За масками

      Гарри с трудом поднял веки, лениво скользя взглядом по уютному магазину, пропитанному запахом старого табака и прелой древесины. Тусклый свет одинокой настенной лампы дрожал на потрёпанных стенах, заставляя тени изгибаться, как оживающие силуэты. Липкий пот выступил на ладонях, когда его сонный взгляд невольно задержался на мутном отражении в запылённой витрине. Ему казалось, оно моргнёт, едва он отвернётся.       Энни, с очередной сигаретой в зубах, обслуживала нового клиента, а сам Гарри, прищурившись, жадно вчитывался в местную газету. Бумага была шероховатой, неприятной на ощупь, пахла сигаретным дымом и затхлостью, словно впитала их в себя, несмотря на вчерашний выпуск. В висках пульсировало напряжение — тревога и голос, не давали сосредоточиться. Они всегда были с ним — шёпот в темноте, монотонный, чужой и до боли знакомый. Небезопасно.       Гарри знал, что главное ещё впереди. Нужный момент, чтобы задать Мак-Кинли вопросы, пока ещё не настал.       Табурет под ним противно скрипнул, когда он потянулся к чемодану за небольшой перьевой ручкой. Ещё в Колумбусе он замотал её в несколько слоёв ткани, чтобы чернила не испортили вещи, но сам не понимал, зачем продолжает носить этот ненавистный предмет с собой. Сколько раз он держал её в руках, выводя корявые надписи в отчётах? Сколько капель чернил растеклось, превращая строки в сплошные кляксы? Почему не купил новую? Может, потому что эта ручка была последней связью с прошлым. С детством. С матерью. В памяти всплыл её тонкий силуэт, изящные, по музыкальному тонкие пальцы, медленно выводящие строки на белоснежной бумаге. Письмо? Черновик? Гарри так и не узнал, что это было тогда, но читал все её записи без спроса, что были в столе.       Он чувствовал себя нелепо. Любое его движение казалось слишком резким и каждое неверное действие могло выдать его с потрохами.       Очередной посетитель — старик с мутными, выцветшими глазами — провожал его взглядом, полным неясного любопытства. Гарри почувствовал, как по спине пробежал табун ледяных мурашек, а пальцы судорожно сжались на столешнице. В этом взгляде было что-то липкое, чужое. Грязное. Сердце забилось быстрее. Он отвёл глаза, предательски выдав страх, делая вид, что не заметил, но это ничего не меняло. Мужчина не молчал. Расспрашивал Мак-Кинли о вкусном слоёном тесте, о ворах, что зачастили появляться в домах. Словно бы проверял новичка — сбежит ли, или останется, чтобы погрязнуть в чреве мёртвого города на долгие, долгие месяцы.       В этом городе сначала смотрели, потом шептались. Он знал: стоит мужчине выйти за дверь, и сплетни о «новеньком» разлетятся по Грейхиллу, как мошки, летящие на свет. Это пугало. Это раздражало.       Если тот, кого здесь называли «Неназываемым», действительно скрывался в тенях гнилых улиц у всех на виду, он уже знал. Знал, что Джейсон Эванс заинтересован в нём.       В голове мелькали тексты заученных полицейских отчётов: жертвы с выпотрошенными телами, но нетронутыми лицами — застывшими в ужасных предсмертных масках. Расчленённые тела. Дьявольские символы, выжженные на коже. Выкрученные суставы. Обнажённые кости. Открытые в немом крике рты. Глаза, застылые в вечном ужасе. Крики, что больше никто не услышит. И… крошечная отметина на языке — римская цифра, выжженная кислотой. Жестокая насмешка над человеческим страхом или методичный подсчёт душ, отправленных в ад?       К горлу подкатил вязкий комок, а в груди зашлось удушающее биение сердца. Мысли сливались в вихрь. Чёрный. Липкий. Разрывающий сознание. Гарри чувствовал, как ледяной пот стекает по виску, и с трудом сдерживал дрожь, чтобы не дать и малейшего намёка на неуверенность, на страх. Ведь и так выдал слишком много себя. Он заставил себя моргнуть. Вдохнуть. Снова газета. Всё нормально. Всё под контролем. Его руки потёрли лицо в отчаянном жесте, когда он стянул очки с переносицы и нажал пальцами на глазные яблоки.       Дышать.       Жертвами становились все: мужчины и женщины, молодые и старые, светловолосые и брюнеты. Казалось, между ними не было ничего общего. Но Гарри знал, что это ложь. Чуйка детектива, что срабатывала в периоды сильной зависимости от дел, пульсировала где-то в лобной доле… (Кто-то из копов говорил, что интуиция детектива — это работа лобной доли. Или нет? Может, это была статья, которую он прочитал ночью, пока не мог уснуть?) В любом случае, маньяки так не работали. Даже самые безумные из них искали закономерность, жертвы были лишь отражением их внутренних демонов. Он знал несколько дел, когда люди убивали других просто так. Но то была шизофрения или ещё какое нарушение. В конце концов, в отчётах так называли что угодно, что не поддавалось логике. Что же искал «Неназываемый»? Пустошь в глазах? Или что-то тёмное, гниющее в их душах, что мог видеть только он?       Гарри глубже зарылся в свои мысли, представляя, как убийца стоял над очередной жертвой в темноте комнаты. Подвал. Видел ли он себя художником? Блестящее лезвие ножа, мерцающее в полумраке, кровь, стекающая по рукам… Он почти мог слышать прерывистое дыхание убийцы, медленное, пропитанное возбуждением, ощутить напряжение в его дрожащих пальцах. Наслаждение. Вот что могло двигать им. «Неназываемый» изучал страх так же, как анатом изучает труп — слой за слоем, раскрывая чужую сущность. Он не искал лиц. Ему не нужно было видеть страх в глазах. Ему было важно наблюдать за тем, как медленно уходит душа. Отсюда и религиозный бред, и желание быть ближе к Богу?       Гарри не знал, почему картинка была такой чёткой. Потому что он видел нечто подобное прежде? Или причина была в другом? Он не сомневался, что убийцей был мужчина. Бывший военный, вернувшийся из Вьетнама? Дитя отца, что вернулся с войны, предпочитая избивать ребёнка, утопая в алкоголе, как и бОльшая часть страны?       Вскрытия в Грейхилле не проводились. У местной полиции не было ни инструментов, ни желания. Гарри подозревал, что маньяк мог их купить за безопасность — дать им иллюзию контроля, притвориться, что всё под их надзором. Или же у него было своё место за чертой города — старый склад или заброшенный дом. Место, куда никто не заглянул бы. Потому что боялся не вернуться, накормленный репрессиями и отчаянием, потерянный в собственных вопросах о том, как жить дальше. Место, где он превращал людей в мраморные скульптуры собственного величия. В холодные статуи с неровными ранами и выжженными символами на языках. И все они, когда-то пульсирующие жизнью, становились мусором — телом, пригодным только для могилы.       Внутри у Гарри медленно закипало что-то тёмное, почти родственное этому безликому чудовищу. Он бы хотел понять его. Проникнуть в мозг, найти ту тонкую трещину, через которую вытекала вся эта грязь в реальный мир, и… пустить пулю ему в лоб. Гарри не был жестоким, нет. Но он пытался быть справедливым. Кулаки сжимались от бессилия. Ему всю жизнь было жаль, что тогда он был слишком мал, чтобы вершить правосудие.       … Он уже представлял эту сцену в голове, пока ехал на поезде до Дейтона. Монстр на коленях. Лужа крови, расползающаяся по деревянному полу его «мастерской». Ствол, упёршийся в лоб. И ухмылка на лице дьявола в человеческой плоти — слишком обворожительная, слишком располагающая. Таким людям хочется доверять. Им хочется рассказывать тайны жизни, да и вручить саму жизнь — но Гарри решил забрать это у него, наслаждаясь уже собственным величием. Тоже бы улыбнулся в ответ, потому что может.       Он произнёс бы с холодной ненавистью. Голос Гарри бы не дрожал: — Надеюсь, Бог одарит тебя в следующей жизни лучшей душой.       Гарри не верил в Бога, но для таких психов, кто видел себя в Боге, — Бога в себе — даруя людям «искупление» в своём больном понимании, обычно ставили религию на пьедестал. Религиозным фанатикам было легко промывать мозги, чем многие и пользовались.       Всё, что ему было нужно — это зацепиться за ту самую трещинку в расчётах. Почему этот ублюдок выбирал именно тех, кто, казалось бы, никак не связан? Почему он аккуратно срезал скальп, не трогая лиц? Что значили эти проклятые римские цифры на языках? Гарри не хотел думать, что жертв метили, как скот на скотобойне. Только метка была не на видном месте. Словно он делал это для самого себя, показывая себя выше, чем он есть.       Поттер усмехнулся про себя. В этом городе только трава выглядела по-настоящему живой. Всё остальное давно сгнило изнутри, клеймя будущее раздором.       Гарри встряхнулся, отгоняя от себя мысли о монстре в человеческой шкуре. Тошнота, вызванная отвращением, поднималась из желудка к горлу, густым дымом впиваясь в трахею. Он сглотнул. Металлический привкус заполнил рот. В голове же напротив, плескалась эйфория — возможность поймать преступника, доказать Андерсону, что он может быть лучшим. Лучшим для департамента. Лучшим, как проекция отца. Лучшим для него, Капитана.       Энни перекинулась парой слов с клиентом, а потом бросила на него взгляд. Тёплый, ободряющий. Такой, каких ему отчаянно не хватало сейчас. Мужчина тоже посмотрел на него, но уже не как коршун над зайцем. Видимо, бледность Гарри давала ему преимущество — его считали больным не только на голову. В этом городе, где солнце прожигало крыши, а трещины на асфальте напоминали рваные шрамы, доброта была редкостью. Энни понимала это лучше всех, поэтому раздавала её каждому, кто ещё мог стоять и дышать.       На улице, да и в магазинчике, было невыносимо душно. Жара обволакивала, как вязкая патока, просачивалась в одежду, впитывалась в кожу. Люди лениво тянулись за влажными от конденсата бутылками газировки. Старый вентилятор заглох от жары около часа назад. Мак-Кинли раздражённо постучала по корпусу, заставив его проработать ещё минут десять, прежде чем тот окончательно сдался, становясь бесполезным. Механизм не справился с нагрузкой. Грейхилл, вскоре, канет в лету тоже.       Но жизнь шла своим чередом. Сквозь щели в оконной раме плясали солнечные зайчики. В окне проходили редкие прохожие. Дети катались на велосипедах, наперегонки с жарой. Рабочие, дети, матери с колясками — они все были частью серого полотна города, но в воздухе висела тревога. Тревога, о которой никто не говорил вслух.       Солнечный туман был лишь профессиональной маскировкой. Он скрывал убийц и насильников, которые не спешили выбираться из своих нор, даруя добродушной рукой часы, а то и дни мнимого спокойствия. Они сидели в тени. Ожидали, когда можно будет снова выйти на охоту.       Гарри поднялся со скрипнувшего вновь табурета и подхватил чемодан. Ловко задвинул ручку в кармашек, неловко вытер руки, испачканные в чернилах, о влажное полотенце. Энни уже ставила табличку на прилавок:       «Ушла на обед, буду через 30 минут!»       Он огляделся: мужчины нигде не было. Погружённый в собственные меланхоличные мысли, Гарри даже не заметил, как это произошло.       Голос женщины звучал тепло, с лёгкой улыбкой: — Ну что, Джейсон, пора в путь? Старик Эллиот, должно быть, уже заждался.       Он кивнул, натянув вежливую, но усталую улыбку. За эти несколько часов, что он пробыл под её навязчивой заботой и расспросами, он порядком истощился. — Да, не хочу заставлять его ждать.       Выходя из магазина, он оставлял за спиной душный воздух, пропитанный пылью и старым деревом. На улице было немного легче дышать — сигаретный дым не пропитывал каждый угол, но и не давал и намёка на лёгкость. От дождя не осталось и следа. По-летнему тяжёлая пыль оседала на дороге, поднимаясь в воздух от каждого шага.       Мак-Кинли заботливо оглядела его, протянула кусочек пирога, завёрнутого в фольгу — просто так, с той самой лёгкой улыбкой, что прилипает к сердцу, но оставляет после себя пустоту одиночества. Она кормила его, словно надеялась вытравить из души то, что там тлело годами. Тоску, что неспешно разрушалась под весом знойного полудня. Тоску, которая была скрыта.       Гарри снова ощутил на себе чей-то взгляд. Знакомый старик с мутными глазами провожал его. Бесстрастно. Будто вырезая в памяти каждую деталь его лица. Деревянная расческа торчала из кармана брюк. Волосы прилипли ко лбу. Когда он отвернулся и пошёл вниз по улице, Гарри понял, что не дышал. Ладони, несмотря на зной, были холодными.       Грейхилл напоминал старую открытку — потёртую временем, выцветшую от чужих слёз. Асфальт плавился под туфлями, будто город сам пытался сожрать своих обитателей, заставляя их тонуть в чёрных лужах дёгтя. В окнах дрожали тени, а редкие лица прятались за занавесками — будто боялись, что, встретившись взглядом с чужаком, исчезнут, оставив лишь граффити на стенах чужих домов. Город сжимал его, как стальные тиски, каждым облупленным фасадом, каждым узким окном, из которого лился глухой блюз, рваный рок или шум работающего телевизора.       Люди стояли на крыльцах, курили, пили, смеялись, но вся эта суета казалась механической, бездушной, как плохо отрепетированный спектакль. Их жесты были слишком заученными, голоса — пустыми, взгляды — стеклянными. Возможно, они были под кайфом. Возможно, Гарри слишком привык к безразличию Колумбуса — там никто не тратил время на такие бесполезные вещи, как эмоции. Работа занимала всё их существование, потому что иначе… Иначе они стали бы ничем не лучше Грейхилла.       Гарри хотелось курить. Тревога в груди сочилась, как ржавая вода из старых труб — то давала течь, то накатывала вязким комом в горле. Он засунул руку в карман, нащупал недокуренный окурок сигареты и резко сжал его между пальцев, как будто мог сжать и собственное беспокойство. Но не вытащил её. Это было бы слишком интимно. Сигареты для него слишком похожи на исповедь, которую нельзя доверить ни живым, ни мёртвым.       Он чувствовал — город сжимал его, обвивался петлёй вокруг шеи. Но улыбка Энни ещё согревала грудь, пусть и слабым, догорающим светом.       Дорога в бар оказалась короткой, и Гарри не успел её прочувствовать. Не осталось времени даже на то, чтобы посмотреть небольшое нагромождение домов, чей фасад выгорел на солнце. Всего лишь прошли одну улицу, оказавшись на Бар-авеню, как в шутку прозвали нагромождение забегаловок и баров местные. Сплошные бары — казалось, что место для «набухаться и потрахаться», было самым громким в городе. Пьяные крики, выбитые зубы и подсохшие кровавые лужи были везде. Несколько метров, отделяющие тихие улицы от полной вакханалии, казались ему одним из кругов Ада, описанных Данте. — Держись подальше от слишком пьяных, — предостерегающе пробормотала Энни, когда они подошли к двери. Её взгляд стал серьёзнее, опаснее. В ней на мгновение вспыхнуло что-то хищное, знакомое. Гарри знал этот взгляд. Знал, что значило быть «волком в овечьей шкуре». И сейчас волчица была на его стороне. — Они здесь самые мерзкие ублюдки, — закончила она тихо.       Он не нашёл, что ответить.       Бар «Медный Лис» не был чем-то особенным. Узкая вывеска, когда-то светившаяся неоном, теперь покрылась ржавчиной и была забыта, как обещания, данные умирающим. Тусклый свет внутри, запах дешёвого виски, пива и прокуренных воспоминаний. Гарри вошёл, и воздух, густой, затхлый, облепил его, как старая, отсыревшая простыня.       И где-то среди всего этого, за стойкой, восседал Эллиот — один из хозяев здания, куда он собирался переехать. Гарри даже не желал думать, откуда у Андерсона такие связи, раз тот помог ему с алиби и квартирой, но по цепкому взгляду он почувствовал что-то родственное. Возможный сослуживец Капитана дерзко ему улыбнулся, оголяя зубы, некоторые из которых были жёлтыми от дешёвого курева, а другие — коронки с железным корнем.       Эллиот был мужчиной лет шестидесяти, с красным, налитым кровью лицом, слипшимися от пота волосами и мутным взглядом человека, который ещё не проснулся от последнего запоя, но уже готовился к следующему. Он знал, что Гарри должен был приехать сегодня, и явно начал пить заранее — возможно, ещё два дня назад, в честь нового «счастливого» события. Для таких личностей, как Эллиот, каждый новый жилец был, как новая монета в проржавевшем автомате. Шумно звякал, падал в темноту, и если повезёт, то из него ещё можно было вытрясти сдачу. Поттер не хотел грести всех под одну гребёнку, но глаза у этого человека выдавали пустоту и полное дно, в которое он сам себя и загнал.       Эллиот сидел за стойкой, раскинув руки, будто ждал объятий старого друга. — Джейсон Эванс, — протянул он, сдавливая в зубах пьяную улыбку. Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось. Актёр из Эллиота был никудышный. — Мальчик, что ищет покоя в городе, где даже тени не могут спать! Вот он, мой новый друг! — Эллиот хлопнул себя по коленям и ещё шире развёл руки, словно действительно собирался обнять его. — Джейсон, чёрт возьми, давай сюда, выпьем за новоселье!       Гарри сел на деревяный стул, едва сдерживая гримасу. Поттер ненавидел пьяниц. Не потому, что они пили, а потому что они всегда хотели, чтобы ты пил с ними. В их глазах, если ты не пил, ты был либо слабаком, либо копом, который заберёт в карцер за пьяный дебош. Он не был слабаком. Или, для других, был и тем, и другим. Этот город пил, как утопленник цепляется за воздух, и если ты оставался трезвым, то сразу же становился чужаком.       Он отметил про себя, что Эллиот был уже чертовски пьян. Несмотря на середину дня. Запах и манеры Эллиота вызывали отвращение. Едва пульсирующая агрессия потухла, словно вместо алкоголя в костёр бросили песок и землю. Глаза Эллиота были пусты. Жара, которая мешала дышать, сменилась ледяной паутиной страха. С ним явно было что-то не так.       Эллиот снова открыл рот, но не успел заговорить. На стол между Гарри и пьянчугой опустилась пухловатая рука. Жест — властный, но мягкий, как будто две шахматные фигуры только что разъединили одним ходом. Запах молока и теста, свежего хлеба, будто вырванного из печи, смешался с застоявшимся ароматом алкоголя — Энни окружал почти ангельский туман. — Не приставай к парню со своим алкоголем! — голос Мак-Кинли был полон ледяного презрения. Она сложила руки на груди, всем видом напоминая разъярённую бестию. Её фартук, испачканный мукой, жиром и отпечатками, выглядел здесь нелепо — как попытка сохранить чистоту там, где её никогда не существовало. Она притащила с собой уют домашнего очага, нелепый среди этого грязного притона. — Не видишь, что ли, как он выглядит? Устал с дороги, а ты уже пивом готов поделиться, алкаш жалкий!       Музыка стала звучать на порядок тише. Несколько человек замолкли, повернув головы к барной стойке. В этом баре каждый чувствовал себя частью одного организма, и любое отклонение от нормы вызывало искренний, немного пьяный интерес. Гарри знал, как они его видели: тощий, усталый мальчишка в несвежей одежде: воробей, случайно залетевший в гнездо стервятников. Только вот стервятники здесь не дожидались падали — они сами её создавали.       Поттер женщин побаивался, особенно таких. Но именно они — громкие, независимые, как разбитые волнами скалы — давали ему странное чувство безопасности. Фоновый шум больше не пугал, лишь забавлял.       Эллиот расхохотался и, закинув в себя остатки пива, смачно рыгнул. Вытер рукавом рыжие усы и снова осклабился, только шире, показывая мертвенную живность внутри. Гарри поморщился, а Энни передёрнула плечами и сделала шаг назад, но уходить не собиралась. Она стояла, будто высеченная из камня — памятник Статуе Свободы, забывшей, что её место не здесь. — Чёрт, да ты, видимо, не поняла, где оказался этот парень! — мужчина почти с любовью оглаживал кружку с новой порцией алкоголя. Казалось, Эллиот присвоил себе весь запас пива заведения. — Грейхилл без выпивки — это Грейхилл, который никто не вынесет!       Гарри едва заметно поджал губы. Эллиот говорил правду. Если в его родном городе пили для того, чтобы забыться, то здесь они напивались, чтобы оставаться людьми.       Мак-Кинли пожала плечами, нехотя соглашаясь, но сдаваться не спешила. Её осанка оставалась прямой, а пальцы, сжимавшие подол фартука, белели от напряжения. Она явно знала, что сможет заступиться за Гарри. Он поблагодарит её позже, но уже после того, как ляжет, наконец, в кровать и проспит до следующего вторника.       Угроза в Эллиоте чувствовалась, но она была пассивной, словно бы он выдавливал эту эмоцию из себя. Гарри не подал вида, что заметил странную трезвость в его глазах, которая спокойно перекрывалась пьяным «ничем». В его глазах на секунду промелькнуло что-то тёмное и вязкое, как сырая земля, размытая первым осенним дождём. То была не злоба и не жестокость — скорее усталое понимание того, что человек стоил ровно столько, сколько его здесь оценили. Сам мужчина стоил дорого, по меркам местных. Иначе бы сидел здесь с кровоподтёками от ударов по лицу за развязанный язык. — Ладно, ладно, детка, я тебя понял, — Эллиот поднял руки в шуточной сдаче «грозному копу» и склонил голову набок. — Так, а за чем ты сюда приехал? Так удивился, когда мне позвонили и сказали, что скоро здесь появится кто-то новый… Интересно, каким ветром тебя сюда занесло, да ещё в такое время? — Тишины хочу, — едва слышно прошептал Гарри и сжал руки в кулаки, сминая пальцами мятую ткань брюк. В голосе у мужчины слышалась понимающая насмешка. В животе потяжелело. Небольшие догадки о том, что Эллиот знал больше, чем показывал, напрягали. Небезопасно. Но Андерсону он мог доверить жизнь, а значит — мог бы и попытаться сделать это и для неизвестного пьяницы. — Для писательства она важна. — Тишина? В Грейхилле? — он поднял другой, полный стакан, пиво плеснулось через край, оставляя липкие разводы на столешнице. — Единственная тишина здесь — это когда кто-то перестаёт кричать из подворотни.       Холод пробежал по спине, оседая каплями пота на пояснице. Откровенный намёк на опасность? Отсутствие хоть кого-то знакомого рядом снова вогнало внутрь тоску. И даже Энни не спасала. — Деньги для меня не помеха, — невпопад заметил Гарри, пока рука Мак-Кинли едва коснулась его плеча в жесте поддержки. — Я и не сомневался, — он оголил жёлтые зубы в хищном оскале льва, что доживал последние дни, и покачал головой, возвращаясь к выпивке. — Ты на нашего Томми похож. Тот тоже сам себе на уме… В поисках тишины… Хех… — передразнил он кого-то знакомого и сплюнул на и так грязный пол. — Надеюсь, ты не боишься теней.       В голосе — намёк.       «Присмотрись к нему. Он опасен».       В горле пересохло. Вкус пепла на языке — горький, как плохой кофе.

***

      Жара дышала в затылок, выжигая терпение и рассудок. Солнце лениво плавило город, стекая с крыш расплавленным воском, оседая в переулках на разбитые тротуары. Воздух дрожал, будто невидимые волны жара вырисовывали на горизонте миражи. В этом зное время словно замедлялось — даже ветер, если он вообще осмеливался появляться, обволакивал липкой, удушливой пеленой. Штат Огайо летом напоминал духовку, забытую на максимум, а сам Грейхилл — забытый кем-то кусок мяса, обугливающийся на её раскалённом противне.       За углом вновь исчезал кто-то. Без следа, без звука, без вопросов. Все предпочитали не замечать. Никому не было дела, пока это не касалось их семей или их самих.       Время шло к раннему вечеру: было около четырёх, пяти часов. Те, кто ещё держался за легальную работу, только-только начинали возвращаться домой.       Гарри сейчас было не до этого. Он просто шагал по неровной дороге, едва сдерживаясь, чтобы не закатывать глаза каждую секунду. Рядом шёл Эллиот Харпер — качаясь, хихикая, цеплялся за его плечо, будто мешок с мукой, который было некому дотащить до дома, и они попросту бросили его на дороге. Он не был нужен никому, кроме Гарри. Мужчина бессвязно бормотал неприятные подробности о вонючем белье соседей, щурился от солнца. Энни Мак-Кинли не терпела таких выходок — без лишних слов отвешивала подзатыльники за каждую грязную шутку. Всё было до смешного обыденно, легко. Прохожие вокруг глазели на них издалека, но никто не осмеливался подойти. И разве можно было? Когда рядом с новеньким болтался самый главный алкоголик города — и по совместительству один из хозяев многоквартирного дома на Мейн-Роуд, а рядом с ними идёт ещё и сама Мак-Кинли, единоличная глава магазинчика там же — кто в своём уме сунется к этой троице?       Гарри шагал, спотыкаясь, будто идёт не по земле, а по вязкому песку. Время тянулось мучительно медленно — но, может, это просто чемодан слишком сильно тянул вниз. Находясь в руке, он неприятно оттягивал плечо, пальцы немели, а в запястье болезненно тянуло — словно бы связка растянулась. Он пыхтел, задыхался, обливался потом, но молчал. Вряд ли кто-то заметил бы, что каждый его шаг отзывался тупой болью, но даже если и так — какое это имело значение? Пока он утопал в безопасности, ему по-настоящему было плевать и на взгляды, и на новую работу грузчика. Было спокойно. — … Да ладно тебе, Энни! Не ворчи ты так! Таким хилякам, как Эванс, полезно таскать тяжести! — Эллиот громко вздохнул, покосившись на него с кривой усмешкой.       Энни хмурилась, готовая, кажется, самостоятельно взять чемодан в свои руки и показать, кто тут настоящий мужчина.       Но Гарри улыбался и этим причитаниям, и недовольной Мак-Кинли. Он чувствовал знакомое ощущение, как от Капитана Андерсона — он тоже любил немного напиться в свободный день. А после — травил байки о службе, хвастаясь шрамом чуть ниже груди, где ему удалили селезёнку во время первого месяца во Вьетнаме. Грейхилл больше не казался ему таким уж страшным. Домашнее тепло, что дарила ему Энни, удивительно похожие на военные привычки, которые показывал Эллиот… Даже они не вызывали беспокойства. Наоборот, такая семейная атмосфера приносила своё очарование.       Душно. Рубашка противно липла к телу, обволакивая грудь и спину вторым кожаным слоем, волосы падали на глаза, мешая нормально видеть, но он всё равно сиял. Как давно он себя так не чувствовал? Как давно не испытывал этого странного, забытого ощущения… защищённости? Весёлые перепалки, которые на деле вовсе не были весёлыми, внезапно стали чем-то тёплым. На мгновение ему даже показалось, что он снова в департаменте, снова слышит голоса парней, их привычные насмешки над друг другом, те самые старые, устоявшиеся ритуалы, которые делают службу хоть чуточку легче. Родство. Гарри вдруг понял, как по нему скучал.       Сердце билось увереннее. Впервые за сутки страх и ужас одиночества уступил место расслабленности. — Гарри, если что — заходи ко мне в магазин, в любое время! — голос Энни звучал твёрдо, слегка заботливо, когда она, просмеявшись после очередной шутки Эллиота, наконец обратила внимание на Гарри. — Я живу на втором этаже моего магазина, так что чувствуй себя как дома. Если этот идиот позволит себе лишнее… — она бросила быстрый взгляд на Эллиота, что-то в её тоне заставило того шумно фыркнуть. — Ты знаешь, к кому обращаться.       Она растрепала его волосы, смахнула с них пыль, и, на всякий случай, отвесила Харперу подзатыльник. Ушла, не прощаясь, направляясь к своему магазину.       Гарри хотел что-то сказать, хотя бы попрощаться, но в этот момент его взгляд зацепился за высокого мужчину, подходящего к Энни. Он выглядел чуждым — слишком посторонним для всего уродства Грейхилла. Брючный костюм, идеально выглаженный, тёмные кудрявые волосы, собранные в низкий хвост, улыбка, которая на мгновение показалась слишком очаровательной. Сначала Поттер подумал, что это тоже приезжий, но Мак-Кинли его явно знала. Он мягко поприветствовал Мак-Кинли, та что-то бодро ответила в ответ, но Гарри уже не слышал. Он заметил краем глаза только одно. Взгляд. Потяжелевший. Слишком томный. Откровенно говоря — вальяжный, но с тем скрытым азартом, который всегда настораживал Гарри на допросах.       Эллиот, оказалось, тоже был знаком с ним. — Это тот самый Томми, — тихо, резко процедил Эллиот. Гарри вздрогнул, осоловело моргнув. Харпер… Не походил на того, кем был секунды назад. Голос глубокий, точный, отбивающий похоронный марш.       Мысль ещё не успела оформиться, как что-то железное и горячее вцепилось в его плечо. Костяшки Эллиота врезались в кожу, оставляя на нём отпечатки пальцев. Буквально затащил в подъезд, подобно жалкой псине. Заставил споткнуться, почти что пролететь вперёд и расшибиться, если бы не твёрдая рука, схватившая горло. Мужчина менялся на глазах — глаза ясные, он не притворялся более пьяным, не был «навеселе». Лишь хищник — опасный, опытный, старый. Готовый разорвать в клочья, принимая растерянность за чистую монету.       Эллиот не заботился о сохранности тушки Поттера, самостоятельно пытаясь сломать крохи здравомыслия, что остались у него. Паника Гарри поднялась до небес, забилась испуганной птицей в горле, мешая дышать. В глазах заплясали черти — чёрные точки, пульсирующая тьма в глазницах и болезненно чёткая середина. Очки, удивительно, ещё были на нём, грозясь свалиться с носа. Гарри схватился за чужое запястье, пытаясь делать шаги за ним, поспевать, но не мог.       Где чемодан? Его пальцы всё ещё помнили тяжесть, но рука уже была пуста. Как будто что-то важное вырвали прямо из его реальности. Теперь этого не было. Только сдавленный горло и шаги вверх. Похоронный марш становился громче, превращаясь в статичный шум в ушах. Паника. Монотонный голос в голове звучит то приближаясь, то отдаляясь.       «Не безопасно. Включи свет».       Гарри, наконец, понял, что нашёл того маньяка, за которым приехал. И теперь, это откровение будет похоронено вместе с ним. Эллиот — это хозяин всего. Все здесь будут молчать. Вот почему его не поймали до сих пор.       В подъезде было пусто. Не было слышно ни звука. Лестничный пролёт был тёмным, пыльным, пропахшим влажным бетоном и чем-то ещё, приторно-горьким. Казармы, подумал Гарри. Казармы, от которых его желудок скручивало в тугой узел. Пьяница был удивительно сильным и трезвым, быстро передвигаясь по лестничной клетке. Его глаза дикие, волчьи — зверь искал место, где можно зализать раны.       Эллиот больше не шутил.       Четвёртый этаж. Шаг. Ещё шаг. Гарри почти разбил коленки об бетонные ступени, но мужчина не дал оступиться — шёл, тянул Поттера за собой, как сам Гарри делал это минуты назад.       Толчок — сильный, грубый, Гарри упал, едва не ударившись лицом о косяк двери. Он успел выставить руки перед собой, влетая в квартиру. Оглянулся — Эллиот уже был расхлябанным пьяницей, который смел шутить пошло, грязно, заставляя щёки Гарри почти позорно алеть. Эллиот даже не оглядывался. Он знал, что в подъезде никого нет. Или что никто не подаст голоса, закидываясь очередной порцией марихуаны. Потому что отныне — это дело одного лишь Гарри. — Так, так… Малыш Поттер. Не думал, что ты действительно… — Гарри оказался прижатым к стене, гулко ударившись затылком, пока холодное дуло пистолета впивалось в его горло, оставляя ледяной ожог. Он сглотнул, вязкая слюна тянулась нитями, пока язык цеплялся за нёбо. Мир плыл, закипал ртутью за веками. Сознание соскальзывало в бездну, напоминая зыбучие пески — чем сильнее он цеплялся за реальность, тем глубже проваливался. — … Приедешь сюда. Андерсон говорил, что ты хорошенький мальчишка, Поттер.       Голос Эллиота был густым, как нефть, текучим, но вязким, проникающим в уши с маслянистой плавностью. Он будто заполнял его изнутри, забирался в лёгкие, выдавливая из них кислород.       Трахея протестующе выгибалась под давлением — хрустел хрящ, хлипко сопротивляясь. Пальцы Эллиота заполняли собой каждую клетку, сжимая не только шею, но и череп изнутри. Виски вспыхнули раскалённым металлом, а скулы ныли от едва сдерживаемого рефлекса — застонать или же просто отключиться. Слёзы липли к ресницам, солёные, тяжёлые, бесстыдные. Снаружи воздух был ледяным, свежим, острым. Он должен был спасать, но вместо этого оставлял ожоги. Разрывал лёгкие так же, как пульсирующие кровоподтёки оголяли кожу под пальцами. А внутри — тепло, вязкое, как кровь, которую он непроизвольно глотал из разорванной губы. — Ах, прости, прости. Девид? Дик? Джейсон? Верно, малыш Эванс? Или, как мне написать на твоём надгробии? — насмешка. В голосе была лишь она. Только ленивое издевательство, циничное, как смерть. — Всегда забываю имена, знаешь ли.       Гарри судорожно вдохнул — пистолет вжался глубже, заскользил по горлу, оставляя после себя ледяную полосу. Живот стянуло в узел, конечности налились ватой. Мир сузился до нескольких точек: стена перед глазами, дрожащие пальцы, металлический привкус паники на языке. Дыхание мужчины воняло перегаром. Но, несмотря на всё это, он до сих пор был опасен, силён, жесток. Ледяное дуло пистолета — это единственное, что приводило Гарри в сознание. — П-почему…? — слова вспарывали заднюю часть глотки, оставляя царапины. Грязь всей его фантазии душила сильнее, чем грубая ладонь на горле. Простреленный череп, осколки костей в волосах, горячая жижа на стене. Мозги беспрепятственно стекали по ней, более не сдерживаемые черепной коробкой. Он видел это. Чувствовал. — Почему? Ты и так сдохнешь в канаве, Поттер, — Эллиот говорил лениво, почти устало. Как человек, которому всё надоело, но который всё равно продолжил делать то, что должен. И Гарри не мог понять, что для Харпера означало слово «долг». — Не лезь в это дело, понял? Ты ещё молодой, гадкий утёнок. Твоя жизнь не должна становиться на кону из-за твоего желания выпендриться перед начальством, раскрыв дело. Тебе двадцать один, блять, — пистолет дрогнул. Пальцы ослабли. Паника не уходила, но сознание вынырнуло — тяжело, как свинец, падая обратно в тело. Очки остались разбитым воспоминанием — силуэт детства, больше не защищающий. — Узнают, что ты коп — ты труп. Слышишь?       Гарри зажмурился, вжимаясь в стену лбом, будто мог стать частью кирпича, исчезнуть, раствориться в растворе между кладкой.       Гарри не слышал. Мир гудел, вязкий, как смола, проваливался в белый шум. Кровавые сопли жгли перегородку носа, но он не помнил, когда его сломали. Сломали ли вообще — или это кровь поднялась из глотки наверх. Он мог спокойно дышать — глотку пусть и драло слишком сильно, но удушье немного прекратилось. Поттер сполз по стене, закашлявшись рвано. Голос напоминал карканье вороны — неприятное, задушенное, жалкое. Как и весь Гарри, сплёвывающий кровавую слюну себе на брюки. Дрожащие пальцы хватались за шершавую стену — побелка была старой, оставляла на пальцах белые разводы, небольшими осколками краски — под ногтями кололись стеклом. — Зачем…?       Гарри сплюнул снова, медленно, с натужной плавностью повернул голову назад. Только острые носки туфель. Больше ничего. Эллиот нависал призраком, чёрной кляксой на фоне мутного сознания. Если бы это было нападение в открытую — если бы он знал, что его поджидали, что он встретится лицом к лицу с опасностью — он бы действовал. Ударил первым. Отбился. Выжил.       Но не сейчас.       Он был не в своей стихии. У него было мало опыта в настоящих боях. Это совершенно не похоже на грязные подворотни, где можно было спрятаться за табельное, прикрываться ксивой и дышать чуть легче, зная, что рядом друг. Где огненно-рыжая голова Рона мерцала вдалеке, который с удовольствием и сам надирал задницы тамошней фауне. — Ненавижу мелких. Мрёте как мухи, — Эллиот опустился перед ним на корточки. Осторожно, лениво коснулся горла. Гарри передёрнуло. Жест был мягким, но липким, приторная ласка после удара. Как поддельная забота, что ничего не значила. Глаза Эллиота были туманные. Пустые. Пьяные. Настоящие. Вот он, подлинный Эллиот Харпер. Сломленный, агрессивный. — Поэтому, вали отсюда. Скажешь Андерсону, что передумал. Мне похрен, как на тебя, так и на него. Но я не позволю тебе здесь…       Стук в дверь. Замерли оба, прислушиваясь к тишине. Снова осторожный стук. На этот раз — настойчивее. Гарри всё так же сидел, привалившись к стене, бесполезный, раздавленный, без сил, чтобы встать. — Кто там, блять, пришёл? — голос Эллиота был хриплым, низким, смазанный алкоголем. — Здравствуйте, мистер Харпер. Миссис Мак-Кинли просила передать мистеру Эвансу некоторые продукты.       Тело Эллиота напряглось, стало деревянным, застывшим в грани между инстинктами и разумом. Он быстро, суетливо, поднял несопротивляющегося Гарри, встряхнул, словно куклу, поправил одежду, застегнув рубашку до самого горла, пытаясь скрыть ярко-алые осколки кровоподтёков под кожей. Усадил парня на старенький табурет на кухне, пока сам пошёл открывать дверь. — Заходи, Томми, чёрт бы тебя побрал. Чувствуй себя как дома.       Скрип входной двери и больше ничего. Ни громких шагов, ни дыхания, ни шороха ткани. Пустота. Человек за дверью ощущался полтергейстом, о которых так любят рассказывать современные лжецы, пытаясь казаться особенными. Только вместо призрака в комнату вплыл мужчина, которого Гарри видел ранее.       «Томми».       Эллиот стоял, привалившись к косяку двери. Не шелохнулся, хмуро наблюдал издалека. Курил сигарету. Она до странного сильно напоминала Гарри его собственную — ту самую, забытую в кармане, недокуренную.       Томми улыбался. Выверенной до миллиметра у зеркала, до зеркальной симметрии. Улыбка была идеальной и оттого невыносимо фальшивой. Кукла с разрезом рта вместо настоящей мимики. Кукла, которая слишком старалась выглядеть живой.       Гарри вялым сознанием пытался вспомнить то, о чём ему говорил Эллиот.       Любит тишину.       Томми наконец заговорил: — Здравствуй. Меня зовут Том Реддл. Можно просто Том.       Реддл выдохнул странно, с лёгкой запинкой, будто его язык замедлился на полуслове. Гарри поднял взгляд. Очертание протянутой руки. Рукопожатие? Поттер прищурился, пытаясь разглядеть что-то ещё, но без очков мало что получалось. Хруст бумажного пакета. Лишь синие глаза оставались чёткими, гипнотическими, холодными, как у змеи, что следила за своей добычей. Том не смотрел Поттеру в глаза. Он скользил взглядом по шее, туда, где под рубашкой темнел свежий ошейник из чужих пальцев.       Поттер протянул руку. Осторожно. Жестом заторможенного животного, которое знало: слишком резкое движение — и челюсти сомкнутся.              Кожа чужой ладони была сухая, широкая. Захват — крепкий. Слишком. Ему не было стыдно за свои окровавленные ладони, за несколько поломанных ногтей, за холодный пот, но сила рукопожатия заставила его поморщиться. — Х… Джейсон Эванс. — почти каркнул Гарри, прокашливаясь. Снова почти сорвался на своё настоящее имя. — Очень приятно с вами познакомиться, Джейсон.       Слова не звучали ровно. Голос Реддла дрожал, выдавая волнение. Гарри уловил и что-то другое. Что-то неестественное. Почти нервное, ненормальное, пока не имеющее названия. Это его раздражало. Раздражало так же, как отголоски паники, сидящей в горле комом, плотно, кровью.       Гарри лишь кивнул и достал из нагрудного кармана запасной чехол для очков. Том крепче сжал ладонь и нехотя отпустил.       Лицо Реддла, если присмотреться, было идеальным. Слишком. Гладкий фарфор, без изъянов — без шрамов от подростковых прыщей, без сантиметра шрамов. Но глаза… Глаза подводили его, выдавая грязный налёт человечности. Они искрили сбоями, как сломанный экран пузатого телевизора.       Гарри списал всё на свой шок, пока не посмотрел на Эллиота. Тот был безумно бледен, вцепившись пальцами в дверной косяк, как будто он готов покинуть мир прямо сейчас. — Я… Никогда не видел Реддла таким. Чёртов монстр, — глухо выдохнет Харпер, когда дверь за Томом захлопнется.       Две минуты. — Потом поговорим, Эванс.       Эллиот выкинет окурок на подоконник, посмотрит на него секунду и, даже не попрощавшись, покинет квартиру.       Две минуты назад, охота под названием «Эванс» началась в мозгу Реддла неидеальным планом, который он не смог продумать за секунды и до конца.       Вечер опускался на Грейхилл медленно. Горизонт таял золотом, растекался алыми кляксами за невысокими городскими крышами. И лишь огромное здание мясокомбината ещё работало.       После семи часов становилось слишком тихо — на охоту выходили звери в человеческом обличии.