сахарной ваты опасно натянул ткань на выпирающем брюхе; на шее звякнула нелепая брошь с котёнком. — Добро пожаловать, дорогие мои деточки, в нашу славную школу Хогвартс! — взяв визгливо-звонкую ноту, начала она. Эрни поморщился. Ему казалось, что этот голос пачкает воздух. Никто из стоящих перед учениками не обернулся к ней, не выдавил улыбку и не поднял взгляд. Даже Браун. Даже Нотт. — Сегодня у нас поистине… особенный день. — Кудрявый парик был уложен безукоризненно, щёки горели неестественным румянцем, а маленькие глазки блестели влажным, маслянистым светом, когда она оглядела студентов. — Ведь к нам присоединились ведьмы и волшебники, которым оказана величайшая честь — быть избранными Советом, чтобы показать пример преданности и дисциплины! Она улыбнулась так широко, что казалось — рот вот-вот треснет. И всё же в каждом морщинистом изгибе губ таилась заигрывающая угроза: мягкая, гадливая, но смертельно ядовитая. — Я уверена: их усердие и покорность станут для вас вдохновляющим образцом! — Образцом? Для кого? Для этих пустых мест? Эрни перевёл взгляд на свой факультет: ободранные ряды, бесконечные просветы там, где когда-то спорили его друзья, хохотали из-за разлитого сока, зубрили перед экзаменами… Под веками стало горячо. Низенькая Симонет, стоявшая перед ним, шмыгнула носом. — И, разумеется, я совершенно уверена, что все мы проявим надлежащее уважение к этим юным героям. Ведь, как вы понимаете… невнимательность к тому, чему нас учит Совет, всегда имеет… последствия. Последние слова она произнесла почти ласково, но ошпарила взглядом кого-то за гриффиндорским столом, кто позволил себе презрительно фыркнуть. Уизли, которую Нотт всё время подталкивал вперёд, удерживая руку на плече, резко отвела взгляд. — Хогвартса не осталось, — шепнул голос Джастина. Да. Здесь уже не было ничего. Был театр. С актёрами, кукловодами — и декорациями, пропитанными страхом и смертью. Амбридж закончила, насладившись унылыми, вежливыми аплодисментами, и Джинни шагнула вперёд. Кажется, её трясло, но она всё равно вздёрнула подбородок и заговорила так громко, что гул зала мгновенно стих. — Мы вернулись в Хогвартс в непростое время. Нотт не сводил глаз с её затылка, как зачарованный змей. — Но именно поэтому каждый из нас должен быть сильным. — Джинни судорожно сглотнула, замечая, как гриффиндорцы повытягивали шеи. — Совет верит в нас и доверяет нам. Знает, что мы сохраним порядок и спокойствие. Это единственный путь, чтобы школа оставалась… безопасным местом. Дослушивать Эрни не стал. Его всегда пугало то, насколько хорошо у Уизли получалось произносить подобный бред, не срываясь в истерику. Он посмотрел мимо: за преподавательским столом — чужие, холодно-отстранённые лица. Алекто Кэрроу — хищная, самодовольная горгулья; рядом Пенелопа Кристал с белым, виноватым лицом. Последней, кого он узнал, оказалась мадам Трюк. Она старалась держаться прямо, но усталость в её чертах была заметнее, чем когда-либо. Всё вокруг сочилось этим перевесом. Замок теперь стал вражеской крепостью. Голос Джинни дрожал, но она старалась выровнять его: — Я знаю, что мы сможем справиться. Если… будем держаться вместе. Фоули, справа от Макмиллана, по-мальчишески резко утёр покрасневшие глаза. По щеке Лаванды, бликуя в свете факелов, поползла слеза. — Надо держаться, — едва слышно шепнул Джастин, коснувшись его локтя. Эрни чуть кивнул, не отводя взгляда от жёлто-чёрного знамени, висевшего в затемнённой части зала. — Если будем… — Уизли порывисто выдохнула и закончила: — …беречь друг друга. Её голос смолк. Зал огласило короткое, тягучее, как ириска, молчание. Секунда. Две. И… — Сейчас! БУМ! Потолок, ещё мгновение назад отражавший ясное июньское небо, содрогнулся от ярких вспышек и потемнел: над столами вспорхнули огненные саламандры, по стенам побежали золотые искры, а где-то в углу грохнуло так, что разлетелась каменная крошка. Запах серы и палёной бумаги ударил в нос. — Что… что происходит?! — завизжала Амбридж, пытаясь выбраться из-за стола. Поднялся жуткий хаос. Со всех сторон затрещали, заклокотали и посыпались волшебные «вредилки»: липкие шары, визжащие колдовские петарды, обрушившиеся на головы слизеринцев потоки чёрной слизи и огромные фейерверки в виде ослепляющих фениксов, с рёвом направлявшиеся в сторону преподавательских мест. Толпа рванулась: кто-то спотыкался, кто-то падал, почти каждый прикрывал голову руками. — Какого дьявола?! — вскинулась Кэрроу. Она, Нотт и пожиратели вскинули палочки, отбрасывая щиты и метая проклятия в сторону хаотичных вспышек. — Сюда! Сюда! — командовала Трюк, направляя к дверям обезумевших от страха, чумазых студентов. Пара особенно ярких драконов-фейерверков, извиваясь, взревела прямо над головой Эрни, так что он рефлекторно присел, пытаясь сфокусироваться хоть на чём-нибудь. — Сопротивление! — завопил какой-то, похожий на тролля, страж замка. И правда, в этот миг на бешеной скорости мимо промчалась тень, безостановочно раскидывая заклятия. Кто — не понять: на лице повязка, открыты только глаза. Пыль и каменная крошка царапнули Эрни по щеке; он почти на ощупь перемахнул через перевёрнутый преподавательский стол, пытаясь отдышаться. Он выглянул на секунду из своего укрытия, чувствуя лихорадочную дрожь. Посреди всеобщей неразберихи Джинни Уизли была единственной, кто пригибаться не спешил. Глаза широко распахнуты, на губах — не то улыбка, не то гримаса боли… в пылу разноцветного дыма и вездесущих снопов искр не разобрать. — Уизли! — крикнул он, и в то же мгновение что-то яркое и звонкое выщербило камень под его пальцами. Нотт отбрасывал в сторону летящие в него «вредилки» — визжащие шары Фреда и Джорджа, которые рикошетом разносили скамьи и чадили дымом. Его лицо перекосила ярость; глаза метались, пока он тоже не заметил её. Уизли нелепо застыла, выдернутая из времени. Грохот и визг катились по залу, а она — не двигалась. Изобретения её братьев осыпали искрами рыжие волосы. Нотт быстро вертел головой, двигаясь точно в танце, так что полы его мантии размашисто взлетали. Он пробивался сквозь толпу, направляясь к Джинни. — Он идёт к ней! Идёт к ней! — Нет, — вырвалось у Эрни, прежде чем он понял, что уже сорвался с места. Волшебники рванулись в разные стороны, едва не сбив его с ног, но Эрни протиснулся вперёд, зацепился за её запястье и дёрнул — резче, чем собирался. — Очнись! — истошно заорал он, хотя сам чувствовал, как ноги налились свинцом. Ему давно не было так страшно. И тут же он удивился тому, как тело вдруг содрогнулось от нечаянного взрыва собственного, неуместного смеха. Джинни оглянулась, совершенно не понимая, чему он так рад, но тут же пришла в себя. — Надо выбираться! Эрни вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным и всемогущим одновременно. Мир вокруг рушился, рассыпался и гремел. Джинни крепко держала его за руку — так, что становилось больно. Перебежками они пробирались вперёд, пока позади не раздался раскатистый оклик: — Стоять! Нотт был слишком близко. Его тень уже ложилась на пол рядом, палочка вскинута, губы шевельнулись в ругательстве. — Эрни, осторожно! БАМ! Одна из вытянутых скамеек рухнула прямо перед ним, отрезав от Уизли, и он закостенело застыл, уже не чувствуя собственного сердца: так быстро оно колотилось. Руку обожгло болью — кажется, с запястьем было что-то не так. — Далеко собрался, Эрнест? — сузив страшные глаза, поинтересовался Тедди, и Макмиллан отполз назад, упираясь спиной в столешницу. В вихре дыма и заклинаний мимо пронеслась крепкая мужская фигура на метле, ловко описав петлю в воздухе. — Экспульсо! Заклятие ударило Нотта, отбросив его назад с такой силой, что тот рухнул в ряды слизеринцев, сбивая мебель и знамёна. Оливер Вуд? Слабо сообразил Эрни, но разглядывать его было некогда. — Ты цел? — Джинни выглянула из-за стола. — Скорее! Эрни, не оглядываясь, втянул Джинни за собой к боковым дверям. Её дыхание резало ухо — неровное, горячее, а пальцы дрожали в его ладони. Они бежали, пока за спинами звенели проклятия и трещало дерево, и только одна мысль всё гнала и гнала дальше: не дать Нотту подняться и дотянуться до них. Заклинания свистели над головами, брызгали искрами по оставшимся столам. В воздухе закружились обломки посуды, дым и рой чар. Эрни, пригибаясь, вспоминал все рунические символы защиты, которые только мог. — Ай! Джинни зацепило раскалённым осколком: она выгнулась, но не остановилась, лихо перебирая тонкими ногами. Сквозь крики и грохот, под вой салюта и запах гари они двигались, как загнанные зайцы, вцепившись взглядом в тяжёлые дубовые двери. Казалось, ещё шаг — и всё кончится, они окажутся по ту сторону нескончаемого кошмара, но каждый метр давался с боем, каждый вдох жёг лёгкие дымом и страхом. — Эй! — плечистый мальчишка, курса с пятого, не старше, замахал вытянутой рукой с повязанным на ладони ярким синим галстуком. — Сюда! Живо! Джинни хрипела, но резко сменила траекторию, двигалась быстро и проворно, так что выдохшийся Эрни едва поспевал за ней. — Остолбеней! — рявкнул когтевранец, одновременно раскрывая узенькую дверь шире, и что-то за их спинами гулко рухнуло, проехав по каменному полу. Глаза на секунду ослепли от густой темноты, сердца зашлось в перепуганной гонке; слабое утешение смешалось с сомнительным ощущением безопасности и животного ужаса — ровно в тот момент, когда дверь за ними победоносно захлопнулась.