За масками

      Гарри сидел в темноте и не понимал, почему проснулся. Всё вокруг казалось смазанным, лишь сном на изломе пробуждения. В горле стоял сухой ком. Воздух был тёплым и затхлым — не комнатным. Он будто находился в недрах древнего склепа, где эхо забытых судеб проникало в каждую трещинку отчаянием. Комната казалась заброшенной — её давно не проветривали. Он мог видеть редкие частицы пыли в единственном луче предрассветного солнца, что выглядывал из-под тяжёлых тёмных штор.       Он устало вздохнул и вцепился в наволочку пальцами. Лениво уставился в потолок, едва разлепляя веки, пока кадры в голове сменялись один за другим, не давая сосредоточиться на чём-то одном. Он снова засыпал. На периферии слышались странные голоса, говорящие словно через стену, картинки в голове были неяркими, и его всё глубже втягивало в воронку. Устал. Чертовски сильно. Гарри перевернулся и уткнулся лицом в подушку. Задышал глубже, тут же закашлявшись: она пахла залежавшимся бельём, деревянными щепками и немного плесенью. Горло зудело от неприятного запаха, и он провёл рукой по лицу, почесав нос. Было липко. Но на его лице не было пота. Резкий запах металла заставил его распахнуть глаза и в недоумении уставиться на ладонь, испачканную странной тёмной жидкостью. Темно. Он мог догадаться лишь по запаху.       Поттер громко сглотнул и поморщился: после сна во рту разлагалась пустыня. Он медленно сел и уставился на незнакомую белую простынь. Зрение нехотя привыкало к темноте, так что не было никакого сомнения — у него шла кровь из носа. Она была чёрной, казалась гнилью в сумраке и с глухим звуком ударялась об покрывало. Он сжал ткань чуть крепче и недовольно нахмурился: такое не случалось с ним несколько лет кряду. Волнение и постоянные удары в нос сделали его слишком чувствительным — кровотечение раньше не было редкостью. Но это было раньше. Возвращаться к прошлым проблемам он не планировал.       Он огляделся. Комната была старой: два окна впереди, скрытые под тяжелыми шторами. Полная тишина. Здесь не было ни звука, ни жизни. В Колумбусе с раннего утра гудели улицы, так что даже если и не хотелось, нужно было вставать. Жить эту жизнь, даже если сегодня хотелось умереть. В таком шуме лишний раз не поспишь. Но всё это не Колумбус, и ему нужно было привыкать…       Вялые мысли, лживые воспоминания-сны остановились. Его сердце, вероятно, тоже. Внезапно голову пронзила боль — он начал по-настоящему пытаться вспомнить последние сутки. Сердцебиение зашкаливало и кровь, участившись, срывалась с кончика носа рубинами. Драгоценные камни расцветали на белом. Добавилась головная боль. Гарри показалось, что умереть сейчас было бы легче, чем продолжать жить с ощущением вибрирующего мозга. Он сжал виски и принялся дышать: вдох — задержать дыхание на пять секунд — выдох — задержать дыхание…       Круговорот мыслеобразов потихоньку исчезал, оставляя после себя неприятную пульсацию на задворках сознания. Всё-таки, проснуться в квартире, а не в катафалке, едущем в морг, его прельщало. Чувствовал себя нормальным человеком, которому впервые за сутки удалось поспать на нормальной кровати. Не на койке поезда или за столом магазинчика Мак-Кинли. Было что-то обыденное в этом — засыпать на пару-тройку минут, чтобы разлепить красные глаза, пугая болезненным видом. Он был нормальным, живым мужчиной.       Сейчас всё было по-другому. Он едва мог вспомнить, как добирался до кровати. Зато кое-что он знал точно — она никогда не принадлежала ему.       Комната чужая, как и предрассветный город за пыльным окном. Мутный свет, бледный, как будто после пожара, — утро не спешило занимать своё место в пространстве. Солнца пока не было видно. Лишь лёгкий туман окутывал город, а редкие солнечные зайчики прыгали по стенам. Но ему оно и не требовалось. Гарри привычнее было просыпаться в темноте: медленно заваривать себе чашку кофе и, даже не завтракая, отправляться на любимую работу. Даже если он не знал, доживёт ли до конца смены. Поэтому он и жил один — не хотел, чтобы домашнее животное после его смерти было убито или возвращено в приют. Одиночество могло бы и удушить, если бы он думал о нём слишком часто.       Гарри нервно достал из футляра, лежавшего рядом с подушкой, очки. Громкий звук разнёсся по помещению, и он сжался, неловко заправляя сальные волосы за ухо. Он ненавидел, когда очечник закрывался — все сразу же оборачивались, обращали на него внимание. Видели, какие толстые стёкла он носил. Слышали, каким громким он мог быть. Пусть он и видел лучше только с их помощью — это его не радовало. Он становился совсем другим человеком, стоило ему снять очки. Правда, дальше вытянутой руки Поттер ничего не видел — всё смазывалось в одну сплошную мешанину цветов, да и голова начинала болеть от бесполезных попыток разглядеть хоть что-нибудь.       Хотелось курить. Ритуал, выработанный у него за несколько лет, суливший отличный день, он не мог позабыть. Поэтому попытался на ощупь найти сигареты. На тумбочке их не было. Рука скользнула по ребристой кромке, слегка поцарапав кожу. Не было и возле подушки, рядом с футляром. Пальцы шарили дальше: по складкам простыни, по щели между матрасом и стеной. Пусто. Только пыль взметалась в воздух, заставляя его сдерживать чихи. Ткань подушки трещала от напряжения его движений. Он нахмурился. Дни без сигареты всегда были паршивыми. Закончились?       Он провёл рукой по носу, стирая едва ли высохшую корку крови. Слегка высунул язык, чтобы попробовать на вкус. Металлический привкус наполнил его рот, создавая ассоциации с ржавой водой. Не вкусно.       Щелчок в голове. Внезапный, оглушающий. Сигареты, должно быть, в чемодане. Он так и не нашёл в себе сил достать их вчера днём.       Мгновенно накрыло. Память выплеснулась из глубины липкой землёй после дождя, засыпая крохи здравомыслия. Эллиот. Угрозы. Любимый голос, бормочущий об опасности. Страх смерти. И мистер Реддл с его неприятной, кукольной улыбкой. Пульс — в ушах; грудь покрылась холодной испариной; в висках — стягивающее давление; шею будто душила проволока.       Ладонь тотчас же сжалась на чём-то твёрдом и его окатило холодной волной, вернув в безопасность. Пистолет. Он всё это время лежал под подушкой, тяжёлый и холодный. Гарри вдохнул через нос и сглотнул остатки крови. Воздух пах металлом.       Он неприятно ухмыльнулся и несколько раз похлопал себя по щекам. Череп взорвался от боли, но было всё равно. Глупо пугаться воспоминаний, когда у него не было и секунды, чтобы принять другое, верное решение когда-то тогда. В прошлом. — Ну конечно, — пробормотал он с намёком на сарказм. Гарри почесал висок пистолетом и принялся осторожно высыпать патроны на одеяло. — Хотя бы пистолет не забыл положить… Молодец, Гарри…       Он ссутулился, начиная пересчитывать патроны. Их было шесть. Он всегда сбивался на трёх… Пистолет был якорем. Последняя связь с ненавистной реальностью, с тем, кем он был: с полицейскими и Колумбусом. С неуязвимостью.       Шея начала покалывать, разгораясь огнём от его неосторожных движений, вызывая желание зашипеть змеёй. Он сжал зубы и осторожно прикоснулся к коже. Артерия билась под пальцами птичкой в клетке, а синяки сжимали шею ошейником, рабским клеймом — фиолетовые синяки тянулись к ключицам.       Гарри вспомнил, как в бреду закрывал за Эллиотом дверь, как у него нашлись силы только на то, чтобы запереть каждую комнату, спрятать чемодан за кроватью, и вытащить пистолет. Здесь никогда не будет безопасно, блять. Он завалился без сил в том, в чём и приехал сюда — в грязной, потной рубашке, не заправленной в брюки. Лишь снял носки с обувью и завалился спать, дрожа и прислушиваясь к каждому шороху, что жил в стенах.       Тогда ему казалось, что снова начнётся это. Что он будет видеть и слышать то, чего нет. Но была лишь тишина. Паника из мыслей переполняла разум. Вскоре, под эту непрекращающуюся трель, идущую изнутри головы, он и заснул.       Он не хотел оставаться. Не здесь. Но желание быть полезным, прекратить эти убийства, найти ответ — всё это держало его цепями, приковывая к одному месту.       Четырнадцать мёртвых тел.       Набатом билось в мыслях число. Он продолжил снова и снова пересчитывать пять пуль, надеясь, что где-то спряталась ещё одна. Было же шесть?.. Мало. Чертовски мало. И Гарри насильно вернулся в тот самый день, когда дело о «Неназываемом» стало навязчивым и желанным. Безглазые, выпотрошенные — он показывал себе их лица вновь. Повторял себе как мантру: семьи. Дети. Те, кто остались одни. Грязь этого мира давно не пугала его так сильно, как мысли о детях, оставшихся сиротами из-за таких вот ублюдков. Он вспомнил свой энтузиазм, дрожащие от волнения руки — свои и чужие. Андерсона. Мужчина не хотел отпускать его из-под своего крыла, и Поттер мог бы его понять сейчас, если бы тогда не взыграло его мнимое бесстрашие. Он уже начинал жалеть, что не послушался.       Но жалеть здесь было нельзя.       Гарри поморщился и закатил глаза. Видимо, Капитан знал о его идиотизме и самоубийственном бесстрашии, раз позвонил кому-то и попросил о помощи. И этим загадочным кем-то оказался Эллиот Харпер, которого он принял за убийцу в первые секунды. Он был убийцей, да, но с другой моралью, солдатской выправкой… За вчерашние мысли стало стыдно. Щёки раскрасились нездоровым румянцем, но он поборол его усилием воли, насильно взрастив тёмное веселье. Вместо стыда проявилось желание отомстить — по-детски нажаловаться Андерсону за новообретённое «ожерелье». Чтобы Эллиоту тоже было стыдно.       Он потёр виски и выдохнул. Боль отступала. Борьба за выживание казалась ему привычной. А привычное, как ни странно, притягивало. Даже если это был ад. Или кладбище с отдалённым участком земли, огороженным забором: «Здесь похоронены члены семьи Поттер».       Гарри потянулся к тумбочке и дёрнул за верёвку. Зажёгся тусклый жёлтый свет. Золото раскрасило пыльное тёмное дерево стола, мягко коснулось стёкол, дало утреннюю желтизну улице. Прогоняло тьму. Не полностью. В углу рядом с правым окном всё ещё стояли тени. Что-то шевелилось там. Паранойя вспыхнула, словно сухая трава, и Гарри раздражённо схватился за рубашку в районе сердца. Там никого, просто штора. Он облегчённо выдохнул и прикрыл дёрнувшийся глаз ладонью, размазывая остатки крови. Трусишка.       Несмотря на очевидную ложь, вызванную вынужденным спокойствием, он решил, что следует проверить замки. Убедиться, что никого в его квартире, не было. Тщательнее спрятать вещи и память о Колумбусе — чёртовом офицерском жетоне, который он взял с собой, грозясь спалиться к чёртовой матери, если его найдут. Но тоска по дому была сильнее. Желание помнить о себе как о бравом офицере, что делает жизнь граждан лучше, было сильнее. Он сам сильным не был.       Ноги опустились на грязный пол. Доски скрипнули, прогнувшись под его весом. Голова слегка закружилась, но он схватился за одеяло крепче, не давая слабости захватить себя. Колено дёрнулось в лёгкой судороге, и он в отвращении опёрся о пол: было пыльно. Принялся нащупывать ногой обувь, которую, как он помнил, оставил здесь, под кроватью. Чих всё-таки сдержать не удалось. Оглушительно громкий звук пронёсся по комнате, впитываясь в стены. Найдя старые кроссовки с облупившейся подошвой, он натянул их и почувствовал себя немного лучше. Ходить здесь босиком было слишком отвратительно. Пол казался липким, будто в нём жила не одна болезнь. Он физически мог ощутить, как по доскам, под ними, ползла инфекция: въевшиеся жидкости, грязь, под батареями разливалась ржавчина. Вчера ему казалось, что это его собственная кровь.       Он ущипнул себя — коротко, резко. Хотел выдернуть остатки сна вместе с болью. Был жив. Эллиот не убил его. Он был жив. До сих пор. Счастливый, сломленный смешок впитался в стены вместе с пылью.       Расслабляться с Эллиотом всё равно было нельзя, даже если ему доверял Андерсон… Гарри обиженно надулся и кивнул самому себе: он обязательно пожалуется на него и станет торжественным обладателем награды «Довести Капитана Андерсона до сердечного приступа, находясь в километрах от него». Поттер лишь надеялся, что тот не закончит операцию, которая так и не была начата. Упование было роскошью — слишком дорогой, чтобы позволить ему обосноваться в голове дольше нескольких секунд.       Его собственное тело было измученным. С острым мучением, с дрожью в конечностях. Не внушало уверенности, что он не упадёт. Он сжал предплечья, вонзаясь ногтями в кожу до тупой, медленно нарастающей боли. Мысли рассыпались осколками зеркал. Он поднялся с кровати, крепко сжав тумбочку, которая покачнулась под его весом и скрипнула. Лампа оставалась стоять, привлекая его внимание. Абажур был старым, прогрызенным молью, но когда-то он был красивым. Жёлтые тюльпаны словно выгорели на солнце, став жухлой травой. Умирая.       Гарри слабо улыбнулся и вытянулся во весь рост, делая осторожный шаг. Голова не кружилась, боли не было. Небольшой пистолет был холоден; согревал ладонь. Сейчас бы ему хотелось держать другой — офицерский, собственный, сталью вплавленный в ладонь. Но здесь нужно было решать проблемы без него. Он здесь никто. Он надеялся быть тенью: ненастоящим, мёртвой личностью с одной целью, плоским характером. Скучным, неинтересным. Именно таким он считал лучший вариант для всех. Писателем, который такой же, как и сотни других людей.       Он медленно направился к двери, стараясь быть тише. Каждый шаг заставлял пыль подниматься в воздух, а кроссовки на несколько размеров больше, неприятно шоркали по деревянному, местами прогнившему полу. Ковёр, что был в длинном коридоре, — выцветший, старый. Гарри не мог и желать лучшего. Света здесь почти не было — он лился из проёма кухни. Вдохновение пронзило его, и он фыркнул, вытирая нос тыльной стороной ладони, — место было… не сказать, что мистическое, но с определённой атмосферой. Хранящее внутри своих стен не одну тайну, не одну жизнь. Картина перед глазами открывалась замечательная.       Каждый его шаг оглушал. Был громким и отзывался в ушах каплей в пустом ведре. Эхо. Он проверил грузный шкаф и тут же закрыл, так как кроме хлама и вещей с огромными дырками там ничего не было. Противно. Поттер бросил взгляд на входную дверь и показал язык. Стало легче дышать.       Ванная рядом со спальней казалась довольно большой и относительно чистой — кафель был сколот кое-где, но нежно-голубой цвет блестел от тусклого света, идущего из кухни. Туалет, большая ванна, раковина и шкафчик для хранения полотенец и бытовой химии — всё по стандарту. Привычно. Только вот грязь окутала его неприятной плёнкой — захотелось плюнуть на безопасность и тут же, раздевшись, прыгнуть в ванну, смывая с себя суточную дозу пота и страха. Мысли о горячей воде расслабили окончательно, и он даже снова внутренне посмеялся над собственной паранойей — так и сдохнуть скоро можно. Андерсон говорил, что он не доживёт до тридцати, если продолжит нервничать. Нервами он не дорожил, как и жизнью. Постоянные переживания убивали в нём человека.       Прихожая была небольшой, ничем не отгороженной от коридора. Гарри даже полюбовался шкафчиком для обуви, представляя, как будет убираться здесь сегодня — может, найдёт ещё что-то интересное. Желание избавиться от всей этой пыли и грязи воодушевило его, и он больше не стискивал пистолет в потных ладонях. Не убрал до конца.       Геометрия светотеней на стенах рисовала размытый узор. Ему… Ему даже начинало здесь нравиться. Не так уютно и по-современному цветасто, как в его однокомнатной квартире, но здесь тоже что-то есть. Стало теплее. Место больше не напоминало ему склеп, он не видел очертания лиц мертвецов на орнаменте обоев — мелкие трещинки и облупившаяся штукатурка давали ему много пищи для размышлений и фантазий. Старое дерево пахло прахом. Дом, похоже, жил своей жизнью — в квартире, где давно никто не жил, ощущалась заброшенность, и теперь и он, Гарри, стал частью истории. Он провёл рукой по стене — шершаво. Запах мяса, картофеля и овощей наполнил воздух, а рот Поттера — слюной. Он вдохнул его полной грудью, удивляясь, что люди готовят в такую рань, и он даже мог ощущать частичку чужой…       Умиротворённая улыбка сползла с его лица. Здесь не должно было быть запаха. Стены слишком толстые. Ни окна, ни двери он не открывал. Слабо отмахнувшись от гулкого биения сердца, Гарри проклял очередные галлюцинации на голодной почве. Живот заурчал, подтверждая. Мысли вернулись в прежнее русло, но осадок остался.       Когда он сделал шаг ближе к кухне, запах стал сильнее. Аппетитный. Заставляющий внутренности сжиматься, но не от голода. Неправильный, что жжётся в костях ломкой. Пистолет вернулся на прежнее место — перед собой. Сжатый до побелевших костяшек. Он был уверен, что пот стекает по виску, впитывается в волосы и всё это волнение — страх — делало ситуацию ещё ужаснее.       Гарри сглотнул вязкую слюну и проклял небольшую занавеску из плотных нитей с разноцветными бусинами. За ней ничего не было видно. Он медленно ступил в свет и удивился, что пол уже нагрелся, а потом вспомнил, что он на четвёртом этаже — здесь жарче всего. Почти крыша. Почти рай, завёрнутый в адову спесь.       Он дотронулся до старой, выцветшей занавески. Она была на удивление не такой пыльной — грязь и старость, казалось, въелись в самую тонкую нить, но пользовались ей часто. К таким прибегали повсеместно: вешали в больших дверных проёмах, чтобы хоть как-то разделить комнаты. Пахло временем. Мягкая. Деревянные бусины ударились друг об друга, звякнули предательски громко. Он затаил дыхание, совсем не двигаясь. Прислушивался к малейшим звукам, но слышал лишь собственное рваное дыхание. И пульс.       Запах еды привлекал. Он хотел отмахнуться, потому что часто чувствовал то, чего нет, но… Он мог отличить запах реальности от лжи. Это был как раз тот самый случай.       Гарри перевёл взгляд наверх — оттуда свисала лампочка. Провод от неё был туго оплетён тканью. Грязная, заплывшая чёрным, она перегорела годы назад. С потолка свисала белая штукатурка, грозящая упасть на голову в любой момент. Тишина. Ничего не падало, не слышалось судорожного бегства из квартиры. Почти стерильно, как в моменты после комендантского часа.       Он решительно отодвинул от себя кисею и вошёл внутрь, ступая по линолеуму. Тот был потёрт — куски с другим орнаментом были прибиты гвоздями к полу. Видимо, перекрывали дыры или другие дефекты. Гарри быстро осмотрелся: небольшой обеденный стол слева от него, проём немного дальше, ведущий в другую комнату — в гостиную? В небольшом углу стоял низкий большой холодильник, покамест выключенный, шкафы для хранения и готовки и…       Он замер. Сердце замедлилось, будто спряталось за рёбрами. Столешница рядом с окном не была пуста. Из тарелки вился тонкими струйками пар — поднимался к потолку, растворяясь в блеске первых солнечных зайчиков. Медленно, почти неуверенно. Поттер затаил дыхание. Тишина некомфортная. Он не слышал, но ощущал — с ним в этой квартире дышал кто-то ещё.       Здесь было жарко. Или слишком холодно — он не обращал внимания на реакцию своего тела. Он осматривал тарелку и вымытую кухню. Столешница была чистой, немного потёртой, но без пыли. Тарелка блестела белым фарфором с жёлтой каёмкой — небольшие узоры не навевали должного веселья и спокойствия. Ужас.       Мясо, картофель, отварные овощи. Похоже на рагу.       Гарри перехватил пистолет крепче, направляя его на тарелку. Рукоять впилась в кожу, явно оставляя на ней синяки. Не должно… Этого не должно было быть. — Здесь есть кто-нибудь? — громко, на грани срыва спросил Поттер. Голос его дрожал.       Дверь была закрыта. Вчера он проверял замок несколько раз. Он закрыл и внутренний — на всякий случай. Не должно было быть. Он проверял. Дважды. Трижды.       Гарри медленно, не сводя взгляда с тарелки, шагнул назад. И так до входной двери, едва не запутавшись в бусинках. Он проверил дверь снова. Так тщательно, что и сам поверил в то, что ему привиделось. Но нет — замок был цел. Не взломан. Открыт ключом. Эллиот? Зачем ему это, блять, было нужно?!       Поттер прижал руку ко рту, сдерживая нервную дрожь. Он прошёлся по всей квартире ещё два раза — зашёл в кладовку, снова в спальню, в ванную. Раскрыл шторы там, где были окна, впуская нежный утренний свет. Никого.       Оставалась гостиная.       Но и туда он попытался войти без страха — так казалось. Его глаза были болезненно расширены, скрытые за толстой оправой очков. Зрачки метались туда-сюда в панике, в поисках врагов. Никого.       Обычная гостиная: тёмно-зелёные стены, толстый телевизор в углу рядом с окном. Напротив — кресло и диван. В правой половине комнаты — ещё одно кресло, напольная лампа и книжный шкаф. Читальная зона? Кто-то умер там, в кресле? Почему именно эта квартира была отдана ему? Здесь плохие замки? Полтергейсты? Труп в стене? Что, чёрт возьми, с этим местом было не так?       Гарри опустил пистолет на стол и вцепился пальцами в волосы до боли. Потянул их, жалобно проскулил и спустился к шее, поцарапав её. Паника, внутренний переполох — всё навалилось, мешало мыслить. Кто-то был в его квартире. Скорее всего, это был Эллиот, а что если… «Небезопасно. Гарри, не выключай свет, и монстры никогда не придут. Ты же помнишь, да?» — Помню, мама…       Гарри взвыл, и нос противно закололо. Подошёл ли он к краю, услышав жалость в нежном голосе матери, в тех воспоминаниях, что она вызвала? Или он просто сломался по велению судьбы? Он не знал. Но потекли настоящие слёзы. Его челюсть дрожала, пока он кусал губы в попытках сохранить единственные честь и достоинство, что у него остались. Он не мог спуститься на пол, спрятаться под столом и ждать, пока кто-то опасный и очень-очень сильный зайдёт к нему в квартиру и начнёт искать, пока не убьёт.       Он задыхался. Хватался за плечи, с отчаянием пытался дышать, но не получалось. — Мама… Мамочка, мне страшно… Не хочу умирать.       Он почти безумно шептал, во рту образовывался влажный ком. Гарри не мог говорить, но мог помнить.       Вспышки.       Вспышки, голоса, кровь — всё смешалось, пока он цеплялся за плечи, в отчаянии обнимая себя. В объятиях всегда было тепло. Ему не хватало кого-нибудь рядом. Сейчас — особенно.       Боль и страх выливались из него отчаянными всхлипами и почти задыхающимся голосом. Он шептал. Проговаривал свою боль, сидя на столе, согнувшись пополам. Шея уже не болела. Болело то, что внутри. Он был уверен, что выглядит отвратительно: очки съехали набок, лицо опухшее, заплаканное. Страшное. Наверное, он ничем не отличался от Эллиота. Тот выглядел неприятным из-за того, что пил каждый выходной, коих у него семь дней в неделю. Гарри же выглядел сломанным, а оттого и совершенно неспособным соображать…       Он не знал, сколько времени прошло. Его взгляд был направлен в никуда, а мыслей в голове, казалось, и вовсе не было. Пустошь города поглотила его, делая беспомощным. Он тоже теперь был пуст. Не чувствовать всегда было легче. Редкое шмыганье — это единственное, что слышали стены. Он исследовал каждую щель в линолеуме, воображал из узоров лица и монстров-кошмаров. Руки дрожали. Пистолет был забыт.       Гарри устал. Стало всё равно.       Поттер, утратив желание сопротивляться чему бы то ни было, поднялся и подошёл к раковине, включая воду. Кран несколько раз фыркнул. Задрожал. Потекла ржавая вода, но быстро сменилась кристально чистой. Холодной. Глаза лениво скользили по аккуратно нарезанным овощам, по аппетитному мясу. Но он не чувствовал голода. Он потянулся к ледяной воде и набрал её в ладони — тщательно смывал с лица пот, слёзы и засохшую кровь. Тёр глаза кулаками, стараясь не опустить дужку очков — приподнял их минуту назад наверх, чтобы чёлка не мешалась. Ему не становилось легче.       Эмоций не было. Сердце, казалось, не билось.       Он ткнулся бедром в край столешницы, будто бы пытаясь проснуться от наваждения, и замер, изучая тарелку с такой сосредоточенностью, словно хотел прожечь в ней дыру. Брезгливость и усталость, сжавшись в груди, осели внутри вязким безразличием — тем самым, что приходит после бурь, когда уже всё становится неважным. Капли воды неспешно катились по его скулам, разбиваясь о воротник рубашки. Гарри вытер лицо о плечо и постучал ногтями по дереву. — И что мне с тобой делать?.. Ну уж точно я тебя есть не буду, — проговорил он вслух, с хрипотцой. Голос его, прорезав тишину, дрогнул в воздухе и затих. Он казался самому себе сумасшедшим, что с помощью голоса вызывал наполнение комнат. Звук дарил упокоение.       Он провёл рукой по мокрым волосам, стряхивая остатки воды, и склонился над тарелкой. Пахло чем-то острым, домашним, почти уютным — как запах детства, который он уже не мог вспомнить, но ощутил нутром. Пальцы сжались, ногти вонзились в кожу — привычная боль не достигала сознания. Лишь страх на задворках сознания. Лёгкий пар, как призрачный фантом, поднимался к свету, играя бликами. Привлекал внимание. Но Гарри не притронулся. Замер, вдыхая — в этой еде было что-то… неправильное. «Хочешь, чтобы я расслабился и умер, да?» — мелькнула отчаянность мыслей.       В доме было пусто.       Он нервно покрутил пистолет на столе. Металл, отразив солнце, совершил несколько поворотов и остановился: уставился дулом прямо на него — тьма затягивала. Занавеска за его спиной чуть качнулась от сквозняка, и бусины весёлым перезвоном напомнили о себе. Он не обернулся. Навязчивое желание заглянуть в каждый угол, но он сдержался. Пар и играющие в нём солнечные зайчики были интереснее. Мягко, невинно, он поднимался над пищей, как дым над пепелищем его здравомыслия. «Небезопасно?» — спросил внутренний голос. Не такой безразличный, каким был всегда. Тоже испуганный, присутствующий. — Да хер его знает.       Поттер слегка постучал носком кроссовка по полу. Мысли беспорядочно метались в поисках логики, которой здесь не было. Но из панического состояния его вывел рокот двигателя. Звук мотора был похож на нож — такой же резкий, неожиданный. В живот. Он выглянул в окно — старый грузовик, поднимая пыль, пронёсся по улице, скрываясь за поворотом. Через мгновение стало тише. Гарри неловко переступил с ноги на ногу и осторожно, прижавшись животом к столешнице, посмотрел вниз, едва ли не свешиваясь из окна. И правда, внизу никого не было. Даже магазинчик напротив всё ещё спал, погружённый в ленивую утреннюю дремоту.       Он скользнул взглядом по грязному стеклу, по улице, что выглядывала внутрь — такая яркая, контрастная, будто из другой реальности. Он сегодня же помоет окна, смыв многолетнюю грязь со стёкол. Не сейчас, но позже. Нужно было успокоиться.       На подоконнике перед ним стоял мёртвый цветок. Он дотронулся до него — и тот рассыпался. Гарри завидовал. Цветку уже ничего не надо было бояться. Хотелось зацепиться за что-то привычное, не такое страшное и опасное. Земля в горшочке затвердела — трещины проползали по всему периметру. Они напоминали ему пустыню, где никого нет.       И тут он заметил это загадочное «что-то». Под тарелкой. Желтоватая бумага. Простая, шершавая, словно из старого архива. Сердце сжалось. Внутренности скручивало предчувствие. Он отодвинул тарелку двумя руками, осторожно, как будто касался обезвреженной мины. Пар стал сильнее, как и голод — жгучий, неудобный. Чувство страха уже дышало в затылок.       Что там будет? Угрозы? Что-то серьёзнее? Может, ему напишут, что рагу было сделано из человеческих останков? Он громко сглотнул и пожалел, что смыл с себя кровь. Может, запах металла привёл бы его в чувство?       Он вытащил записку. Руки дрогнули. Газетная вырезка с нацарапанными поверх строками. Почерк был довольно красивым, и Гарри поморщился — даже в такой глуши писали лучше него.       Там будет пожелание приятного аппетита? Он был в таком напряжении, что его ничем не удивить.

«Поттер

хреновый из меня добродушный хозяин ты так не считаешь?»

      Поттер ухмыльнулся, и на лице залегла тень. Ага. Отвратительный, он бы сказал. Он расслабленно засмеялся, почувствовав, как камень свалился с души в овраг. Руки затряслись и он едва ли сдержал слёзы облегчения.

«эту хрень в тарелке передал Томми

будь осторожен — с ним всё сложно — он не из тех, кого понимаешь с первого взгляда

если не хочешь рисковать — выброси это и позавтракай у Энни

(у неё вроде был тот пирог что ты хавал вчера)»

      Значит, Эллиот всё же был в его квартире… Нет, ему не стало спокойнее — он всё ещё был раздражён. Но то, что это был не кто-то другой, заставило его грузно выдохнуть и без сил вжаться в столешницу, медленно сползая на грязный пол. Вещи и так были грязными, так что было всё равно. Он кивнул самому себе и пообещал обезопасить квартиру: добавить замки, передвигать к дверям мебель, словно истинный параноик, заклеить каждую дырку…

«и да

он спрашивал про тебя

я сказал, что ты 31й кузен моей 48й тётки по линии мужа троюродной бабки

да, я запутался, и пусть он сам с этим живёт!

короче даль такая что жопа

он не поверил

смотрел странно

потом выдал знаешь что? спросил, не пара ли мы с тобой

мол, Томми заметил синяки на твоей шее — ты слишком молодой

в его голове это почему-то вяжется во что-то… странное… иначе он подумает, будто ты столичный мальчишка, сбежавший от любовника

а ты знаешь, как такие истории могут заканчиваться»

      Гарри нервно засмеялся. Тело начало казаться отвратительным и липким. Он и какой-то старый мужик, которого он видел впервые в жизни. Может, ему следовало бы отрастить щетину и на глаза шляпу надвинуть? Раз был такой, как Реддл, то появятся и другие. Вдруг решат, что он из тех, кто сбежал из столицы, опасаясь преследований?

«в общем, держись от него подальше

Томми слишком умный

не болтай лишнего хотя вообще с ним не разговаривай!

меня самого от него знобит

если с тобой что-то случится — Билли меня прикончит. а я, знаешь ли, умирать ПОКА не планирую

P.S. прости за синяки

загляну после десяти и принесу что-нить

если передумаешь умирать с голоду — отогрей рагу. НЕ ЖРИ НИЧЕГО! ПРОСТО ЖДИ МЕНЯ»

      И миниатюрная подпись. Э.Х.       Гарри не сдержал нервного смешка и прикрыл рот ладонью. Отпускало. Он мог дышать полной грудью. Захотелось ударить себя по голове, но тогда мигрень грозилась остаться с ним на долгие часы. А он не хотел смешивать стресс и физическую боль вместе. Иногда он себя ненавидел. Особенно за ту панику, что выворачивала наизнанку его мозг. Он слышал, что где-то тут, не так уж и далеко, стоит огромное здание психбольницы… Может, прилечь на недельку? Глядишь, и мысли на место встанут.       Он покачал головой и закатил глаза. Оставалось лишь попытаться не убить Харпера при встрече. Насмешка судьбы ли: признавать, что Андерсон может убить Эллиота, если с Гарри что-то случится, и всё равно пытаться запугать, думая о себе, как о «плохом» полицейском, который вправляет разум молодёжи. — Я обязательно пожалуюсь Андерсону за это… И как можно называть Капитана так фамильярно? Билли? Они настолько близки?       Гарри подумал, что интереснее будет разузнать об их отношениях подробнее, раз уж случилась такая заварушка. Он заслужил.       Он схватил тарелку и слегка поморщился: голод нарастал, а стресс делал его ещё ощутимее. Впрочем, настолько всё надоело, что Гарри даже не пожалеет. Умрёт, отравленный рагу, но зато умрёт счастливым.       С этими мыслями он громко поставил тарелку на стол, предварительно смахнув с него пыль, и принялся рыться по шкафчикам в поисках утвари. Он надеялся, что ничто больше не устроит ему русские горки. В следующий раз дуло пистолета может быть направлено на него по совершенно другой причине.       Он достал ложку. Цветом она напоминала потускневшее серебро, но старость и лёгкий налёт влаги сделали своё дело — металл оголился, почернел, и по нему, как по старой коже, разошлись ржавые пятна. Гарри вгляделся в искажённое отражение и усмехнулся своему — чуть перекошенному, опухшему, но всё ещё живому — лицу. Подделка.       Надо было бы отдохнуть перед тем, как придёт Эллиот. — Если такой параноик — мог бы и сам съесть.       Гарри зачерпнул ложку рагу и отправил в рот. Было вкусно.

***

      После плотного завтрака он решил принять ванну. Ржавчина на белой поверхности, налёт на стенках — всё это перестало волновать. Раз ему было всё равно на сомнительную еду, то на грязь — тем более. Даже отражение в зеркале было не таким уж и плохим. Просто человек, пытавшийся не упасть в бездну собственной жизни.       Он рассматривал себя. Опухший, усталый, но по-своему удовлетворённый. Он поел и пока не чувствовал никаких признаков отравления. Лишь пару минут назад в голову пришла Мысль. Едкая в своём содержании. Реддл вряд ли решился бы на яд — Эллиот был рядом, а значит, мог бы сдать Томми полиции… Или не мог? Может, это была бы изощрённая месть Харперу за что-то? Убить Гарри, свалить всё на Эллиота… Хотя зачем это ему? Он пока ещё не понимал глубины отношений между ними. Томми мог опасаться его, а мог только и ждать, чтобы наброситься коброй, протыкая спину клыками.       Бессмысленный поток размышлений — Гарри глубоко вдохнул и мотнул головой. Всё равно он слишком часто жил с ожиданием предательства. Как он собирался стать лучшим офицером-детективом, если за каждым углом мерещилось предательство? Может, в этой заботе, непривычной и тёплой, скрывалось именно то, чего он всю жизнь ждал? Почему бы просто не принять? А уж если всё пойдёт не по той дорожке — тогда и подумает.       Он щёлкнул пальцами, подмигнул своему отражению, как будто подбадривая его. Не себя. Должно же быть в этом дне хоть что-то хорошее?       Он наконец-то стал человеком, который может принимать душ, тереть тело мочалкой и даже смыть степную пыль с волос. Душ, мыло, горячая вода. Мочалка скользила по коже, а мысли, вопреки намерению, текли всё глубже. Последнее, о чём он думал, — это смерть. Пистолет лежал на тумбочке рядом с ванной, с мыльной пеной на рукояти.       Гарри стоял под водой, прислонившись лбом к холодной кафельной стене. По телу ползли тёплые змейки, напоминающие ему объятия. Он закрыл глаза и слушал, как вода барабанила по плечам. Чувствовал, как шампунь жалил глаза, но не желал смывать пену. С упорством продолжал причинять себе лёгкую боль. Он был всего лишь слепым котёнком сейчас. Плевать, если не видел — слепота делала мысли чище. Зрение разрывало и так шаткую реальность, а вот слух и прикосновения соединяли с чем-то глубинным.       Что-то ломалось. Что-то строилось. Где-то внутри прокладывались мосты, ведущие в тёмные заливы подсознания, и в то же время что-то медленно опускалось ко дну — тяжёлое, как груз, что годами тянулся за ним. Он глубоко дышал. Запах шампуня напоминал ему имбирь. Глотал пар. И в этом ритме, между стуком капель и жжением мыла, он чувствовал… почти безмятежность.       Сквозь водяные ленты тянулись поезда, города и штаты. Воспоминания о многочасовой поездке, что заняла у него чуть больше суток, медленно оживали. Они не казались такими плохими после отдыха. Он увидел несколько интересных мест. Встретил неожиданно интересного попутчика, когда решил доехать до Детройта и после него до Индианаполиса. Хотелось посетить как можно больше мест, пока была такая возможность. Пока он мог вообще ходить. Он чувствовал, что за ним велась слежка. Видел краем глаза, как смотрел на него один и тот же человек в тёмных очках уже пятый час, но в тот момент Гарри это мало волновало. Старик, похожий на дедушку, с глазами цвета выцветшего неба, вёл себя на все двадцать. Его болтовня не утомляла — напротив, вызывала странное тепло, будто рядом сидел кто-то близкий. Чудаковатый мужик. — А вы куда едете, молодой человек? — спросил он, делясь с Гарри булочкой. Они уже давно разговаривали. Гарри не помнил, как садился в очередной поезд, но так и не сбросил с себя след.       Булочка была сладкой, с маком. Для Поттера мак казался зловещим — крошечные точки, словно жучки, оседали на тесте и напоминали яйца, отложенные в гниющем теле. Он откусил, не выдав отвращения. Рука невольно дёрнулась. Его глаза заблестели — не смотря на мысли, выпечка оказалась очень даже вкусной. Он бы сказал — домашней. — Да так, путешествую по штатам. Еду в Дейтон — у меня там родственники, — пробормотал он с полным ртом и попытался улыбнуться, вытирая липкие пальцы о предложенную тканевую салфетку. — Ох? А зачем тогда через Детройт? — глаза старика за стёклами очков сверкнули, как будто он знал больше, чем говорил. С интересом.       И правда — Гарри только выехал из какого-то городка в Пенсильвании. Направлялся в никуда, сам не зная, как правильно запутывать возможные следы. Всё же, его действия были похожи на побег из департамента, пусть и полностью одобренным Капитаном. Он боялся, что этот категорический запрет на вмешательство будет стоить жизни тех, кто за него поручился. Так что интерес к себе он понимал — Дейтон находился в противоположном направлении, тогда как они вскоре должны были пересечь границу штата Мичиган. — Просто… путешествую. Никогда не был там, — пожал он плечами и чуть опустил голову. Его объяснение выглядело глупо. Поттер никогда не умел лгать. — Люблю поезда. Успокаивают. — Хм… — старик усмехнулся и взглянул на сиденье напротив, где лежал аккуратный тканевый чехол. Гарри разглядел очертание классического костюма. — А я еду на похороны. Меня… уговорили поехать.       Он говорил это с мягкой, но неуловимо печальной улыбкой. У Гарри по спине пробежала дрожь. Тему смерти он ненавидел. Особенно когда вспоминал, как хоронил родителей — с разницей почти в пять лет. В первый раз ему было 4 года, но он всё понимал. Его сознание включилось в тот самый момент. Он осознал себя. — Ох… — он сжал в пальцах лацканы рубашки, стараясь скрыть неловкость. До крови прикусил внутреннюю часть щеки, не зная, что сказать, чтобы не выглядеть бесчувственным. — Сочувствую… — Да нет. Это не нужно. Я знал, что к этому всё и приведёт…       Поттер не помнил, как они расстались. Помнил только слабую горечь мака и странную пустоту, что осталась внутри. Можно ли… не сочувствовать, если перед тобой сидит человек, потерявший кого-то несомненно близкого? Возможно, он просто не понимал эти социальные условности. Но ведь…       Гарри тогда тоже не хотел сочувствия. Ни слёз, ни слов. Слова царапали хуже молчания. Он не хотел ничего. Глаза были пусты. Андерсон тогда чуть не взорвался от тревоги, ругаясь на Дж… не отходил ни на шаг от сына сослуживца. Люди… странные. Для одних смерть — точка, обрыв, а для других — почти будничная остановка по пути. Кто-то рвёт на себе рубашку, а кто-то идёт пить кофе, глядя на свежую могилу с безразличием, скрытым в похоронных цветах. Или как этот старик — рассказывал интересные истории из жизни и ни капли не выглядел огорчённым. Это могла бы быть маска, но Гарри не верил в их существование. Мама рассказывала, что маски нужны людям, чтобы скрыть собственную животную суть: того, кому плевать на социальные и общественные нормы, но не всё равно на собственное безразмерное чувство голода.       Гарри не верил, но звери за масками людей убивали повсеместно, посмели даже разрушить его собственную хрупкую ячейку общества, что сейчас держалась лишь на одном Поттере.       Он неспешно вылез из ванны. Тело едва ли слушалось, разморенное под кипятком, очищающим саму его сущность. Схватив полотенце, он обернул его вокруг бёдер — оно тянуло вниз оковами, быстро промокая насквозь. Под ногами аккуратно лежал серовато-грязный ковёр. Он не знал, цвет был таким от грязи или сама шерсть была серого цвета. Старый, но удивительно мягкий. Он с наслаждением зарылся в ворс пальцами. С нежностью, словно в детстве в тёплый песок за домом. Это было ощущение, которое ему хотелось забрать с собой в постель. Проснуться на рассвете, чувствовать ногами пушистый уют, а не холодные доски… Иногда именно такими мелочами он спасал себе жизнь.       Гарри вытерся, выжимая из волос остатки горячей воды, и взглянул на себя в запотевшее зеркало. В кривом отражении черты лица были смягчены из-за пара и лёгкого отдыха — опухшие глаза казались менее уставшими, волосы кудрями обрамляли лицо. Чистые и гладкие на ощупь. Он небрежно смахнул мыльные разводы с пистолета, что покоился на тумбочке, и осторожно протёр очки. Те заскользили в пальцах. Не хотели возвращаться на его лицо. Упрямые. Он надел их и улыбнулся. Слабо, словно тренируясь.       Зеркало ответило тем же.       Он чувствовал себя чужим в этой обстановке: слишком чистым для грязной ванной комнаты, даже если час назад он ничем не отличался от неё. Такой же грязный, такой же… сломанный. Керамикой разбивался о неверное представление о собственных силах, ненавидя эгоизм, за которым последовало всё остальное. Незваный гость, вторгшийся в прошлое… Тело принадлежало 1974 году, тогда как разум оставался на дне развалин — раз за разом переживал пятьдесят шестой, шестьдесят первый года — где ничего не кончалось. Где мама пела ему песни на ночь, читала сказки, что сочиняла сама, а после рассыпалась мёртвым цветком по полу.       Он хмыкнул себе под нос и натянул рубашку. Наконец-то свежевыстиранную, чистую, приятно пахнущую, пусть и немного помятую после долгого нахождения в чемодане. Брюки сидели тоже как раз: правда, липли к влажной коже почти интимно близко, облегающе. Гарри снова зевнул и затянул ремень потуже. Он так расслабился, что его потянуло в сон. Но не в том прежнем смысле, что был для него побегом. Нет. Больше чувствовалось уютом. Заснуть на чистом белье, не хвататься спросонья за пистолет, пока к потному лбу липли волосы. Не убиваться из-за мыслей, что душили до утра, не давая сомкнуть глаза.       Он вышел из дышащей паром комнаты и обошёл квартиру — третий круг за это утро. Механически. Раскрыл окна в гостиной — заскрипевшие рамы, тугие шпингалеты. Свежий воздух ворвался внутрь, прогнав спертый запах сырости, угрюмости и застоявшегося пота. Июньский утренний воздух. Он пах асфальтом и жареными тостами, доносившимися с кухни этажом ниже. Гарри забылся настолько, что пропустил, когда люди засобирались на работу или в школу, как принялись готовить завтраки, как… Просто продолжили жить жизнь, что тянулась за ними поколениями. Он чувствовал — для них дни идентичны: сегодня будет как вчера, а завтра — как сегодня.       За окном — шум улицы. Кто-то слушал на полную «ABBA» из транзистора. То ли звучало из машины, то ли из дома напротив. Кто-то спорил возле форда, переругиваясь на всю улицу. Где-то за стеной щёлкал телевизор — скорее всего, «Пирамида». Он прислушался. Привычный и несколько надоевший за несколько выпусков голос Кларка сразу же заставил его скривиться. Живой шум. Всё это возвращало в реальность. Никсон ещё не ушёл в отставку, но явно уже готовился к этому, а в газетах на каждом углу до сих пор писали про Уотергейтский скандал, предсказывая отставку Президента. Вопрос времени.       Гарри пробежался взглядом по подоконнику. В углу, подпирая раму, затерялась выцветшая брошюрка. Он хмыкнул и осторожно достал пыльную бумагу и тут же оглушительно чихнул. В носу нестерпимо засвербело, и он опустил её обратно. Успел разглядеть лишь дату и «новый» выпуск, датируемый прошлым годом…       Шторы в спальне — тёмно-зелёные, почти болотные. Такие же висели и в гостиной. Густые и пыльные, как траурные ленты. Он дотронулся до них — пальцы моментально стали серыми. Гарри выдохнул. Если он и дальше продолжит касаться всего подряд, то точно занесёт инфекцию. Стало противно. Он почти бегом выбежал из комнаты на кухню, чтобы вымыть руки.       Осмотревшись ещё немного, он понял, что мебель была явно довоенной, но хорошего качества. Шкаф с зеркальными створками, выцветшая тахта и тяжёлый комод из массива. Всё казалось странно знакомым, как будто он уже бывал в этой квартире. Он прикусил губу и устало выдохнул: у многих стариков в Колумбусе он видел нечто похожее. Они предпочитали старую классику непроверенному новью.       Мода менялась с каждым разом всё быстрее, и следовать ей — значило терять сотни и сотни долларов на цвета, которые выйдут из употребления уже в следующем сезоне. Не хотелось признавать, но знал он об этом только из-за неприятного знакомства с сыном мэра — Драко Малфоем, постоянно придиравшийся к его «немодной» офицерской форме в тёмных тонах. Сам же он выглядел как павлин, разодетый в рюши и драгоценные камни, и кичился этим почти так же явно, как и Гарри хвастался своими достижениями в стрельбе и ловле преступников.       «Почему же Эллиот поселил меня здесь?» — мелькнуло в голове. Ответа пока не было. Квартира на первый взгляд выглядела безопасной… Если не считать наличия дубликата его собственного ключа у Харпера. Это значило, что Эллиот мог приходить к нему в любое время суток. До сих пор именно это было не столько неприятным, сколько пугающим фактом.       Гарри почувствовал тяжесть на спине. Два глаза смотрели прямо на его спину, и он резко обернулся. На секунду ему привиделась тень в коридоре. Он напрягся. Прислушался. Только шум был слышен с улицы. Только «Dancing Queen», сквозящая сквозь стены. Он не должен был выглядеть таким испуганным. Не здесь. Всё же было хорошо.       Он хотел верить, но верилось с трудом.       На кухне — ржавчина в углу раковины, облупившаяся краска и полусухой веник под мойкой. На часах — почти десять. Время двигалось по-своему. Здесь всё двигалось по-своему. Ни одного звука с лестничной клетки. Ни шагов. Ни голосов. Квартира была слишком тихой, несмотря на мир за окном. Ему нужно было подойти почти вплотную к оконным рамам, чтобы услышать хоть что-то.       Гарри снова провёл рукой по волосам, взъерошивая завитки. Он всё ещё думал о воде. Об ощущении очищения, что она дарила. Как будто всё плохое на время смывалось. Как будто всё тело можно было соскоблить, освободив от боли. Тогда бы он весил на несколько фунтов меньше.       Его мысли снова ползли в трещины. Губы сжались в тонкую линию. Он ненавидел собственную память. То, как она расставляла капканы. Внезапные запахи. Цвета. Имена. Всё чаще он не помнил ничего из прошлого. Но когда вспоминал, то не мог избавиться от липкого ощущения крови под пальцами.       Гарри присел на край кровати. Пружины жалобно заскрипели. Он положил пистолет на тумбочку, туда, где стоял полюбившийся цветочный ночник. Он больше не был нужен, поэтому Поттер дёрнул за верёвку и выключил его. Стало стыдно. Почти два часа он просто стоял включённым, мотая электричество попусту.       Он провёл ладонью по покрывалу. Оно казалось ему слишком чистым и новым во всём этом безумии последних десятилетий.       Он лёг и закрыл глаза. В голове — поезд. Пахнущий булочками с маком плед. Голос старика. И мягкий коврик под ногами. Это всё, что он мог себе позволить сейчас — немного памяти; немного забвения.       Всё остальное — потом. Когда придёт Эллиот. Он скривился и фыркнул в ладонь, прикрывавшую лицо. Он надеялся, что Харпер не откроет дверь своим ключом.       Но Эллиоту было плевать на социальные нормы так же сильно, как и самому Гарри было плевать на любовь к жизни.       Поттер сидел на скрипучей кровати, не касаясь спиной изголовья — оно было железным и отдавалось в позвоночник. Пистолет лежал на тумбочке. Необходимая мера для его безопасности. Его ладони всё ещё помнили, как вчера он сжимал горлышко бутылки с водой, пытаясь отдышаться после заведомо проигрышной схватки с Эллиотом. На этой самой кровати. А после лёг с пожеланием больше не проснуться.       Он только-только начинал привыкать к тишине. В этом здании она была иной — её нельзя сравнить с подвалом морга, где было слышно, как текла мёртвая кровь в холодильных камерах. Здесь тишина была обволакивающей, приятной, словно старая простыня, впитавшая в себя запах любимого человека. В этом доме жили: ругались, любили, прощались. Гарри учился слушать всё, что ему было дано, пытаясь думать о доме как о курорте, о задании как о трёх месяцах выходных.       Щёлкнул замок. Не громко, но чётко.       Гарри мгновенно замер. Мышцы напряглись. Воздух словно сгустился, стал тягучим, липким. Щелчок был отчётливым выстрелом, прозвучавшим в голове. Он слышал, как поворачивался ключ в замочной скважине.       Он потянулся за пистолетом — не подумав, не решив. Просто рефлекс. Оружие, холодное и честное, легло в ладонь с той же уверенностью, с какой когда-то Андерсон клал ему руку на плечо. Учил стрелять. Гарри сжал рукоять: мягко, не держа палец на спусковом крючке, потому что это глупо — неверное движение, и перед ним будет труп. Безопасность обволакивала.       Он шагнул босыми ногами на пол: пружины кровати недовольно скрипнули, когда он осторожно поднялся. Он проигнорировал кроссовки, идя по полу — до сих пор пыльному и неприятно холодному — босиком. Шероховатому. Так было тише. Сердце билось ровно, потому что он знал — Эллиот. Вопреки всему, руки дрожали. Больше от привычки. Собственная паранойя молчала — это было редкостью.       Он выглянул в коридор и навёл пистолет прямо в голову. Перед ним стоял Эллиот — рыжий, сутулый, с рубашкой, заправленной в потёртые джинсы. Мужчина лениво снял пыльные туфли и, не глядя, пробормотал: — Эй, малец, ты не охренел ли направлять на меня эту игрушку? — Эллиот говорил тихо, почти сонно. С привкусом усталости и недовольства. Пружины напряжения в груди ослабли, но оружие не убрал. Харпер закатал рукава рубашки, оголяя небольшую татуировку морпеха на предплечье. Гарри видел идентичную — на руке Андерсона. — Не стоит показывать такое первому встречному. Тебя не так поймут. А лучше — спрячь нахрен и не высвечивай. — Это вы не охренели? Вломились без стука в мою квартиру! У меня не игрушка, а пистолет, между прочим! — Гарри звучал обиженно, но явное облегчение всё равно было не скрыть. Почему-то было невыносимо обидно, что в его личное пространство так нагло врывались. Несмотря на это, сердце забилось от радости. Кто-то знакомый и присутствующий. Добрый. Харпер был похож на Андерсона не только татуировками, но и полным неумением заботиться. В груди зажглась крошечная лампа. Тепло неуверенное, живое.       Эллиот, разумеется, не испугался. Он фыркнул, закатив глаза — на угрозы и слова ему было плевать. Обида его совсем не впечатлила. Он взял пакет, который до этого поставил на обувную полку, и нагнулся в поисках чего-то. — Я с оружием обращаться начал, когда ты только-только под столом учился бегать, — пробурчал он и достал тапочки. Домашние, вязаные. Слишком уютные для такого мрачного типа.       Гарри уставился на них, будто на загадку. Этот человек вчера душил его, а сегодня надел старые тапки и принёс пакет с едой и чем-то ещё, как и обещал. Гарри приподнял брови: Эллиот действительно чувствовал себя как дома здесь. Он был не просто хозяином здания. Он чувствовал себя хозяином всего. И Поттер впитывал это как единственное верное. Харпер знал слишком много, чтобы его можно было не принимать всерьёз. — Ты жрал ту хрень, что Томми приготовил? — спросил Эллиот без прелюдий, не поднимая глаз.       Гарри замялся, неловко почесал шею, где чувствовался фиолетовый синяк — пятно в форме его больших пальцев. Странным образом не вызывало ненависти. Даже наоборот — оно напоминало, что кто-то схватил его не чтобы добить, а чтобы встряхнуть и вбить что-то умное в голову. Безуспешно. — Да, — Гарри скривился, помедлив с ответом. В горле пересохло. — Пизда. Сдохнуть хочешь? А вдруг он людей травит, как крыс? Ты в своём уме?       Поттер широко раскрыл глаза. Почти задохнулся от недоумения. Даже пистолет чуть не выскользнул из потной ладони, когда он поднял руки над головой. Он шагнул из укрытия вперёд, оставляя следы босых ног на полу. Эллиот резко схватил кольт и направил на Гарри. Поттер испуганно отшатнулся, но уверенно шагнул вперёд, почти вплотную к угрозе. Дуло упёрлось в грудь. Смелость пьянила. Харпер ничего не сделает. — Так нахрена вы мне это принесли, если знали о возможной опасности?! — взорвался Гарри. Его голос дрожал, но не от страха — от облегчения. Он снова кричал на кого-то живого. Его кто-то слышал. Он прокашлялся и потянулся за пистолетом, но тот ему не вернули. — Извините… Я не должен был… — Понравилось, когда я тебя душил? — спокойно, почти философски произнёс Эллиот, осторожно вытащив патроны из ствола и засунув в карман Гарри. Туда отправилась и обезвреженная «игрушка». — Можем повторить. Хотя… — он хмыкнул и скрылся на кухне.       Гарри пошёл следом щенком — тихо шлёпал босыми ногами. Щенячий инстинкт подчинения слился с остывшей обидой. Он сунул руки в карманы, скрывая потные ладони. Снова нащупал кольт. Неправильный стыд и гнев на самого себя заставляли смотреть в пол. Говорила ему Грейнджер — он либо сам себя убьёт, либо так, что противнику приходится срочно ретироваться, чтобы не попасть под раздачу тумаков. — Лучше пусть думают, что мы с тобой любовники, — буркнул Харпер и оскаблился. — чем подумают на что-то другое. Томми… он мне не нравится. Рожа у него слишком чистая. Такие во Вьетнаме были — психованные, но улыбались, будто ангелы. Потом душили пленных голыми руками. — Значит, есть подозрения? — Огромные. Остальным-то насрать… Ну, тем, кто видел его семью, когда он был ребёнком. Люди видят в нём лучшую версию Меропы и Томаса Реддл, а не его самого. Он не пьёт, примерно работает, женщин не бьёт… Наверное. Закрывают глаза на всё. Может, он просто по выходным кошек поджигает и топит их в реке? Или что-то серьёзнее этого… — Эллиот цыкнул и смахнул со стола комья пыли, презрительно оглядев вылизанную до блеска тарелку, где было рагу. — Не хотел бы я видеть в этом гении кого-то плохого, но он сам напрашивается… И мне не нравится, как он на тебя смотрел!       Эллиот поставил пакет на стол и достал оттуда два куска пирога с патокой и большой, жирный гамбургер. Гарри сглотнул вязкую слюну и сел на стул возле стены. Запахло жареной говядиной. — Ага… но покамест только Вы пытались меня убить… — как бы невзначай пропел Поттер, уже протягивая руку к гамбургеру. — Нихрена я не пытался! — отрезал Эллиот и легонько шлёпнул Гарри по пальцам. В памяти до сих пор пульсировала боль в шее — не столько физическая, сколько от удивления. Жестокая, усталая забота. — Это была мотивационная речь! Чтобы ты съебал отсюда побыстрее.       Харпер фыркнул и подошёл к шкафу. Гарри вспомнил, что там лежали изящные фарфоровые тарелки. — Ну-ну… В Грейхилле, значит, принято душить первого встречного в целях воспитания?       Гарри обиженно сложил руки на коленях, словно примерный мальчик. Совсем не опасный, совсем не молодой офицер с металлическим стволом в кармане. — В Грейхилле принято думать головой. Ты — не думал. Тебе просто повезло: во-первых, что я живу здесь; во-вторых, что я знаю Андерсона; в-третьих, что он посчитал тебя достойным, раз отправил в жопу мира. Иначе — тебя, чужого, никто бы не пригласил в достаточно безопасные апартаменты. Тебе повезло, что я был готов согласиться поработать нянькой для тебя.       Гарри опустил глаза. Слова защекотали где-то в грудной клетке, будто туда залетел солнечный луч сквозь пыльное окно. Он кивнул, не говоря ни слова. Простил. За синяки, за то, что пришёл без приглашения и заставил его едва ли не умереть от паники и паранойи. Взгляд был уставший, а не счастливый, окутанный запахом спирта. Настоящий.       Он не знал, что будет дальше, но понимал одно — здесь, в этой квартире, он не один. И это уже значило многое. — Ты ешь пока. Шея болит? — Эллиот привалился к столу и осторожно прикоснулся к ярким, нездоровым синякам, что он сам оставил накануне. Прикосновения нежные: холодные пальцы приносили облегчение. Гарри прикрыл глаза и поддался ближе. Харпер грустно улыбнулся и шепнул: — Значит, болит…       Мужчина потянулся к пакету и достал мазь. Случайно, вместе с бинтами, вытянул газету — и выругался сквозь стиснутые зубы.       «Ежедневные новости Грейхилла».       Гарри чувствовал, что хочет курить, опираясь лбом о стену. Может, под душем. Чтобы было легче и безопаснее со всех сторон.       Руки дрожали. Сильно-сильно. Он едва дышал, читая огромную надпись посередине. Бело-чёрная газета пахла неприятно: свежая печать, чёрные чернила, новая бумага. И новая жертва. — А. Ты же не читал. Сегодня утром нашли… — В голосе Эллиота сквозило безразличие. Он сел напротив и притянул к себе тарелку, на которую положил бургер. Горячий, вкусный, жирный. Пах свежими овощами и табаком — видимо, его сделали в каком-то пабе, где Харпер любил находиться. — Прочитай. Только картинку не смотри. Пожалуйста.       Эллиот с жадностью впился зубами в тесто. Гарри затошнило.       Сквозь сжатые зубы. Поттер никогда не слушался никого. Поэтому он сломал руку в детстве; поэтому он смотрел. Смотрел, как кровь медленно впитывалась в щели паркета. Как зелёные глаза, так похожие на его, стекленели от смерти. Она умоляла не смотреть, а он посмотрел.       Теперь и Харпер умолял не читать третью страницу. Гарри читал.       Гарри жалел. Но это было нужно. Как воспоминание, которое никогда не должен забыть. Четырнадцать мёртвых тел. К которым добавилась ещё одна.       Фото. Лицо молодой девушки. Без глаз. Новая жертва.

«Сегодня ночью — около двух — в районе Пайн-Роуд, в ста метрах от лесополосы, было найдено тело женщины 19–21 лет, личность не установлена. Полиция не комментирует, но проверенные источники утверждают: на теле были символы, совпадающие с предыдущими убийствами. Жителям рекомендуется не гулять в одиночестве и соблюдать комендантский час. Полиция работает…»

      Нет. Они не работали. Никогда. Гарри бы здесь не было.       Кровь застыла под кожей, и он побледнел. Пятнадцатая жертва. Последняя была всего неделю назад. Что сподвигло убийцу совершить очередное так рано? Он? Был ли Гарри причиной?       Взгляд скользнул по символу на насильно вытащенном языке: «XV». Гарри заметил в районе шеи тёмное пятно — сначала подумал о чернилах. Качество печати было ужасным — видно, что экономили на них, чтобы хватило на всех. Он предположил, что это синяки. Как у Поттера. Их видел лишь Эллиот и… — Я помогу тебе, чем смогу. Только не подставляй ни себя, ни меня. Я дам тебе защиту. Но пообещай: никакой самодеятельности. Я не хочу видеть тебя мёртвым, Гарри.       Гарри выдохнул. Вздох вышел тяжёлым, наполненный бетонными плитами. Он опустился на грудь, душил изнутри. Цена дыхания была высока. — Не бойся. Пока я рядом, ничего не случится.       Аппетита не было. Желудок снова сводило судорогой по другой причине. Он сбежал из кухни в ванную, где его вырвало. Злые слёзы блестели в глазах, пока он склонялся над туалетом.       Эллиот прислонился к двери и с грустью смотрел. Жалел. Наверное, не хотел видеть ребёнка здесь.       Том Реддл.       Это имя пульсировало в голове всю ночь, не давая глазам сомкнуться.