За масками

      Когда Гарри было плохо — по-настоящему плохо — он бежал к отцу. Босые маленькие ножки шлёпали по полу, создавая игривый ветерок. Он вжимался в живот мужчины, утопал в его офицерской форме, хватаясь за значки и замочки, потому что блеск имел особенность привлекать его внимание. Он выглядел для него красивым — широкие плечи, светлый взгляд и добрая, шаловливая ухмылка. Детские истерики у него никогда не случались, но страх, ужас и бьющееся под рёбрами крохотное сердечко заставляли его искать утешение в единственном свете, что существовал непосредственно рядом.       Поттер-старший пах табаком и сгоревшими мечтами. От никотина у Гарри всегда кружилась голова. Едкий запах вынуждал чихать и потирать нос в недовольстве. — Папочка, прекрати курить! — просьбы всё чаще оставались без ответа.       Мужчина без прикрас шептал ему сказки о службе и великой любви, о ненависти к власти и неприязни к людям. Отец не скрывал: хуже всего относился к белокожим, видя в каждом мерзкий блеск алчности. Взрослый перед ним был единственной вечной переменной, стабильной даже в безумии. Оттого и до тоски родной. Гарри ловил каждое его слово, как Евангелие; любил его, несмотря на то, сколько бы ненависти ни вмещало бравое сердце отца. Гарри не считал злобу правильной, но, воображая её таковой, считал её исключительно верной. Не потому, что верил — просто не знал, на ком может держаться вера. Цеплялся за отца как за спасательный круг, не замечая громадной дыры в самом его дне. Тянул его на дно — словно грешника в Салеме — и тонул с мягкой ностальгией, не думая о будущем.       Больше всего Гарри любил слушать истории о маме. Он с заботой отзывался о ней, но Гарри… чувствовал, с какой болью было выведено каждое слово, что срывалось с пересохших губ. Излишняя меланхолия заставляла отца дрожать, и он дрожал вместе с ним. Поттер-старший говорил об изящном белом платье, в котором Лили выглядела обворожительно, о фате, что цветами горела в рыжих волосах. Фотографии со свадьбы и их юности сгорели в пожаре давным-давно, когда Гарри даже не был зачат. Гарри видел маму лишь в памяти, любящей приукрашивать правду.       Он, поддавшись воспоминаниям, начинал пить лишь сильнее, не просыхая неделю за неделей. Он помнил, как в такие моменты отец запирался в комнате, выходя лишь под покровом ночи, когда Гарри должен был спать. Но Гарри никогда не спал: он тихо плакал в подушку, в ужасе зажав уши — даже через ладошки он слышал, в какое животное превращался отец от горя. Из-за этого он начинал ненавидеть самого себя. За каждый глупый вопрос о маме, за подтвержденное воспоминание о ней — единственном, что сохранилось. Где мама любит его, защищает, гордо встав грудью перед опасностью.       Больше всего на свете Гарри ненавидел, когда мужчина нетвёрдо ступал из тени. Возвышался. Опухший, красный, с безумием в глазах.       В ту ночь пистолет был направлен на Гарри.       В ту ночь Гарри познал смерть. — Что… Что ты… здесь делаешь?.. — язык у человека с оружием заплетался, глаза были пусты. Как у рыбок в магазине игрушек. Как у вязаных зверушек, чьи бусинки-глаза никогда не выражали жизни, сколько бы Гарри ни упрашивал. — Тебя… не должно быть…       Его голос был чуждым, как у диктора в сломанном радиоприёмнике — слова едва ли были знакомы за механическим шумом. Гарри подался назад, к стене. Он едва дышал, молча терпя вонь перегара. — Я… Мне было одиноко. Прости, пап… Я не могу уснуть…       Отец усмехнулся и прижал дуло пистолета ко лбу, водя по потной коже металлом. Он нажал на курок. Сердце Гарри замерло…       Гарри не почувствовал ничего. Не было ни боли, ни разбрызганной по стене крови. Было пусто. Щелчок был глухим. То ли специально, то ли в надежде, что патрон найдётся в другой раз, мужчина щёлкнул ещё раз. Он будто пытался приблизить свою смерть следом, потому что жизнь не имела смысла.       Гарри хныкнул и сжался. Его глаза широко округлились. Стыдливое тепло начало стекать по ногам, и штанина липла к нежной коже. Гарри зажмурился и принялся сбивчиво шептать извинения. Он громко всхлипывал, прижимал руки к штанам, чтобы скрыть запах мочи и стыда. — Страшно тебе? И мне тоже было страшно. А сейчас ты… Твои эти блядские глаза… Как у неё.       И тогда, прижавшись щекой к его потной груди, солёной от спирта и слёз, Гарри впервые узнал, что такое русская рулетка. В ней, как и в любви — всё было на удачу.       Мужчина переодел его, а после скомкано извинился и сбежал на работу. В три часа утра. Даже не приведя себя в порядок. Гарри так и остался наедине с собой, тихо рыдая на полу в своей комнате. Через день Гарри и познакомился с Уильямом Андерсоном, который приказал нерадивому подчинённому взяться за ум. Он не знал подробностей, но Гарри переехал к, в то время, старшему лейтенанту на несколько дней.       Отец удивительным образом прекратил пить. Правда, зарывался в работу с головой. Он стал чаще кормить Гарри вкусной и порою даже вредной едой, покупал дорогие вещи и игрушки, хотя у самого иногда не было времени, чтобы поесть или помыть голову. Спустя годы, когда Гарри начал изучать психологию в полицейском лицее, он понял — то был порыв загладить вину перед ним. Вкус последнего бургера, что они ели вместе, до сих пор вызывал приступ тошноты. Еда всегда становилась гнилой, окровавленной, и Гарри ел стёкла, поддавшись воспоминаниям…       Отголоски прошлого, связанные с матерью, возникали спонтанно. Он не знал, настоящие ли они. Она гладила его по голове с той самой нежностью, которую он придумать попросту не мог. Она любила чай, любила держать гусиное перо за ухом и весело смеялась. Гарри сидел рядом с ней, поджав под себя ноги, пока она подавала кружку или читала вслух очередное стихотворение, написанное в порыве любви. С рождением ребёнка она словно бы смягчилась — так говорили многие — писала о любви к дитяти, танцевала вальс сама с собой и задорно рассказывала о каждой своей идее. Он прочёл каждую запись, какую только смог найти в её бумагах, как только стал старше. Мама протягивала ему горячий чай, дула на пар вместе с ним, пока его очки не покрывались паром. Кружка всегда была с тем же рисунком: бледно-зелёным, с кракелюром по краям, напоминающим старинную кожу.       Он не помнил, как она выглядела. Её лицо расплывалось пятном, но зелёные глаза, сверкающие изумрудами, и буйный огонь её волос он помнил хорошо. Память первых четырёх лет была скрыта от него, не желая возвращать мысли о женщине, подарившей ему жизнь дважды. Они приходили урывками, принося головную боль и нестабильное сердцебиение. Его мутило каждый раз, когда он пытался; запах озона и металла отдавался в лёгких вместо кислорода. Как будто кто-то безжалостный сжал губку и выжал детство из его внутренностей.       Гарри старался вообще не думать о них. О людях, давших ему возможность пожить подольше, но отнявших воспоминания о детстве. Он помнил, что их убили. Но не что-то ещё. Не желал. Мысли о страшном… Он хотел вспомнить, как он звал его, правда, память обрывалась, как плёнка, перекрученная на солнце. Никакого имени. Они приносили лишь панику и кровь, стекающую с потолка, а мысли о Лили давали надежду на светлое будущее. Папино «я рядом», мамино «не забывай, что свет отгоняет тьму!» — он будет вспоминать вечно, утыкаясь в насквозь промокшую подушку.       Он превращал память в ничто, в тень, лишь бы не быть похожим на отца.       Вокруг Гарри не пахло солнцем, чем-то терпким и домашним. Детский страх остаться один на один с криками и одиночеством сдавливал глотку, не пуская воздух в лёгкие. Пустые глазницы, синяки на шее — он помнил это и не мог вытравить детали из головы. — И часто у тебя такая херня происходит?       Зато рядом был Эллиот.       Харпер сидел на табурете рядом, закинув одну ногу на другую, и подпирал локоть о край стола. Он выглядел раздражённым, продолжая громко размешивать серебряной ложечкой чай, в котором плавали травы сомнительного происхождения. Гарри с кислым и всё ещё нездоровым видом сжимал свою кружку и устало вздыхал, рассматривая чаинки, всплывающие кверху, и до покраснения сжимал ладони на глиняной поверхности. Звон в его ушах нарастал, и он слегка сжался, вжимая голову в плечи. Неловкость и неприятное послевкусие напрягали, заставляли панически желать забаррикадироваться в комнате и остаться в самодельном склепе навсегда.       Наступила тишина. Она была вязкой. Гарри поёрзал — он словно сидел на пороховой бочке, которая вот-вот рванёт. Спокойствие — не то, что вызывало у него доверие, а то самое, что заставляло держаться настороже. Ничего не взрывалось, ничего не происходило. Он дрожал. Он был уверен, что что-то обязательно произойдёт. — А вы как думаете? Конечно же, но не так часто… Я и не такое видел, просто… — он потупил взгляд и громко сглотнул — привкус желудочного сока, что не смог перебить даже чай, становился сильнее. — Не каждый раз видишь что-то похожее на ситуацию из прошлого.       Гарри замолчал. С трудом глотнул чай, будто тот был глиной. Его всё ещё трясло. Правда, не так сильно, чтобы бросаться на стены и просить Харпера о помощи. Мужчина устало вздохнул и подлил кипятка из чайника сначала себе, потом и Поттеру. — Пей давай, горе, — буркнул он. — Говорят, что от дрожи помогает… Вот и повезло же мне найти ещё одного психованного. — А что, боитесь убивать начну? — слегка огрызнулся Поттер и сделал глубокий глоток, почти сразу же выплюнув заваренную воду обратно. Язык запульсировал неприятной болью, и он взвыл. — …Ука! Гохатё!       Он принялся махать руками на язык, пока слёзы от неприятной боли текли по щекам. Он уже чувствовал, как кожа во рту начала опухать, а обожжённое горло пекло. — Бля, ебанутый. Кто кипяток в рот суёт, даже не подув сперва? — Эллиот с тёмным наслаждением в глазах отпил свой горячий чай и даже не поморщился. — Стол сам вытирать будешь… А вообще, ты сказал, что видел похожее. Убийцу поймали или…?       Лицо мужчины загорелось нешуточным энтузиазмом. Гарри поспешил его осадить, пока боль на языке и нёбе слегка прекратилась. — Поймали его. Даже казнить успели… больше 15 лет назад. За нападение на офицерского служащего и убийство с особо тяжкими обстоятельствами. Эти Дела никак не связаны. — Эх, жаль. А я уж было подумал, что маньяк десятилетиями подобной хренью занимается. А ты в детстве по телику труп увидел, и это типа твоя травма? — … Убили мою мать.       Гарри уставился в пустоту, чувствуя себя ещё более неловким. Паника рисовала трупу со страниц газеты рыжие волосы, впитывающие в себя кровавую массу. Стало холодать.       Эллиот задержал дыхание и прикрыл глаза. Он откинулся назад, прижав ладони к вискам, и, прокашлявшись, заговорил, не глядя на Гарри: — Не знаю подробностей, — голос был беспечным, с лёгким налётом смущения и обречённости, которые он не смог скрыть. — Но девчушку жаль. — было непонятно, о ком конкретно говорил Харпер — о девушке со страниц газеты или о его матери.       Гарри ненавидел стресс. Все его демоны играли с ним в прятки, выскакивая в самый неожиданный момент, отчего хотелось домой, в привычный уют квартиры в Колумбусе. Поттер молча поблагодарил его за прекращение неприятной темы и начал чесать обожжённое нёбо, стараясь облегчить боль, но лишь сильнее раздражал раненую кожу. — Почему никто не цензурирует трупы в вашей газетёнке? — едва слышно спросил он, сжав пальцы на кружке до побелевших костяшек.       Эллиот фыркнул и приподнял брови. Насмешливо наклонившись к Гарри, он ткнул в ранее упомянутую страницу газеты. Та была сложена пополам, и фотография оказалась снизу, скрытая от любопытных взглядов. — «Почему никто не цензурирует»? Ты сейчас серьёзно? Сопляк, у меня пусть и хорошее зрение, но я глаза сломаю, если попытаюсь что-либо разглядеть! Здесь такое гадостное качество печати, что я удивляюсь, как ты… А, хотя не удивляюсь. Любите вы из каждой точки себе проблемы на жопу наживать, — Харпер лениво встал и подошёл к окну, придирчиво рассматривая деревянную раму с облупившейся краской. — В общем, мы будем в дерьме, если о нашем расследовании узнают. Никто так и не понял, что я — бывший морпех в отставке. А если додумаются, то… да хер его знает. Просто не хочу, чтобы люди здесь знали. Здесь не безопасно открывать глаза на свою службу, а то ещё подумают, что агент припёрся к ним в захолустье, чтобы узнать тайну дяди Боба: «Тайная половица и банки с огурцами»! Все такие параноики, ей Богу!       Он неприятно заржал и вытер рот ладонью.       Поттер позволил себе крошечный смешок, тут же зашипев. Слово «сопляк» не ранило — просто цепляло. Как заусенец на ногте, который невозможно не замечать: он ноет, цепляется за вещи, оголяя всё больше мяса. Он чуть зажмурился. Перед глазами снова всплыло фото. Лицо. Пустые глазницы. Символ. XV. Чёртовы буквы, будто вырезанные на внутренней стороне век.       Гарри приоткрыл глаза и посмотрел в чай, как в зеркало. Чёрные листья напоминали ему водоросли, отражение солнечных зайчиков делало воду похожей на морскую. Помечтать о водоёме с солёной водой ему никто не мешал. Пока рядом с ним кто-то живой и раздражающий, он мог себе позволить посмеяться над несмешными шутками и не один раз. Он хотел бы шутить вместе с воображаемой мамой, но…       Сейчас это был Харпер. И он был лучшим выбором, нежели пустая квартира. Если Гарри удастся дозвониться до Капитана, то он обязательно поблагодарит его за такого «чудесного» компаньона, как этот мужчина, болтающий о том, как наглые люди любят ломать пол, чтобы создать крошечный погреб и не платить аренду за подвал. Но для начала он пожалуется.       Гарри с трудом кивнул, ощущая, как за каждым словом, за каждым жестом складывалась новая реальность. Такая, в которой он снова не один. Он чувствовал себя растрескавшейся фигурой из гипса, с трещинами, проходящими под кожей. В двадцать один год он уже носил шрамы, вытатуированные на внутренностях — не видимые снаружи, но ноющие в плохую погоду и в дни палящего солнца, когда свет казался слишком ярким, а воздух — плотным от жара. Как если бы город сам дышал — больной, старый, усталый от собственной истории.       Харпер шумно откашлялся, будто захотел напомнить: они здесь не просто пьют чай и болтают о соленьях. Он прошёлся к плите, открыл второе окно. Сквозняк сразу ударил в лицо, заставив Гарри чуть вздрогнуть. Летний полдень в Огайо не был тёплым. Он был клейким, как табачный дым, и серым, как плёнка, засвеченная в старой фотолаборатории. По-летнему тяжёлый зной обволакивал внутренности, и он задыхался, поддавшись тянущей боли шрама. — Мы можем предположить, что убийца — это житель Грейхилла? — монотонно спросил Гарри, не поднимая взгляда. Он нервно теребил края кармана, думая о покупке новой пары джинсов. Его руки сжимали ткань, мяли её, заставляя чувствовать себя лучше, менее диким и расстроенным.       Он старался говорить тише, словно обращался к воздуху, к самому сердцу города, расспрашивая о гнилых тайнах, прячущихся в тенях. Его мысли кружились вокруг идеи зла, которое было настоящим, липким, не обязательно рождённым в аду. Зло ведь было рождено в подвале, в тихом доме, где всё на вид прилично. Оно могло улыбаться, продавать хлеб, смотреть фильмы. Зло могло быть соседом или неопрятным прохожим, от которого несло запахом перегара. Зло, порою, смотрело на него из зеркала зелёными глазами, спрашивая у него: «А ты помнишь?..» — Может, он и не местный вовсе! — весело поддержал беседу Харпер, заставив Поттера дёрнуться от неожиданности. — Может, специально выбрал город вроде нашего? — его голос понизился, когда он похлопал себя по карманам в поисках чего-то. Возможно, сигарет. — Городок-то отдалённый. Не Колумбус, где бравые солдатики стоят на страже дня и ночи, а после получают нож в спину от своих же граждан. Не Цинциннати и даже не Дейтон! Тут легче затеряться… Правда, не новеньким, как ты. А здесь новеньких не было лет эдак… пять, вроде...?       Мужчина задумчиво залез в карман рубашки, нащупав одну недокуренную сигарету. Она оставила на ткани дешёвый привкус гари подожжённой ткани. Экономия, чёрт бы её побрал.       Гарри задумчиво покрутил в пальцах ложку, рассматривая мокрые блики на серебре. Чай даже и не думал остывать, внутри Поттера тоже что-то кипело. Он думал о гневе, о тревоге, но то было нечто иное — более вязкое, ползучее. Страх, что дымом въелся в кожу, волосы, лёгкие. Захотелось покурить тоже. Он давно не курил. Лёгкие были пусты, не травили организм, не давали взору помутиться туманом. — Чёрт, да у нас даже больница для буйных всего в паре километров! Может, сбежал псих и решил поиграть в кельтского божка? У нас много верующих, да и церковь не так далеко, — Харпер хмыкнул и игриво добавил: — А может, доктор из этой самой клиники. Решил поиграть с людьми, не отходя от рабочего места…       Гарри лениво моргнул и тяжело вздохнул. И это ещё его, Поттера, считали творцом бредовых идей из-за его любви к книгам непонятного характера в жанре ужасов. Он усмехнулся, но в глазах ничего не дрогнуло. Это была оборонительная шутка для них обоих — как плот, на котором держится их адекватность. Увы, от адекватности у Гарри осталась одна пинта пороха, которая вскоре смахнётся в неравном бою с ветром. — В таком случае, убийцей можете быть Вы, как бывший морпех, или я, как новичок… — тихо добавил Гарри. — Вариантов слишком много для одного утра… Может, вы тоже притворяетесь писателем? Фантазии, как погляжу, вам не занимать!       Гарри провёл пальцем по краю кружки, поглаживая шершавую поверхность. Она приносила ощущение контроля, которого ему так не хватало. С каждым последующим движением он всё лучше чувствовал едва тёплую глину под пальцами — хорошая теплопроводность; узоры слегка щекотали кожу. Он с трудом удерживал себя от того, чтобы высказаться. Тяжесть навалилась внезапно, заставив глубоко вздохнуть, но не почувствовать внутри кислород. Ему расхотелось смеяться. Труп женщины пробуждал в его памяти болезненные воспоминания о собственных соплях, тянущихся до пола; об ужасе, что несло дитя в своих глазах, теряющее родителей.       Каждое убийство маньяка было не просто жестоким — оно было до отвращения театральным. Почти как сцена из книг Лавкрафта, где нечто вырывается из бездны, и реальность трещит по швам, не в силах вместить такую тварь. Неназываемый же эту тварь приручил, дал ей имя и возможность творить всё, что она пожелает. — И вы абсолютно правы, это не просто убийства, — с жестокостью в голосе продолжил он, сжимая кружку в ладонях. Он чувствовал, как она трескалась, как сколы становились глубже, готовясь разорваться и окропить его джинсы горячим чаем. Гарри и забыл, что у него когда-то болел язык. — Это послание. Не кому-то из нас… Возможно, Богу или самому себе… Или тем, кто может понять его. И последний символ, знаете… XV. По некоторой информации, это число указывает на дьявола. Если мои сведения верны, то он считает себя тем, кто вершит правосудие, но…! — Не-не-не! Стоять, Поттер! Каждая жертва — это римская цифра! Он может просто считать жертв! — вымученно побился об стол Харпер, выдыхая дым в приоткрытое окно.       Глаза Эллиота посмотрели вверх, и он словно бы взмолился. Гарри было бы весело… В любой другой момент, но не тогда, когда он, возможно, разгадал скрытый смысл убийств. Ему хотелось снова заглянуть в свои записи, полюбоваться зверскими фотографиями, которые он оставил в столе, но он не мог. — Преступник совершает религиозные обряды по призыву дьявола! Он может верить в Таро! — … Преступник не может просто быть образованным и начитанным? — они оба посмотрели друг на друга и одновременно фыркнули. — Твоя религиозная хрень меня пугает, Поттер, — посмеялся Эллиот и вяло махнул рукой, опираясь о столешницу бедром. — Простите. Перечитал отчёты и книги, связанные с религией и верой во что-либо. Вот и начал нести чушь… — Да ладно тебе… Сам-то веришь в то, что читаешь?       Лицо Гарри ожесточилось, когда он отвернулся к стене, рассматривая часы. Тик-так. — Если бы… Если бы какой-то из Богов существовал, позволил бы он смотреть на то, как… — Гарри сжал кружку так сильно, что она лопнула. Наконец-то лопнула. Горячая вода расплескалась по деревянной поверхности стола, по его растянутым джинсам. Он, казалось, дрожал. — Позволил бы мне смотреть на то, как погибают мои родители...?       Харпер кивнул. Взгляд мужчины стал задумчивым, слегка туманным. Его пальцы барабанили по деревянной поверхности, принося покой мелодичным звуком. — Может, ты и прав. Не мне судить. Вера помогла мне не умереть во второй раз, поэтому, я благодарен.       Тук-тук. Метрономом в комнате психолога.       По столешнице.       Тук-тук. Стук капель дождя о подоконник, где лежало разбитое стекло.       Внутри билось сердце, разбиваясь о рёбра.       Меня во второй раз спасла не вера, а родная мать.       Эллиот хмыкнул, нарушив тишину. Руки его по-прежнему лежали на столе, кулаки сжаты. Пальцы загрубели от времени и службы, но в них чувствовалась сдержанная сила — как у человека, который знал, как ломать, но больше не хотел. Или делал вид, что не хотел. — Тебе бы книги писать с такой-то больной фантазией и богатым внутренним миром, а не хренью в департаменте заниматься.       Гарри вздрогнул. Харпер долгое время не смотрел на него, подчёркнуто отсутствующим взглядом наблюдая за тем, как капля за каплей текла вода из протекающего крана. — Мне больше нравится читать. А писательство — для отвода глаз, вы же знаете, — Гарри неловко поднялся и принялся собирать осколки кружки. Его штаны насквозь промокли, пахли травами, прилипали к коже бёдер. Он довольно зажмурился: не кипяток — и хорошо. — Ужастики. Недавно Капитан притащил для меня «Кэрри» Стивена Кинга… Интересное чтиво, мне понравилось. Издание настолько новое, что я даже несколько опечаток нашёл… — Хм, — Харпер всё же посмотрел на Гарри, неопределённо хмыкнув. Неужели Эллиот был из тех людей, кто сначала смотрит на внешность, а уже потом узнаёт человека ближе? — Я… такую ерунду не читаю. — А что читаете? — Гарри приподнял бровь. Чистый, ничем незамутнённый интерес заставил его глаза блестеть. Эллиот почти в ужасе отшатнулся и прокашлялся, прикрыв неспешно краснеющее ухо ладонью. — Нормальные, — отрезал Харпер. — Житейские книжки. Без всей этой чертовщины и бреда сумасшедшего. Кстати! Ты же помнишь, что ты… — Нет, вы подождите! Это романы, да? — с насмешливым интересом уточнил Поттер, довольный тем, что нашёл свежую мозоль. — Любовные линии? Романтика? Может, что-то старое? «Гордость и предубеждение»? Если так, то вы такое старьё читаете… — Слушай, — огрызнулся Эллиот, — да плевать, что я читаю. Всё равно такие, как ты, мальчишка, не поймут изящности классических произведений. Сейчас-то у вас страшные истории в приоритете: маньяки, кровь, ёбля по углам и курево наркоты во время занятий!..       Харпер буркнул что-то нечленораздельное, продолжая свой эмоциональный монолог, и отвернулся к окну. В уличном свете его профиль выглядел мягким, почти круглым. Старческие морщины делали его похожим на Капитана. Или на того мужчину, что он видел в поезде. — Ладно, так уж и быть, прекращу… — Гарри надулся и принялся вытирать стол изрядно постаревшей и воняющей влагой тряпкой. Зубы клацнули друг об друга, и он заворчал. — Мне всё равно нужно делать вид, что я писатель. Просто уточняю… Вдруг наши интересы совпадают или я мог бы подучиться у вас… — Твой интерес слишком мерзкий для такого неженки, как я. Это выглядит так, будто бы я тебе под нос трусы засунул. Тебе понравилось бы? — Поттер скривился и закашлялся — его передёрнуло. — То-то же. Я так и знал.       Тишина. Сквозняк шевелил газету на полу. Гарри чувствовал это кожей. Местами, где волосы поднимались дыбом. Город тихо смотрел на них: шевелил пустыми глазницами окон с укором и едва пробивающимися через стёкла солнечными искрами — с интересом. И Поттер уже знал, что это расследование не будет похоже на другие. Оно не уложится в рапорты и сводки. Оно будет жить в его голове, как насекомое, ползающее по внутренней стороне черепа.       Поттер не сказал этого вслух. Только подумал.       Чай остывал на его джинсах, и день опускался на город мягким саваном.       Они говорили ещё немного, не замечая пролетавшего в окне времени. Затянуто, как у костра в поле, когда пламя почти гасло, но никто не хотел уходить спать, пригретые горячими углями. Здесь было тепло, даже когда солнце начинало припекать. Уютно. Гарри чувствовал себя на своём месте, расслабленный приятным разговором, где он может быть собой. Без утайки рассказывать о глупых фантазиях, о желании стать лучше в любимом деле и сделать хоть что-то полезное. Они не говорили о чём-то личном — не желали ломать хрупкое доверие, возникшее между ними. Эллиот болтал о девчонке с первой страницы, о газетах, о давлении Сверху, снизу. Разговаривал хрипло, приваливаясь головой к руке, едва ли не засыпая. Они оба были в безопасности.       Чай доливался Харпером. Тот, казалось бы, не заканчивался вовсе. Гарри держал новую кружку, вдыхая аромат странных трав, заваренных несколько раз подряд. Мусор плавал в чашках, на дне медленно передвигалась накипь. Вкус был похож на перегоревшее электричество: горчил, но успокаивал. — … Засиделись мы, бля, — Эллиот глянул на стену, где висели часы, и в священном ужасе вскочил. — Ебать, уже скоро три! У меня в баре рюмка не выпита!       Гарри поморщился, но неспешно поднялся с места следом, тут же оперившись о стол — задница болела от долгого сидения на одном месте, а левая нога затекла, отдаваясь в пятке колющей болью тысячи иголок. Он прикусил губу и несколько раз постучал ногой, обутой в старый кроссовок. — Только вы больше не приходите без приглашения. Я в последнее время не в себе. Если выстрелю вам в жопу, то сами виноваты будете, — Поттер отвернулся, нервно теребя пуговицу на старой, но любимой рубашке, которая почти оторвалась. — За еду, там… За поддержку… Эм, в общем, за всё — огромное спасибо. Я вас не подведу. Обязательно поймаю этого ублюдка и казню своими руками. — Ну-ну. Не говори того, о чём позже можешь пожалеть… Ты, малец, ещё слишком мелкий. Об убийствах так просто не говорят. — Ох, серьёзно? — Гарри сжал зубы и слегка усмехнулся. Лицо накрыла тень. Опасность пропитывала воздух, наполняя его электричеством. Его оскал, ничем не похожий на человеческий, заставил Харпера отступить. — Мне ли не плевать?       Грейхилла не было на карте. Это место увязло, исчезло среди равнин и песчаных пустошей. Гарри знал об этом, но преступления отсюда потрясли даже ветеранов в его департаменте. Гарри проявлял ненависть к немногим вещам: несправедливости, крысам, приносящим заразу обществу, и грязным, больным зверям, готовым убивать себе подобных из-за низменных желаний.       Эллиот встал, затянул ремень потуже, вдохнул свободу полной грудью и сделал шаг вперёд. Он не смотрел на Гарри. Может, боялся, а может, просто не хотел видеть настоящий лик человека, погрязшего в грехах. — Каково это — беспробудно бухать? — внезапно спросил Гарри и всё же оторвал пуговичку. Она покатилась по залатанному паркету, привлекая их взгляды. — Охренительно. Цвету и пахну на глазах, как только бутылка коснётся губ! — Я вас провожу, — просто пробормотал он. Не хотел, чтобы их разговор закончился молча. И, быть может, где-то внутри знал, что тишина нынче опасна.       Его собственное лицо залилось краской: он понимал, что не должен был говорить отвратительные вещи, называя желание убивать уродцев моралью. Не ему нести правосудие, не ему убивать и наказывать провинившихся. Он лишь бесполезная крошечная точка на глобусе земного шара.       На лестничной клетке смердело сыростью — дом старый, кирпичный, с пятнами на стенах, как на коже умирающего. Он уловил едкий дым табака — видимо, на лестнице встречались жители и курили, рассказывая слухи за день. Он мог их представить — уставших, насмешливо ухмыляющихся, говорящих гадости за спинами людей, а потом с этими же людьми обсуждающих уже других.       Гарри жил на четвёртом этаже. Благоухание позднего обеда наполнило его ноздри ароматом дома и уюта. Подъезд был тёмным, с многолетней грязью на окнах. Поттер невольно сглотнул вязкую слюну и вытер губы ладонью. В животе противно заурчало. Он принюхался почти жадно и тут же скривился, прикрывая чувствительный нос. От голода не осталось и следа: к вкуснейшему запаху домашней еды примешались старые, промокшие от недавно прошедшего дождя газеты и запах дешёвой краски по дереву.       Но Гарри всё равно быстренько метнулся назад, обратно в квартиру, пробежав в грязной обуви по ковру за портмоне. Он прикрыл за собой дверь, и вместе с Эллиотом они начали спускаться по лестнице. — Не говори здесь никому о том, что ты думаешь. И двери закрывай за собой — не в своём Колумбусе живёшь. Лучше не испытывать любопытство местных — они гадкие, — причитал Эллиот, с насмешкой глядя на забег Поттера за деньгами. — В бар приходи — там людей много. Много разного тряпья, которое за недорогую выпивку разложит тебе по полочкам автобиографию и даже книгу напишет лично для тебя. — Теперь понятно, как вы здесь стали своим, — с еле заметной ухмылкой произнёс Гарри и с жаждой, наполнявшей его живот, шагнул вперёд, опережая Харпера, желая поскорее добраться до «У Мак-Кинли». — Кушать хочу!       Эллиот по-доброму рассмеялся и пошёл следом.       На третьем этаже Гарри споткнулся и чуть было не упал, проехавшись носом по лестнице до первого, если бы не Харпер, схвативший его за воротник. — Ты чего? — недоумённо воскликнул мужчина и несколько раз тряхнул Поттера за воротник. — Совсем обучение не проходил? Ну ты даёшь! Кто группироваться будет?       Послышались лёгкие шаги. Почти неслышные, в такт с электрическим гудением щитков. Из двери прямо перед ними появился Том. Он будто бы ждал их, решив с ленцой показаться из-за двери.       Он был в белой майке с каплями соуса, подчёркивавшей его жилистое тело, и в джинсах с небольшими дырками. Гарри не знал, это новый молодёжный стиль, пришедший в глушь раньше, чем в Колумбус, или Том на самом деле неряшлив и неопрятен. Реддл приносил с собой ощущение достатка, сумасшедшего перфекционизма, но сейчас, взглянув на дрожащие руки, когда тот пытался закрыть дверь, первичное восхищение пошло коту под хвост. Вместо него на смену пришла жалость.       Свет несколько мгновений падал на лицо Тома. Оно казалось открытым, доброжелательным и спокойным. Улыбка была мягкой, почти застенчивой, когда он мурлыкал себе под нос песню, которую и сам Гарри слышал сегодня утром по радио. Волосы были слегка взъерошены, как у того, кто недавно проснулся, подчёркивая линию челюсти, а глаза — ясные, как летнее небо перед грозой. Гарри смутился оттого, что так придирчиво разглядывал мужчину перед собой. За те два раза их встречи он привык видеть Томми в классическом костюме, а сейчас…       Гарри почудился запах озона. За спиной Реддла захлопнулась дверь, заставив старую побелку упасть на пол. Он повернулся к ним, выглядя удивлённым. Поттер бы поверил ему, если бы не расчётливый блеск, промелькнувший на долю секунды, который он смог разглядеть, пока закрывалась дверь. — А, Томми, — Харпер нехотя махнул рукой и тяжело выдохнул. Он продолжил идти, подталкивая Гарри вперёд, лишь на мгновение остановившись, чтобы пожать протянутую Томом ладонь. Выглядел Эллиот явно недружелюбно, вытирая руку о брюки после. — Чего это ты не на работе? Оформил себе персональный выходной?       Лицо Томми смягчилось, когда он посмотрел на Гарри. Волосы на затылке у Поттера встали дыбом, и он отвернулся, вцепляясь в перила. Улыбка Реддла была белозубой, доброй. Почти. Если не считать острых верхних клыков, выделяющихся впереди. — Да вот, добавился один выходной — вчера душно было, а вентиляторы сломались как один, — весело проговорил он, хотя в голосе Гарри не почувствовал ни одной живой нотки. Истинное искусство маскировки. Гарри до него далеко — он импульсивен и не умеет держать язык за зубами. — А почему спрашиваете, мистер Харпер? Мне нельзя отдыхать?       Реддл говорил без нажима, без поддёвок. Он выглядел моложе из-за отсутствия растительности на лице, из-за улыбки и обманчиво настоящей живости. Гарри видел такое выражение только у людей с огромными проблемами в голове. Том был живым, но, откровенно говоря, паршивым актёром, прячущимся за маской. Он словно был не здесь, не претендовал на территорию, не пытался что-либо узнать. Безликий, очередной прохожий. В животе что-то неприятно дёрнулось. От этой доброжелательности. От слишком живого интереса. Неприятный притворщик.       Мурашки пробежали по рукам, словно ножом по коже — не прорезав, но пообещав ударить больнее. Его мозг, пропитанный лавкрафтовскими кошмарами и жестокостью реальности, отозвался мгновенно: почему человек может так ярко улыбаться в таком месте? Томми будто был псом, виляющим обрубком хвоста. Он вспомнил, как в детстве соседская собака смотрела на него с дружелюбием, с ласковым взглядом. Потом она сорвалась с цепи, и ему наложили пять швов на ногу. Реддл тоже мог напасть? Гарри никогда не жаловался на интуицию — она не подводила его ни разу.       Он беспомощно посмотрел на Эллиота, молчаливо всматриваясь в его лицо. Тот будто совсем не замечал лживости в солнечном амплуа Томми — либо привык ко всем странностям, либо попросту скрывал все подозрения на его счёт. Ранее он уже просил его быть настороже с Реддлом, а сейчас вёл себя раздражённо, с долей презрения смотря на улыбку и молодое лицо. И дело явно было не в том, что от Тома несло зверьём. — Джейсон… — Эллиот подался вперёд, теперь в его позе не было ни намёка на доброжелательность. Он бычился, как старый волк, принюхивающийся к чужаку. — Спускайся. У нас ещё дел полно. Не будем отвлекать Томми от… наслаждения выходным днём.       В его словах слышался явный приказ.       Гарри не мог двинуться с места. Он смотрел на Тома, пока тот продолжал улыбаться только ему. Но в этот раз в его глазах не было ни добродушия, ни «пустого непонимания», которое он обычно видел. Не было ни жажды, ни злобы, ни ревности — ничего. Как во взгляде коровы, которую ведут на убой. Поттер сжался и, неловко улыбнувшись, сделал шаг вперёд к Реддлу. Он обтёр потные ладони о джинсы и протянул свободную руку для рукопожатия. — Приятно познакомиться, — Гарри всё ещё держал портмоне в левой руке, не замечая, как сжал пальцы до побелевших костяшек. Ему было так… неприятно, что кошелёк чуть было не упал на землю, рассыпав мелочь. — Джейсон Эванс. Нам вчера так и не удалось нормально поговорить, так что… Спасибо за то, что донёс до моего этажа еду, которую передала миссис Мак-Кинли! Очень благодарен.       Том кивнул, и его взгляд наполнился слепым обожанием. Гарри попытался отдёрнуть руку, но у него не получилось — странная смесь ужаса и интереса осела в его желудке. Поттер отвернулся, смотрел в стену — куда угодно, лишь бы не видеть пронзительного жара адовых земель в его взгляде. Только сейчас он не чувствовал здесь лжи. Хотелось бы снова прочесть её в нём. — Я слышал уже давно, что вы приедете. Это по-настоящему здорово! Нечасто сюда кто-то переезжает. Особенно такой молодой, почти моего возраста… Да и сейчас тут так много всего творится… Правда, интересно?       Гарри попытался было заворожённо кивнуть, только вот Эллиот не позволил. Он шагнул вперёд, больше не прикрываясь лживой вежливостью. Его взгляд скользил по «мило» болтающим парням, пока он не заметил явную испарину на лбу Поттера. — Джейсон, нам пора, — голос был твёрдым, словно отлитый из свинца. В нём пока не было угрозы — только прямота, рубленая, странная. В нём чувствовалась вся та дикость его мыслей, которую Эллиот научился проглатывать, но не забывать. — Не заставляй меня повторять дважды, окей?       Слова ударили в тишину подъезда, как выстрел. И в этот момент всё поменялось.       Улыбка Тома не исчезла — она застыла маской. Но обожающий свет в его глазах погас не до конца. Остались зрачки — синие, глубокие, как лёд над чёрной водой. И где-то в этих глубинах, чуть заметно, почти нереально, сверкнуло что-то безумное. Зубы больше не казались белоснежными, красивыми — видно, он явно за ними следил, покупая недешёвый зубной порошок, — а лишь функцией, которая никогда не была создана для улыбок. Для еды — да.       Гарри хотел было попросить Эллиота прекратить нападать на него, как Реддл медленно моргнул, спрятав своё безумие обратно вглубь.       Том говорил мягко, ласково, но каждое слово резало, оставляя кровоточащие раны на здравомыслии, которое пропадало так же резко, как и желание самого Гарри оставаться здесь дольше необходимого. Реддла не интересовало, что Эллиот старше, шире в плечах, или что в его глазах стояла жестокая война и её последствия. Том был уверен в себе. Гарри это подкупало. Интерес вспыхнул в нём с новой силой. — Джейсон, — прошептал Реддл медленно, как будто смаковал каждую гласную. У Гарри в животе мгновенно потяжелело от необычного тона, и он сжался. — Знаете, когда в последний раз у нас случилось что-то подобное, я был ещё подростком. Лето было жаркое, как сейчас. Мухи кишели на заднем дворе мясокомбината — казалось, они знали, что что-то произойдёт раньше нас… Если хотите узнать больше — можете прийти ко мне в любое время! С радостью поделюсь… всеми слухами, что нарою специально для вас.       Том сделал шаг ближе, ласково хватаясь за ворот рубашки Джейсона, поправляя небрежно торчащий воротничок. Он провёл пальцами по шее, задержавшись взглядом на синяках дольше, чем требовало приличие. Его тень нависала над ним, была чёрной, беззубой тварью, что охотилась за такими вот слабыми, как крошечный писака «Джейсон». Холодок пробежал по коже, заставляя синяки пульсировать позабытой болью… Он и забыл, что кожа не была открыта, что шею ласково обматывали бинты с мазью, что сам он был скрыт от подозрений. Поттер вдруг понял, что его ладони стали почти мерзко мокрыми, а сердце забыло, как биться в умеренном темпе.       Он прекрасно знал этот тип людей: улыбчивых, спокойных, тех, кто смеялся над анекдотами по радио и давал закурить. А после, когда никто не видел, ломал кошкам шеи просто так, чтобы избавиться от стресса или проверить, как это ощущается. Такие нередко бросались на людей и становились убийцами. Милые мальчики, маменькины сынки, трахались с проститутками в подворотнях, а после разбивали им головы о мусорные контейнеры, оставляя трупы там же.       Том казался похожим на кого-то столь же безумного. — Джейсон, если вам понадобится помощь… я всегда рядом. Моя дверь всегда открыта специально для вас, — их взгляды пересеклись, когда Поттер наконец понял, что его рука всё так же сильно сжимала руку Тома. И тот чувствовал жар и пот его кожи. Стало неприятно и ещё более стыдно.       Плотный жар губ сомкнулся на его костяшках, и Гарри замер, ошарашенно глядя на то, как Реддл прижимался к его ладони, дико смотря на Харпера, словно говорил: «Я пометил это. Это теперь моё».       Он говорил только с ним, с Гарри, как будто Эллиот был пустым местом. Как будто между ними не стоял бывший морпех, а воздух не вибрировал от враждебности. Гарри чувствовал, как у него по коже ползут мурашки — липкие, словно по нему пробежала тень от чего-то чужого. Он не мог выдавить ни слова, лишь сдавленно извинился и вырвал ладонь из захвата. Шагнул ближе к Эллиоту, стоя плечом к плечу с ним. Детский жест, подобный этому, вызвал у Тома неудовлетворение и оскал, который он не пытался прятать. Гарри вжал пальцы в ткань рукава Харпера почти незаметно. Он и Эллиот увидели это, и между Реддлом и Эллиотом началась молчаливая дуэль на мечах.       Эллиот смотрел на Тома как на дерьмо. Отвращение сквозило в каждом его движении, в каждом жесте. Гарри было неловко наблюдать за молчаливым диалогом давних знакомых, и Том заметил это. Улыбнулся шире — слишком тепло и искренне, чтобы казаться настоящей. Его глаза пылали жадностью. — Что же вы так смотрите на меня, мистер Харпер? — Том поднял брови, изображая саму невинность. — Я просто хотел поговорить с моим новым соседом, сэр. А не с вами. Не ревнуйте вы так. Мы с вами за много лет успели наговориться вдоволь, и я, очевидно, устал от вас.       В глубине его глаз уже не было льда — был огонь. Тихий. Осторожный. Пожирающий всё и вся на своём пути. — Мы уходим, — сказал Харпер, ни к кому не обращаясь. Просто поставил точку.       И Гарри пошёл за ним следом — как ребёнок, доверчиво идущий за родителем. — Не знал, что вам нравятся молодые парни, мистер Харпер! — насмешливо прокричал Том вдогонку. В этой насмешке слышалась грубость и злоба. Его голос разнёсся по подъезду эхом, но, казалось, ему было всё равно. Жильцы не выбегали с криками на нарушение покоя, продолжая заниматься своими делами. Гарри вытер холодный пот со лба, жалея, что решил сходить поесть. — Пошёл в пизду, Реддл! Ты и сам выглядишь не лучше пидора, урод. Ещё раз тронешь Джейсона — я тебе все зубы выбью, понял? Не надо навязывать тут свои мерзкие штучки нормальным людям. — и добавил немного тише: — Чёртов псих.       Гарри задержался на секунду, бросив последний взгляд на нового соседа, неловко помахав на прощание. Уши Поттера ненормально пылали от стыда, скрытые непослушной шевелюрой, а в голове так и остался пылать странный, неправильный поцелуй, оставленный на тыльной стороне руки. И тогда он, не оборачиваясь, шагнул следом за Эллиотом. Том шёл за ними, но не ногами — тенью. Она растягивалась на этажи ниже, не отступая.       Гарри рискнул поднять голову, когда они были на первом этаже. Том, свесившись с перил, курил, мигая радостным огоньком подожжённого фильтра. Реддл помахал ему точно так же, как и сам Гарри минуту назад. Стало нестерпимо жарко, и он поторопился выбежать наружу, чтобы не становиться зрителем ещё больших мерзостей. — Он может быть убийцей? Мне так страшно находиться рядом… От него идёт ощущение неправильности. — Том, пусть и полный псих, но не может быть таким уж конченым ублюдком, — еле слышно прошептал Эллиот, выходя на свежий воздух следом, который тут же обдал их жаром. — Он всегда был таким. Замкнутым, странным. Тоже уродец, в конце концов. Его мать зарезала отца у него на глазах. Не удивлён, что психика мальца поехала далеко и надолго.       Харпер злобно пнул камень и ругнулся сквозь сжатые зубы, не находя выхода чувствам. — А мне показалось, что он скрывает что-то… Вы не заметили? — Гарри скривился и пошёл через дорогу, к уже полюбившемуся магазинчику. В этот уют и тепло, что ему так необходимы сейчас. — Вы его достаёте, вот он и начинает охранять своё мнение и территорию. — Да пошёл он! Чтобы я к малолетке приставал — да не в жизни! Да и… Держись от него подальше, — Харпер сплюнул с отвращением на пыльную землю. — У него этих замашек слишком много. Испортит тебя ещё. Удивлён, что его до сих пор не забили до смерти. Видимо, боятся и жалеют бедного мальчишку, ставшего сиротой.       А потом, через час и семнадцать минут, нервный Поттер достал небольшой блокнот из чемодана и сел прямо на пол у стены, приобняв колени. Сердце разбивало рёбра в дребезги, и ему не оставалось ничего большего, кроме как зажать уши и не слышать панического треска в груди. Он представлял, что это всего лишь пойманная в стеклянную банку бабочка.       Откусив кусочек от всё ещё горячего пирога с патокой, он почувствовал, что кусок теста в руках сухой и подобен опилкам, хотя этого не должно было быть. Он посмотрел на остаток куска, скривился и аккуратно завернул его обратно в бумагу. Мир вокруг всё ещё казался каким-то нереальным, словно затянутым дымкой из старых снов, и он даже не мог насладиться домашней выпечкой из-за своих страхов и ощущения неправильности в желудке.       Он щёлкнул ручкой, дописав очередной, понятный лишь ему одному, символ шифра, который он придумал в детстве. Психиатр из психдиспансера советовал ему записывать обо всех мыслях, что придут в голову. Так легче, понял Гарри. Так легче определить, когда ему пора принимать таблетки, а когда бежать подальше из собственного дома, потому что ножи становились слишком красивыми, а револьвер отца манил блеском.

«Том Реддл, но все зовут его Томми. Работа — мясокомбинат. Черты характера — вежливый, культурный, опрятный [ПРИСМОТРЕТЬСЯ!] пугающий. Возможно гомосексуалист. Эллиот недолюбливает его, но Реддл реагирует только на меня рядом с ним. Живёт: 3 этаж. На вид силён. Мускулы на предплечьях развиты. Длинные пальцы. Опыт работы руками заметен»

      Гарри не заметил, как поставил жирную кляксу на желтоватой бумаге. Его щёки пылали, и он шмыгнул носом, стараясь позабыть тот стыд и странных бабочек в животе, когда мужчина чмокнул его в ладонь. Это было очень пошло, опасно и странно волнующе.       Он прикусил кончик ручки, не испачкав губы в тёмно-синих чернилах. Хмыкнул и облизнул губы. В голове зажглась лампочка, и он принялся писать, пока не забыл. Всё-таки, он писатель, и это обязывает.

«Смерть посмотрела изнутри его глаз. Он — воплощение чистой красоты и самых грязных желаний».

      Он провёл пальцем по строчке, словно хотел стереть её. Она звучала несомненно красивой, в духе самого Гарри. Скулы болели от напряжения, потому что смущение так и не хотело уходить. Он посмотрел в окно. Внизу улицы было тихо, хотя солнце даже не думало уходить за горизонт.       «Он смотрел не на меня», — подумал Гарри и громко сглотнул. — «Он смотрел на что-то, что я прятал внутри себя».       Там, где обычные соседи видят нового жильца, Том Реддл увидел… что-то своё. Гарри поднял голову. Где-то над головой снова мигнула лампочка, и слабый запах гари скользнул по воздуху. Он сунул блокнот во внутренний карман рубашки и сжал кулаки, разминая онемевшие пальцы. Интуиция ныла в голове сломанным зубом. А это значило, что завтра ему придётся искать ответы.       Его взгляд возвратился к пистолету, лежавшему на тумбочке рядом со светильником. Эта вредная привычка всегда позволяла ему выдыхать с облегчением, и он старался делать её заметнее — приступы уходили на продолжительное время в спячку, оставляя его наедине с мыслями. Но без паранойи. До темноты.       В этой оглушающей тишине казалось, что кто-то всё ещё стоит на лестничной площадке и смотрит в его дверь. Это был Том Реддл?       Это проклятое имя пульсировало в голове всю ночь, не давая сомкнуть глаз.       Во сне его душил Томми, сверкая пустыми глазницами, в которых плескался бескрайний океан ненависти. Гарри не хотел думать, почему именно эта сцена так прочно засела в его голове, но асфиксия показалась ему приятной. Не от Харпера, а от воображаемого Тома, готового прошептать ему на ухо гадости.       На одиноком листке возле приоткрытого окна высыхало всего пару строк. Чернила уже прочно впитались в бумагу, но сюжет их был предельно прост.

Имеется ли капля смысла в уродстве, красоте?

Иль захотят греховные покаяться за право

Чтобы ступать по землям караваном,

Покуда каждый божий сын избрётся в наготе.