За масками

      Гарри снова ворочался, проклиная скрип пружин под рёбрами старого матраса. Этот звук был признан сигналом боли, резонировал с мыслями в висках. Постельное бельё становилось мокрым, совершенно дискомфортным — он маялся в поисках прохладной половины, поворачивал подушку другой стороной, но всё это лишь приносило больше тяжести, чем мысли о завтрашнем дне. В комнате было слишком душно, тонкая простынь слипалась с кожей, принимая форму его тела. И каждый раз, когда он замирал, надеясь поймать удобное положение, оно тут же нарушалось его сердцебиением, дыханием, а самое противное — памятью. Потолок, пусть и был довольно высок, в неровной темноте нависал всё ближе: по потрескавшейся побелке скользили редкие отблески жёлтых фонарей из соседних домов, где кто-то тоже не спал. Пару раз в приоткрытое окно доносился неимоверно громкий плач ребёнка. Тяжёлые капли света медленно расползались по потолку, как мазки масла по стеклянной поверхности трафарета, и в этих пятнах он мог разглядеть лицо. Он щурил покрасневшие от бессонницы глаза, пытаясь узнать конкретный орнамент носогубных складок, форму глаз, но портрет не хотел обретать целостность. Он походил на те самые непонятные рисунки полицейских во время допроса потерпевших неровный штрих, что делал лица явно странными, не принадлежащими человеку. Он моргнул, и призрак растворился. Внезапно. Поттер даже ничего и не понял, зато почувствовал ненавязчивый страх, спускающийся каплями пота по виску. На кухне гулко шумел старый вентилятор, включенный на ночь.       Ночь была вязкой патокой: душная, не помогающая мыслям утихнуть хотя бы на миг. В грязном окне он мог видеть десятки, а может быть, и сотни тысяч светил, загорающихся и гаснущих — всё в пределах фобий и молчания. Он видел, как одна-единственная пронеслась яркой кометой и затихла, испугавшись тёмной стороны Земли. Он застыл и потёр потное лицо ладонями, спускаясь к шее, где в кожу впивалась неприятная текстура бинтов: синяки почти не болели, а добротная мазь справлялась на «ура». Может, если пройдёт неделя, то синяки исчезнут? Он не мог надеяться на что-то лучшее, поэтому просто продолжил плыть по течению, прежде чем новая мысль, липкий испуг и ощущение неправильности пронзили голову. Том. Он снова слышал его голос с тем самым неестественным наклоном интонации, со смазанным акцентом, словно, несмотря на проживание в Америке долгое время, он до сих пор сохранял британские корни:       «Не знал, что вам нравятся молодые парни, мистер Харпер!» — фраза, слишком лёгкая и наполненная грубой злобой, не имеющей основы, представлялась ему иглой граммофона, дрожащей на неровной записи пластинки. Мужчина просто был не рад, что Гарри приехал, или у Реддла и Эллиота были неразрешённые конфликты, из-за чего центральной фигурой оказался именно Гарри? Он хотел бы думать иначе, только вот интуиция, выработанная за годы, проведённые за наблюдением и анализом полицейской работы и работы детектива, говорила обратное. Что-то было ещё. Что-то поистине грубое, древнее, словно мировое проклятие, окутавшее этот городок…       Гарри громко сглотнул и хихикнул: если бы он был настоящим писателем, выпускавшим в свет свои шизофренические шедевры, то Том был бы самым настоящим кладезем идей — скрывающий мрачность за изяществом и лживой добротой, он мог бы существовать в одной из книг о монстре в овечьей шкуре. Ментальный подавитель? Поттер сжал веки до появления зеленоватых кругов, со временем меняющих цвет. Шарманка, поломанная и сломанная до основания, крутилась в его голове опять. Без пауз, без возможности выдернуть шнур, выбить эту песню, выдрать её фальшивые звуки из памяти. Реддл и впрямь был страшен, в особенности для него — он не знал этого человека, не был знаком с ним ранее, и для него, как для новоприбывшего, Томми казался вершиной пищевой цепочки. Но Харпер… он говорил иначе. Что за человек этот Реддл? Добропорядочный или нарушающий закон за законом?       Он медленно приподнялся на дрожащих локтях и уставился в окно, в который раз за вечер и ночь, надеясь на какое-то изменение: старая деревянная рама задребезжала, и мимо пронёсся автомобиль, распугав свору бездомных собак. Гарри уселся на край кровати и осторожно поставил обнажённые ступни на пол, наслаждаясь прохладой, идущей из-под кровати. Если бы он не боялся темноты и замкнутых пространств, он бы точно переехал под кровать. Он раскрыл рот и тяжело вдохнул — воздух не проходил глубже, в самые потаённые участки его лёгких, застревая на середине. Паника. Пот выступил на ладонях, кончики пальцев подрагивали, и он был уверен, что не сможет взять ничего крошечного прямо сейчас — предмет точно вырвется из рук и упадёт с громким стуком на пол. Так всегда было, особенно когда он садился обедать в полицейском участке, раз за разом роняя вилки и ложки. В этих дрожащих руках, которые держали мёртвые тела, неаккуратно подписывали протоколы, нажимали на спусковой крючок, он видел слабость и беспомощность. Ненависть заставила его рывком подняться и подойти ближе к окну, распахнув створки немного шире. Тёплый, но по-ночному свежий ветер тут же растрепал его неопрятные кудри, прилипшие к потной коже. Стало свежо: к мокрым вискам и коже лип холод, заставляя его вдохнуть и распахнуть скрипящие окна ещё шире, проветривая комнату и свои мысли.       Психолог бы сказал, что его поведение можно расценивать как самую настоящую паранойю, смешанную с усталостью от той же самой извечной паранойи. Гарри бы рассмеялся ему в лицо, если бы не было так дико: за эти несколько дней он услышал и увидел своих родителей несколько раз, хотя обычно им неинтересно, чем он живёт. Он всё чаще ловил себя на размышлениях, что боится не убийств в округе, а присутствия кого-то, кто с лёгкостью уничтожает тела, жизни, воспоминания о человеке, который был когда-то всем, а сейчас — телом, которое вскоре покроется трупными пятнами, станет твёрдым, вздуется от газов и будет похоронено в закрытом гробу, чтобы не слышать отчаянных криков своих родных и близких. И Том был слишком беспечен — это было заметно, как днём: Гарри видел, что даже вечно неунывающая Мак-Кинли была взволнована, говорила ему напутствия и просила всегда следовать комендантскому часу — он здесь никто. Его бы оставили на первой полосе газеты, только из-за разных слухов — человек же популярный, новенький, интересный, так бесславно умерший за правду. Реддл был слишком безупречен, словно выверенная схема инженера.       Гарри провёл рукой по лицу, смахивая паутинку, сплетавшуюся в невидимый, но крепкий кокон с бессонницей в уголках его глаз, и попытался сосредоточиться на комнате. Она до сих пор была пыльной, кое-где виднелась проеденная молью ткань на древнем кресле возле другого окна. Уютно даже, если вглядываться в полутьму, нарушаемую льющимся лунным светом. Реальность удручала. Он вернулся к прикроватной тумбе и, без раздумий, дёрнул за верёвочку, включая лампу. Золотистый, мягкий оттенок тут же разлился тёплой ртутью по комнате, сжирая тёмные силуэты, притаившиеся по углам. Те вспыхнули мутным светом, но тут же заострились, приобретая привычную враждебность. Тени зашевелились, словно волки, боящиеся огня и тепла, что люди приносят зимними снежными вечерами на Аляске. Поттеру казалось, что в них скрыты силуэты людей — те показывали на него своими кривыми пальцами, выражая осуждение и… обвинение. А может, указывали на кровать, приказывая не заниматься чушью и закрыть, наконец, глаза.       Он замер и сжал ладонь в кулак, оставляя на нежной коже белоснежные полумесяцы отпечатков. В затылке кололо, и он дёрнул шеей, ощущая нечто зримое, осязаемое, стоящее за спиной. Он знал, что там стена, но это «что-то» явно было там — смотрело из обоев, возможно, из потайной дыры, ведущей в другую квартиру. Гарри резко повернул голову, но там никого не оказалось. Он знал это, но облегчённый выдох и резко навалившаяся усталость сказали немного больше.       Поттер сделал шаг к столу и остановился, рассматривая неаккуратно разбросанные бумаги, печатную машинку, стоящую немного криво — вытащенную этим вечером в спешке, — и разбросанные по углам конверты и марки, вместе со стареньким блокнотом для записей. О, он знал, что должен был отправить письмо ещё раньше, вчера или сегодня утром, но не было ни сил, ни времени заняться отчётом и шифром. Он плохо спал уже которую ночь — сначала перед поездкой, потом во время неё, — но организм так и не понял, что следовало бы отдохнуть, набраться сил перед особо тяжёлым расследованием и закрыть чёртовы глаза. Он по-настоящему завидовал людям, у которых не было мыслей перед сном, которых не обязывала ответственность и сила слов. Гарри осторожно сел на скрипучий стул, достал свою любимую ручку, осторожно проверив в ней наличие чернил, и устало прикрыл глаза. В голове уже формировались фразы, зашифрованные под письмо для Капитана, а также заранее обговорённый код: ложь поверх правды, правда внутри лжи. Он знал, что письмо могли перехватить, поэтому это было небезопасно, но это был наилучший способ общения, чем неловкая беседа по телефону, зная, что один из главных департаментов Колумбуса могли прослушивать.       Гарри с усмешкой подумал, как хорошо было бы создать магическое зелье, способное сжигать до волдырей пальцы каждого, кто трогает чужое со злым умыслом. Чтобы кожа лопалась, как треснувшее стекло, стоило бы человеку открыть не свой конверт, уткнувшись в пустой листок бумаги, но всё это было лишь несбыточными мечтами. Такими же корявыми, как и улыбка невольного соседа снизу. Он стиснул зубы и расслабил руку, чтобы почерк не казался напряжённым: чтобы не вдавливать в бумагу ручку, не нервничать из-за дрожащих пальцев, готовых переломать стержень пополам. Перспектива начала расплываться, и он замер, вглядываясь в оранжевый огонь лампы — вокруг него летала мошкара. Взгляд дрожал и замыливался, но он лишь сжал виски и продолжил. Вентилятор резко замолк на кухне, и тишина стала оглушающей: он не слышал пощёлкивания лопастей, не отсчитывал очередной круг, прежде чем окончательно сойти с ума. Тишина напрягала, и он со звоном хлопнул себя по щекам, умоляя прекратить отвлекаться. Он знал, что иногда тишина — отвратительная трясина, а иногда — глоток воды. И это явно был не последний случай.

«Дорогой дядя Рой

Если ты всегда говорил, что июнь в Огайо — время цветущих лип и спокойных прогулок на закате, то…

Лгун ты, да?

Огайо слишком жаркое для расслабления, да и воздух здесь тяжёлый — слишком горячий. Я не могу заснуть, пока пишу это письмо тебе. Стоит писать тебе пораньше, да я не смел тревожить твой чуткий сон курьером, пока ты отдыхаешь в субботу и воскресенье.

Друзей я здесь нашёл. Мак-Кинли чудесная женщина — она помогает мне с продуктами и просто общается. Не даёт заскучать. Мистер Харпер меня постоянно опекает и ходит по пятам, чтобы я не вмазался в какое-то прекл иключение (а ты знаешь мою любовь к этому). И Реддл. Почти мой ровесник. очень меня пугает.

Рядом есть продуктовый магазин и им владеет Мак-Кинли. С голода не умираю. СТАРАЮСЬ ЗАБОТИТЬСЯ О СЕБЕ.

Я уже очень сильно скучаю по тебе и деп друзьям.

Не дышится здесь спокойно.

Очень странно понимать, что город здесь тихий по ночам, словно вымерший.

Едва ли я спокоен здесь. Надеюсь, что ты приедешь и мы вместе походим на рыбалку. Отловим самого огромного сома, который питается до отвала в местном пруду.

Стоит ли говорить, что здесь было новое убийство?

Ты предупреждал меня, а я, как впрочем и обычно, не пожелал слушать тебя. Сейчас остаётся только молчать и наслаждаться каникулами.

Реддл только… неправильный, а ещё у него какие-то тёрки с Харпером. Не хочу стоять перед ними, потому что и мне могут вмазать.

А помнишь, что я боялся призраков? здесь они на каждом шагу. С севера постоянно стучат по батареям и я даже боюсь знакомиться с соседями… дом кажется максимально пустым и необжитым, но мне сказали, что здесь почти все квартиры заняты.

Хотел бы я получить твой ответ как можно скорей. Здесь почтовый ящик работает довольно слабо, но навряд ли кому-то ещё будут писать, помимо меня. Передай привет Марку и Клэр. Пусть не думают, что я не приеду и ен не устрою им взбучку!

С любовью, Джей.

P.S. Не знаю как, но мой знакомый подарил мне такое прелестное ожерелье с крупными драгоценными камнями и умолял оставаться подольше, что я не устоял и теперь прошу тебя позволить мне побыть здесь на три недели дольше.»

      Он вывел последнюю строчку с большим старанием, чем писал свои рапорты на имя капитана Андерсона. Почерк был прямым, излишне чистым, даже несколько скучным. Он перечитал финал, прислушиваясь к каждому слову, слегка кривясь от того, насколько ванильным казался текст. Но он надеялся, что капитан не будет смеяться так громко, чтобы его слышали в отделе по борьбе с нарушениями правопорядка. «С любовью, Джей,» — простая подпись, но несущая в себе неправомерный шквал информации. «Это письмо прочтут, поэтому вам скажут точнее спустя несколько дней». Андерсон знал это, так что найдёт во лжи правду и намёки, и будет ждать весточку от Харпера, пока за самим Гарри ведётся слежка от жителей. А те, кто не знает, подумают, что это обычное письмо, насколько обычным может быть упоминание об убийстве… А ведь они надеялись, что слежки можно было избежать…       Он замер на несколько мгновений и провёл тыльной стороной ладони по губам, вытирая привкус меди: это не кровь, но нечто неприятное пряталось у него под языком, отдавая чем-то горьким, непроизносимым вслух. На секунду он вспомнил маму, чьи пальцы с лаской скользили по клавишам печатной машинки, когда она была в настроении писать что-то серьёзное — обычно ограничивалась рукописным, изящным выводом слов от руки. Он помнил, но не знал, правда ли восполняла пробелы детства или правильная ложь, от которой никуда не спрятаться. Гарри опустил глаза на письмо: то переливалось тёмными чернилами на жёлтом, довольно быстро засыхая, и несмотря на это — чернила расплылись от прикосновения запястья где-то в самом начале. Он провёл пальцами по шее, вдыхая частоту своего пульса — пока жив и никто не планирует перерезать ему глотку в ближайшее время.       Поттер переложил высохшее письмо в заранее подготовленный конверт и спрятал его в книгу «неприятностей». «Судебная медицина штата Иллинойс, том III», закинутая в чемодан для «лучших времён», так и не открывалась ни разу, пока он ехал в поезде; это упущение он хотел наверстать сегодня-завтра, как только сделает свою жизнь немного комфортнее. Нужно ещё узнать у Эллиота, где у них находится почтовое отделение. Он облокотился о старый деревянный стул и замер, прислушиваясь к неловкому скрипу, раздавшемуся в коридоре. Гарри прекрасно видел всю трухлость здания, всё непомерное богатство старья этой квартиры, но сердце всё равно забилось быстрее, отдаваясь звоном в ушах. Он несмело принялся раскачиваться вперёд и назад, будто тестируя, выдержит ли дерево напряжение его тела. Стул поскрипывал, словно старая лодка на болоте, впиваясь в спину лёгкой шершавостью ветхости. Спина ныла от неудобного положения, но в этом было что-то утешительное — боль придавала мыслям реальность, возводила в абсолют его существование, не стирая границы в липкой тишине.       Гарри когда-то считал, что словами можно вылечить любой недуг, попытавшись связать мысли воедино, чтобы злость, боль и слёзы спешно покинули организм, высветляя фотографию памяти до белых бликов. Потом, что они калечат и могут причинять мучения, превосходящие физические. А теперь и вовсе предпочитал, чтобы всё важное укладывалось в жесты, чтобы не надумывать ничего лишнего. От безрадостных размышлений он покачнулся назад, стул взвизгнул ножкой по полу, будто не желая участвовать в этом. Он замер, зафиксировался на середине, придерживаясь за стол, наслаждаясь прохладной поверхностью, так не хватавшей ему в постели. Будучи совсем неловким в своих жестах, он с удивительной точностью проходил полигоны, когда того требовала статистика, а не его сердце. И сейчас сердечная мышца требовала разжать пальцы и упасть вниз, на пол, по которому мелко перебегал сквозняк.              «...вам нравятся молодые парни…» — послышалось эхо воспоминания, и он опустился на все четыре ножки, чтобы со стыдом уставиться на свои побледневшие руки. — Я забуду об этой ситуации когда-нибудь? — прошипел Поттер себе под нос, почесав носовую перегородку, прежде чем с вымученным стоном прижаться к металлу печатной машинки и слегка нажать на клавишу, услышав приятный щелчок, призванный успокаивать.       Зачем он это сказал? Эллиот не производил впечатление кого-то столь неприятного и мерзкого, а оттого и никогда не ощущался противным в последующие моменты их взаимодействия. Пусть он и не знал Харпера настолько, чтобы можно было смело заявлять о его невиновности в чём-то, но… Андерсон доверял ему, и Поттер не перестанет защищать этого странного мужчину со скрытым прошлым. Но такое он бы не сказал о Томе. Гарри не был маленьким мальчиком с тех самых пор, как стоял у трупа отца, в ожидании скорой помощи, да и… какая Реддлу разница, если бы он встречался с кем-то взрослым и здравомыслящим?.. Ах. Разве что хотел убить их обоих за гомосексуализм: смотрел так, словно бы они были разложены на органы, сверкая розоватым шрамом вскрытия на полости живота.       Гарри вытер лоб о футболку для сна и слепо уставился на лампу, желая, чтобы свет окутал каждый уголок его замутнённого подозрением сознания. Тревога в нём была грибковой плесенью, особенно хорошо прорастающей в Грейхилле. Тепло в глазах, мягкость движений, как будто между двумя персонажами есть нечто интимное. И именно в этом была худшая, самая настоящая угроза: тот, кто мучает, — предсказуем, а тот, кто гладит — прежде чем утопить, — пугает до оцепенения.       Он сжал руки в кулаки и с тяжестью посмотрел на машинку. Её серо-коричневый корпус в свете тусклой лампы ощущался для него мёртвым существом, измученным от бессилия, как и он. Тишина жгла уши, и он прислушался: тихий шансон, слышавшийся с улицы баров, где на комендантский час всем было плевать, треск лампочки, которая вот-вот взорвётся и поглотится тьмой — всё разливалось в нём бензином по асфальту, готовому вспыхнуть в любую секунду от не осторожно брошенной сигареты. Оставаться один на один с мыслями он не хотел, а потому сделал то, что умел хуже всего — отвлечься при помощи прозы. Хуже — потому что она вызывала в нём воспоминания, связанные с лаской матери, любящей листы с километрами текста так же сильно, как и собственное дитя. Творчество для него было священным, а оттого нелюбимым — он не чувствовал того же трепета, что и она.       Трясущимися пальцами он зацепился за ящик машинки и погладил его, ощущая теплящееся предвкушение, вперемешку с привычной скукой. Он открыл отсек с лентой — чёрно-красной, в пятнах засохшей краски — и проверил её натяжение, оглаживая, заботясь об одном из самых лучших наследств, оставленных ему кем-то из погибшей семьи. После вложил в каретку белый лист — слегка пожелтевший от времени, с ощутимым ворсом, оставленным некачественным и относительно дешёвым производством. Привычно щёлкнула застёжка каретки, а после и протяжки листа: шум такой знакомый, родной, из позабытого детства, и… понял, что всё же не сможет. Руки не работали, зависнув над клавишами, словно подверглись коррозии: он ощутил такую тяжесть, словно с неделю таскал тяжёлые балки, а теперь в пальцах не осталось сил даже на то, чтобы просто нажать. Кисти были чугунными, пока в голове он кричал от несправедливости, ощущая месть тела за пренебрежение сном. Внезапно стало неинтересно, и он нахмурился — так было всегда, даже если он находил в себе силы заставить делать хоть что-то, то быстро терял часть сил.       Он попробовал начать, написав одну лишь букву. «Т». Печать вонзилась в бумагу, оставив глубокий, вмятинистый след, и по спине прошёл озноб. Затёртая до дыр идея нашла единственный источник света и зависла на нём, находя бездействие приоритетом любому действию. Не помогала думать даже боль от выдранных до мяса кутикул, от ногтей под кожей — всё бестолку. Прямо сейчас он хотел писать стихи, найти в себе вдохновение и лёгкую тему, превращая белое в чёрное, создавая из невзрачных обломков воспоминаний произведение искусства, к которому стремилась мама. Он искренне надеялся, что помнил верно, как Лили писала короткие стихи на обороте чеков, на ненужной более белоснежной изнаночной стороне отчётов отца, на обрывках старых газет. Её строчки были полны радости и утреннего молчания, даже когда он читал её домашние сборники спустя года, найдя в себе силы заглянуть в папку, принадлежавшую ей годы назад.       Буква «Е» вышла слишком резкой, почти злобной, оголяющей его бессильное нутро. Он сжал зубы и заскрипел ими; машинка трещала от ударов клавиш, но он не слышал — состояние, когда он был по пояс в воде, а сверху шёл дождь из мыслей, который и не думал прекращаться. Гарри не видел, как под его пальцами рождались строчки, не понимал, что именно он пишет что-то новое. Наконец-то привычное ощущение транса. Он поймал себя на мысли, что наслаждается этим — его разум не участвовал в написании, но руки ощущали твёрдость, отзвук нажимных пластин наполнял комнату. Он ударил по пробелу, и бумага вздрогнула, а он вместе с ней, почувствовав, как выходит из прострации, вызванной слабостью.              Поттер медленно опустил ладони вниз, рассматривая прозрачность кожи, выпирающие вены на тыльной стороне ладони. В голове до сих пор слышался бездумный скрежет нажатия — глухой, отдающийся внутри ритмом. Его рукам будто отобрали мускулы, намерение, волю: они повисли, как обрезанные верёвки, и больше не слушались, а значит, на продолжение смысла не осталось. Костяшки дрожали, но на этот раз не от волнения, а от странной усталости. Он не мог писать, но и кроха текста, вызванная внутренним напряжением, разила радостью и облегчением.

«Те, кто всё ещё верил в спасение, без вопросов набросились на мальчугана. Оставались единицы, готовые спастись, обвешенные дробовиками и пистолетами в пять дюймов, чесноком и плакали от луковых колец. Ещё вчера я сказал им, что убийства — дело рук одного монстра, притворяющимся одним из нас. И все зацепились за это, как за треснувший поручень в обвалившемся лифте: если держаться крепко, можно хотя бы не смотреть вниз.

Я молчал, крепко зажав рот ладонями, чтобы не выдать своего нахальства — зная правду, с бравадой охраняя её, я хотел жить, пожалуй больше остальных. Это что-то, что дышит сквозь плоть, обещало мне спасение. Что-то, что видит сквозь глазницы, выбрало меня своим посланником. Это не имя и не лицо. Это — пустота, говорящая голосом, который умеет тихо улыбаться.

А потом дверь открылась. И всё стало слишком тихо. Всё стало слишком личным, когда из темноты выглянул Монстр. Среди дыма разрушенного пеплом города, он рванул на них, задев меня взглядом. Без приглашения он не мог зайти, а я сильно хотел безопасно поесть тушёнки.

Обои были жёлтые с разводами до потолка, как старческая кожа, а ковёр — пропитанный чем-то, что больше не пахло кровью, но и не забывало её. Монстр научил меня, что мальчики могут плакать, а мужчины поднимать трупы».

      Гарри перечитал это трижды: в самый первый раз он был писателем, оценивающим ритм; во второй — свидетелем и детективом в одном лице, пронзающим взглядом в поисках достоверности; а вот в третий он был жертвой, потому что понимал — внутри прозы, сочинённой за долгие минуты, находился Том, отравляя каждый эпитет своим существованием. Пальцы вздрогнули, и он случайно ударил по машинке — резко, да так, что каретка дёрнулась с резким щелчком, и лист едва не вылетел. Он чувствовал запах дома, о котором писал, ведь в этой спальне были такие же: удушающая смесь перекиси водорода, табачного дыма и старого дерева заставляла его думать обо всём лишь больше, пронзая пиками все его фантазии. Он коснулся жёлтых тюльпанов на абажуре: слова комом застряли в горле, а желудок ухнул вглубь — напряжением полнилось тело. Есть хотелось зверски, и он не привык отказывать себе в сытном перекусе.       Он шумно выдохнул и медленно приподнялся с места, упираясь о стол в попытке найти опору. Буквально за пару минут он осветил все комнаты в квартире, думая лишь о том, кто может таиться в темноте ночью. Он бы с радостью поставил везде чёртовы свечи, которые не давали бы такого яркого света, как лампочки, но их нужно было купить, и он не знал, где именно они могли бы продаваться. Сначала коридор, а после ванная и гостиная с кухней наполнились светом, заливавшим углы, изгонявшим незримых противников, но он всё равно ощущал мурашки, бегущие по рукам, потому что здесь он был не один. Он знал, что это всего лишь иллюзия, данная ему воспалённым бессонницей разумом: он просто боялся темноты больше, чем собственного безумия.       Окно на кухне выходило прямо на узкую улицу, зажатую между двумя жилыми домами. За крышами он мог видеть чёрный небосвод, над которым висели его любимые яркие звёзды, лишённые городской суеты. Их свет согревал кожу, вносил надежду в уютную кухню — напоминание о других мирах, живших когда-то в огромном сердце мамы, о других Гарри Поттерах, не видевших мертвецов, растянутых по асфальту, и не писавших страхи на старой печатной машинке, живя обычной жизнью, которая не нарушалась ничем, даже страхом быть забытыми. Иногда он представлял, что есть место, где все ужасы — всего лишь сказка, в которой можно было решить проблемы взмахом бузинной палочки, а злодеи — лишь злобные маги вне круглого стола, побеждённые силой дружбы. Он нехотя усмехнулся, вспоминая о дешёвых мотелях в глуши, о гнилых полицейских делах, запятнанных кровью, о странных людях, готовых продать свою семью за ещё одну заранее проигрышную попытку вытянуть флеш-рояль и выиграть целое состояние.       Гарри провёл пальцем по оконному стеклу, оставляя смазанную полоску — от чистоты к пыли. Он задумался, были бы против его родители, будь они живы, если бы он пошёл по тому же пути, по какому шёл отец? Тот бы не позволил или был рад? А мама была бы счастлива, если бы он показал ей тексты, написанные от руки? Он хотел выглядеть в их глазах лучшим ребёнком, о котором они только могли бы мечтать — приносил бы домой высокие отметки, а не рапорты об очередном всплеске насилия за чертой города. Он бы посвящал рыжеволосой красавице стих за стихом, но не создавал бы возможную причину своего убийства, решив нарушить государственные границы, не вытерпев отсутствия правосудия. Он видел в своём поступке нечто старинное, чистое, как мыло в ванной комнате, где он был ещё ребёнком и верил, что монстры живут только под кроватью, а не в соседнем номере с идеально уложенными волосами и словами, от которых хочется умереть.       Здесь, на кухне, было довольно тихо, если не считать сверчков, которых было слышно с четвёртого этажа, и редких разговоров пьяниц под окнами. Он повернулся к газовой плите и на автомате поставил эмалированный чайник с дурацким орнаментом цветов на конфорку. Газ загудел и вспыхнул, когда он провёл головкой спички о чиркало и закашлялся, вдохнув едкий дым всей грудью. Горло запершило, и он с точностью откинул перегоревшую спичку в старую, наполовину пустую банку из-под кофе. Чайник пока ещё молчал, когда в него заливали застоявшуюся воду. Гарри опёрся о раковину бедром и прокашлялся в кулак. Он чувствовал, как бессонница змеёй скручивалась в груди, больше не требуя от него оживления, но прямо сейчас ему нужен был кофе: не ради бодрости или ритуала, а чтобы почувствовать себя живым.       Его глаза метнулись по плитке у стены, затерявшейся под временем и пятнами кофе, бульона и табака, давно растворившимися в воздухе, оставив после себя портрет чужой жизни. Он постучал пальцами по столешнице рядом — деревянной, потёртой, с ещё не засохшими следами капель воды. Он прислушался и резко вздрогнул: холодильник начал громко работать после перерыва. Он пульсировал дрожью у ближней стены, сверкал благородной старостью, но в нём угадывался белый оттенок и фирма «Whirlpool». Он потянул за дверцу и довольно улыбнулся — внутри ждало шоколадное масло и оставшиеся с ужина остатки пирога. Он хотел заполнить внутренности хотя бы чем-то: не из голода — скорее от внутренней пустоты, которую иногда легче залить чаем, кофе, кусочком чего угодно, чем пытаться заткнуть мыслями.       Кухня была большой — непривычно большой для него. Просторная, будто предназначенная для семьи из четырёх человек: с деревянными шкафами под самым потолком, резными ручками, пожелтевшими, почти прозрачными занавесками с цветочным узором и не таким уж и массивным холодильником, шум которого доносился гулом далёкого шоссе. На полу — линолеум с узором в бежево-коричневую клетку, старый, потрескавшийся у ножек табурета. Он полюбил эту кухню меньше чем за день из-за одиночества, которое она приносила. Здесь было ощущение чужой жизни, но не угрожающее — скорее напоминающее о том, что он — всего лишь звено в цепи обитателей этого места. Она жила до него; она переживёт и его. В Колумбусе у него была служебная однокомнатная квартирка, по сути, награда за то, что стал продолжением отцовского дела. Неофициально — просто дали ключи, выдали адрес, хлопнули по плечу и ушли, оставив опешившего Гарри и довольного Андерсона в небольшой прихожей. — Ну-с, поздравляю со вступлением в новую жизнь, малой.       В шкафу пахло плесенью, ванная была размером со шкафчик, а кухня — чёрт, кухня вмещалась в два шага, и он, как любитель готовить, абсолютно не мог привыкнуть, что делать шаг назад нельзя, иначе… а впрочем, он и сейчас набивал там синяки за излишнюю неаккуратность. Там не было места для нормального стола, он ел, сидя возле подоконника, пока в углу теплилась жизнь из пробивающихся на солнце ростков травы. А здесь эта кухня была больше, чем всё то, что у него было. Он почти чувствовал, как стены дышат. Как сквозняк из прошлого выдувает из щелей остатки старых запахов: жареного лука, сигарет без фильтра, духов в круглых флаконах.       Он закусил губу — привычно, неосознанно — и медленно пошёл к буфету, открыв дверцу. Там был белый хлеб, слегка зачерствевший, и консервные банки — фасоль, кукуруза, мясо с соусом. Он криво усмехнулся. Ужас преступлений, что творились в Грейхилле, и вот он, коп под прикрытием, стоял, выбирая между консервированной фасолью и кукурузой. Это была жалкая, беззвучная, но настойчивая ирония.       На плите уже закипал чайник, пыхтя начинающей кипеть водой. Он не успел опустить хлеб в тостер, как раздался стук — чайник даже не успел засвистеть. От неожиданности он выронил хлеб, благо на столешницу, и сдавленно всхлипнул, прижимая ко рту ладонь. Взгляд панически метнулся к окну, но там никого не было. «И не должно быть», — успокаивал он себя, — «четвёртый этаж всё же».       Тук-тук.       Деликатный стук повторился, и Гарри — нет, он Джейсон Эванс сейчас — резко повернулся и чуть не смахнул банку с сахаром. Его взгляд метнулся к часам, висевшим на стене рядом с дверью в гостиную, и сердце тут же ухнуло в живот. 3:12. Три часа двенадцать минут. Ночь. Мёртвая. Липкая. Беззащитная. Ему казалось, что все люди вокруг сговорились и решили отправить его в могилу раньше времени своим присутствием у его двери. Он с раздражением поправил банки, пристально вгляделся в свой скромный стол для позднего ужина или слишком раннего завтрака и покосился в коридор. Тот сверкал жёлтым, темнота не наступала. Эллиот? Опять?       Он решительно схватился за столовый нож и огладил лезвие, довольно острое для обычного ножа для масла или джема. В голове почти автоматически прокрутилось алиби: делал бутерброды, вот и нож в руке. Он сжал рукоять крепче, будто от одного осознания металла в ладони становилось чуть менее тревожно.       Гарри осторожно на носках подошёл к двери, предварительно стянув старые кроссовки, служившие ему вместо тапочек, и оставив их одиноко стоять почти в центре кухни. Подходил медленно, потому что знал: если прибавить скорость хоть на мгновение, то может скрипнуть половица. Он затаил дыхание, прислушиваясь, — из-за двери доносилось размеренное дыхание, слишком живое для трёх часов ночи. Он прильнул к глазку и покрылся холодным потом, до отпечатков металла на ладони сжав нож: на лестничной площадке, во тьме, подсвеченной тусклой лампочкой в металлическом плафоне, стоял чёртов Том Реддл. В безупречно выглаженной футболке, с расслабленным лицом, будто он не стоял посреди запретного времени, а просто любовался узором света и тени на стенах. Его губы были мягко расслаблены в улыбке, а взгляд — рассеян, мечтательный, как у актёра, вживающегося в роль.       Он ощутил, как его ладони намокли ещё сильнее, и едва ли не выронил нож, издав сдавленный полу всхлип: цепкие, чернильно-чёрные зрачки впились в глазок. Быстро открыв дверь ровно на ширину цепочки, он заговорил с застрявшей в горле сухостью: — М-мистер Реддл?.. Почему вы здесь? Что-то случилось?..       Томми медленно перевёл взгляд на Гарри — мягко, не дёргаясь, как человек, которому никогда в жизни не приходилось бояться. — Да нет, Джейсон, — голос его был, как и всегда — привычный за те немногие разговоры, что ему довелось провести с ним, — вкрадчиво-обволакивающим, словно табачный дым с лёгкой примесью мёда. — Вы уж простите за поздний визит — я просто увидел, что в ваших окнах горит свет… и решил зайти. Не хотите выпить вместе? Познакомимся поближе?       Гарри почти не моргнул. Он ощущал себя дурной копией себя самого — фантомом в чужом теле — настолько ему было боязно от пристального взгляда Реддла. — Н-но… сейчас же комендантский час? — Голос дрогнул, почти скаканул на октаву выше, и он возненавидел себя за это. — Почему вы были на улице?..       Том слегка склонил голову набок, как будто в раздумье, и улыбнулся ещё мягче. Непривычная для тёмных глаз теплота наполнила их, создав из кроватного монстра кого-то более дикого и страшного, дав ему возможность чувствовать. — Джейсон, Джейсон… — он произнёс это так, будто имя ему нравилось, как название пьесы. — У меня кактус протух. Представляете? Я о нём забываю на месяцы, а как вспоминаю — заливаю водой. Вот и не хотел спать в этом сладковатом запахе гниения. У меня аллергия на запах гниения. Гадость. Вы бы не выдержали, верно?       Но Гарри, или Джейсон, уже не чувствовал тепла. Только боль в груди, тупое жжение в горле и тошнотворное ощущение, будто он смотрел на что-то мягкое, тёплое, окровавленное, созданное в облике человека, но им не являющееся. У Поттера всегда было чутьё на людей — он не доверял никому, кроме самых близких и проверенных: да даже мальчишке Малфою он доверял, потому как на его лице можно было прочесть очень и очень многое… но от некоторых людей, принявших ложь как свою истину, у него сразу же подскакивало давление и становилось нечем дышать — люди с проросшими насквозь деревянными масками. Он бы назвал это педиофобией, да доказательств о настоящей сущности подобных Тому у него не было.       Тем временем Реддл слегка наклонил голову к плечу и, заметив блеск лезвия в тёмном коридоре, презрительно прищурился, утратив часть тепла в улыбке: — Вы меня убить пытаетесь, Джейсон? Или напугать?       Его голос прозвучал мягким мурлыканьем уличного кота, который внезапно почувствовал лёгкий укус ветра и зашипел от удовольствия, греясь на тёплом солнышке в летний зной. Гарри ощутил, как в груди сжалось невидимой тесьмой, и он машинально убрал остриё ножа чуть в сторону, с удобством расположив под ремнём, чтобы выхватить быстрее в случае чего: — Н-нет… я просто… бутерброды делаю, — голос пролепетал с ощутимым трепетом, будто слова были стеклянными шариками, которые могли рассыпаться в любой момент. — Бессонница, знаете ли…       Том усмехнулся, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то холодное и чужеродное, словно летящая капля ртути: — Ах, вот оно как… — он сделал лёгкий шаг навстречу, и лёгкий скрип подошвы по плитке прозвучал оглушительно в тишине ночи — Том теперь стоял впритык к крошечному просвету, разделяющему тьму и свет квартиры. Гарри не хотел, чтобы его безопасное место было осквернено кем-то вроде него. — Бессонница, значит? Или просто любите ночью поесть? Кстати, вы откуда? Из какого штата в наш скромный городок почти на окраине Огайо забрели? Вы работаете?       Сердце Гарри застучало, звук удара часов, который он мгновенно спутал с предсмертным биением. Его руки дрожали сильнее, чем ещё минуту назад, и очки мигали тусклым отражением кухонных ламп, превращая глаза в два колючих огонька: — П-постойте!.. М-мистер Реддл, Вам не кажется, что сейчас совсем не время для разговоров? — выдох сорвался хрипом. Неуверенность в голосе зашкаливала болезненной слабостью, когда он было попытался закрыть дверь.       Том глубоко вдохнул, переступил на шаг ближе, поставив ногу между стеной и дверью, не давая закрыться свету, не позволяя тьме расцвести ликорисом где-то под рёбрами. Даже тени в коридоре, казалось, прилипли к его силуэту, подчёркивая каждую складку на брюках, каждый мускул: — Как раз-таки думаю, что отличное время! — его интонация была ровной, без тени спешки, но в звучании проскальзывало что-то нехорошее, словно в позабытом печатном наборе на старой машинке найден был вырванный лист с заголовком «Тайны ночи». — Ночью скрываются и раскрываются самые зловещие тайны нашего бытия, Джейсон… Не думаю, что вы хотели бы не узнать нечто очень интересное обо мне…       Он улыбнулся снова, едва заметно, и Гарри вздрогнул от холода, пробежавшего по позвоночнику, будто за каждым его шагом кто-то невидимый топал следом, готовый одним прикосновением поглотить всю плоть и предать забвению. В этот момент каждое слово Томми — который уж точно не казался ему подходящей личностью для такого детского прозвища — было не просто фразой, это был шёпот лезвия, скребущего по коже страха.       Гарри стоял, будто загнанный зверь — каждое мгновение в груди росла тяжесть, словно невидимые когти впивались всё глубже, не оставляя ни одного шанса на побег. Пот стекал по лбу тонкими струйками, смешиваясь с холодом, который плыл по коже и заставлял мурашки разбегаться в стороны. Он был мышью, прижатой к стенке, от которой не было спасения — тихая жертва, окружённая безжалостной тьмой, что сгущалась во взгляде этого почти ровесника с кривой улыбкой.       Мысль о том, чтобы закрыть дверь перед Томом, пульсировала в голове острым желанием — ведь этот человек мог быть как другом, так и монстром, желающим вкусить молодой плоти. Но он не хотел портить то, что могло стать хоть какой-то связью, хоть намёком на опору в этом сером городе с комендантским часом и убийствами, которые, казалось, впились в каждую трещину старого кирпича. Но пускать к себе ночью — это всё равно, что подставить горло под лезвие. Том мог знать что-то особое или вообще быть знакомым с Неназываемым — а это значило, что Гарри мог не проснуться с перерезанной глоткой в любое время дня и ночи, и только Харпер будет знать об этом, являясь хозяином квартиры.       Времени на раздумья не было — за доли секунды мысли кружились в бешеном танце ужаса и осторожности. Как объяснить себя? Как сделать так, чтобы не показать слабость, но и не отпугнуть? Пот на ладонях усиливался, руки слегка дрожали, сердце рвалось из груди, будто в последний раз. Он знал, что уже выдал свой ужас и боязнь. Рядом не было Эллиота, не было Мак-Кинли, которые могли бы сдерживать нечто грязное, подобное гангрене, расползающейся по коже этого человека.       Наконец, с усилием Гарри глубоко вздохнул, взял себя в руки и, сдерживая дрожь в голосе, решительно произнёс: — Ладно, — он почти услышал, как его собственные слова звучат громче, чем хотелось, — заходите. Только… давайте вы не будете задерживаться слишком долго? У вас, скорее всего, завтра… ой, то есть, уже сегодня — работа.       И с едва заметной кривой улыбкой повернул ключ в замке, отпуская невидимую преграду, впуская Томa в комнату — тень, которая могла быть ему и другом, и кошмаром.       Том Реддл вошёл не сразу, замешкавшись на пороге, оглядел его взглядом и только потом шагнул. Его голова слегка склонилась в знак уважения или, может быть, в извинении за свою дерзость. Он неуверенно стянул с себя обувь и под нервное заверение Гарри, что здесь пока пыльно и он не успел убраться, надел предложенные тапочки, спрятанные в шкафу прихожей. У Тома в руках была стеклянная банка с мутноватой жидкостью — та была наполовину пуста, и Поттер даже не мог представить, что там находилось: может, пиво, а может, и виски. Он никогда не умел отличать алкоголь, лишь воспринимал его как угрозу, предпочитая разбираться в сортах табака. Воспитание Андерсона было прямое и железное — он позволял ему пить чуть-чуть, в своём присутствии, запрещая выпивать что-либо в другой компании. — Сейчас времена не очень хорошие, Гарри. Подсыпать или подлить можно что угодно, даже в закрытую банку — потом не докажешь, что ты не употребляешь.       Гарри вздрогнул, когда понял, что перед ним стоит Реддл, загораживающий свет. Странный блеск его глаз в темноте напрягал, но не на столько, чтобы можно было потерять голову от зарождающейся панической атаки. Было неуютно — этот человек впитывал в себя весь свет, не оставляя ему и намёка на свежий воздух. На кухне снова заработал вентилятор, заставив их вздрогнуть от неожиданности. Видимо, перегретый механизм нашёл не лучшее время для того, чтобы прийти в себя. — Надеюсь, Джейсон, вы простите меня за такую наглость, — пробормотал тот, и в голосе не было привычной надменности, с которой Томми разговаривал с Эллиотом, даже наоборот — он звучал виновато, почти расстроенно. — Просто… показалось, что вечер располагает. Тем более, вы не спали. Я надеялся застать вас в одиночестве, и мне повезло.       Когда Реддл говорил, от него несло лёгким перегаром, и Гарри не сомневался, почему тот шёл домой так поздно. Выходной у него завтра, что ли? — Не сказать бы, что я рад… — Гарри прокашлялся, поняв, что звучит слишком дерзко и грубо, и попытался исправиться: — …но компания в такую душную ночь точно не будет лишней.       Том, не поднимая глаз, сделал шаг по пыльному линолеуму. Он будто бы и не слышал попыток Гарри оправдаться, просто шёл по священному полу его квартиры, словно у него не такая же планировка и у него вообще никогда не было своего дома. Харпер говорил ему, что у Тома были отвратительные детские годы, поэтому… Гарри, наверное, было страшно понимать, что, возможно, этот мужчина видел в его доме нечто, не испачканное кровью воспоминаний. Как же Поттер его понимал в этом случае, ведь сам с истерикой умолял Андерсона позаботиться о вещах, принадлежащих родителям, и перевезти их все в новую квартиру… Он не мог ступать на грязный, окровавленный пол, до сих пор сохранивший обрывки жёлто-чёрных лент на дверях и стойкий запах разлагающихся под ковролином насекомых.       Гарри почувствовал, как у него напряглись пальцы на ноже, и едва ли не порезался: Том сам нашёл путь на кухню, а сам Поттер шёл за ним как незваный гость, нарушивший его покой. Лампа свешивалась с потолка и отбрасывала на стены длинные тени. На столе так и остались лежать хлеб, несколько контейнеров с маслом и консервами — слишком мирно, по-домашнему, настоящее алиби. Он гулко сглотнул вязкую слюну: внезапно очень сильно захотелось пить. Он грустным взглядом проследил за горячим чайником, понимая, что прохладная вода льётся только из-под крана, но некипячёную воду он так и не любил пить. — Может, вы хотите чаю, сэр? — хрипло спросил он, ощущая напряжение, сдавливающее грудную клетку и виски. В горле у него будто засел кремень, не желая, чтобы его доставали из уютного уголка памяти: тишина и молчание напрягали, и это ощущалось даже более реалистично, чем допрос одного из воров, записанный на VHS кассету.       Том мягко кивнул ему и медленно сел за стол, положив банку рядом с локтем, с интересом разглядывая так и не сделанные бутерброды. Он лениво огладил ободок банки, проследил кончиком пальца резьбу и, громко выдохнув, сделал глубокий глоток. На старые, разваливающиеся кроссовки посреди комнаты он не обращал внимания, поэтому Поттер поспешил их надеть. — Вы здесь недавно, а уже так пируете, Джейсон? Советую экономить — у нас довольно часто происходят казусы, когда машины с провизией не доезжают до магазинов… Знаете, фермерская продукция довольно дорога, чтобы её покупать ежедневно, но вот консервы… — он склонил голову, скрывая ни капли не изменившуюся ухмылку за банкой, прежде чем сделать очередной глоток. — раскупаются очень быстро, если вы, конечно же, не являетесь особым гостем миссис Мак-Кинли.       Гарри, достававший ещё одну кружку из шкафчика, вздрогнул и едва не выронил глиняную посуду с глупым улыбающимся лицом на ней. Улыбаться не хотелось ни капли, поэтому он скривился, показывая неприятную гримасу неживому лицу. Чтобы понял, что иногда улыбаться и не нужно вовсе. — Спасибо за совет, мистер Реддл… — Поттер прикусил губу, заливая смесь чайных листьев кипятком: несколько капель попали на кожу, вызывая покраснение, но он продолжил. Руки дрожали. — Но я не думаю, что экономия на еде поможет мне не хотеть есть.       Том понимающе кивнул, но в глазах промелькнуло что-то недоброе, почти жадное и отчаянное. Зависть? Гарри бросил взгляд на нож, лежащий возле двух кружек с заваривающимся чаем, и прикинул расстояние от стула Реддла до ножа, от самого Реддла до выхода, от ножа до собственного запястья. Он вздрогнул от скопившегося в теле напряжения. Стало немного легче, когда он нацепил на лицо привычную кривую усмешку, как вдруг Реддл продолжил: — Как вам Грейхилл? — с расстановкой, разделяя каждое чёртово слово интонацией, прошептал Том. — Поразительный город, не так ли? Пыльный, забытый, словно иллюзия во сне… Здесь так легко раствориться и прекратить всё это за считанные месяцы… — И вам это нужно? Раствориться? — Гарри пристально вгляделся в затуманенное ностальгией и алкоголем лицо и нахмурился, сжимая ручки кружек до красноты, обжигая ладони. Он не улыбался Реддлу, потому что Том улыбался ему той самой улыбкой, позволяющей подумать, что он уже навеселе, не скрывает ничего, но чутьё вопило о проверке. Поттер с громким стуком поставил кружки на стол, немного расплескав содержимое. — Вы мне угрожаете? Хотите подсадить на наркотики? — Нет, нет… Как вы смеете думать об этом, Джейсон? Я просто потерял кое-что… или нашёл — это смотря с какого угла смотреть. Но не уверен, имею ли я право выбирать угол, имею ли право вглядываться… Вы понимаете меня? — произнёс Реддл вкрадчиво и приподнял тусклый взгляд. В океане темноты не было эмоций, лишь пустота, чёрная дыра на космическом объекте. Гарри не вздрогнул, потому что не имел больше права позволять видеть свои ошибки, свою горечь, свой страх. — …Иногда, когда слишком долго провожу время в одиночестве, то начинаю видеть интересных людей. Они — свет в этой дрянной жизни, но чаще — лишь бесполезное мясо в красивой обёртке. К какому типу людей вы относитесь, Джейсон? Вы свет или лживое мясо?       Казалось, что ответ именно на этот вопрос Реддл ждал больше всего. В его глазах плескалась жадность, обида, горечь, ужас и… Гарри просто не понимал, как некто может быть таким пустым и, одновременно с этим, полным эмоций и самоощущением. Поттер знал, что выглядит как хилый, невзрачный мальчишка-писатель, так что уложить пьяного Реддла и вырубить его у него бы получилось. Поэтому он лишь хитро улыбнулся и, завидев опешивший взгляд Томми, полный непонимания, тихо засмеялся. Гарри не реагировал на явные провокации, позволяя диалогу идти своим путём. Он только положил локти на стол и немного наклонился вперёд, вкрадчиво, словно на допросе, пока подрывник сидит пристёгнутый металлическими наручниками к стулу. — А вы часто бываете один, мистер Реддл?       Реддл тяжело дышал и первым отвёл взгляд. Его глаза прыгали с поверхности на поверхность, пока он искал, за что можно было зацепиться. Гарри понял, что спокойствие, прямолинейность и явная доминантность с его стороны — верный подход, поэтому расслабленно, словно бы и не трясся несколько минут назад при появлении чёртова мужчины у своей двери, он сделал глоток обжигающего напитка, даже не дуя. Боль и жжение помогли ему привести голову в порядок, подробно проанализировав каждую ступень и возможное развитие диалога. Андерсон и Уизли бы гордились им, он знал это. — …Почти всегда. Я не вижу смысла общаться с теми, кто считает себя выше остальных. Или… кто принимает наркоту, кто не следит за своей внешностью, кто ведёт себя как инфантильный урод, думая, что ему позволено всё, раз он на высоком положении в обществе! — Том говорил тихо, словно бормотал себе под нос секреты своего бытия, иногда срываясь на эмоциональный выкрик.       Гарри ощутил, как по спине пробежал холодок от того, с какой осторожной, почти болезненной нежностью они были произнесены. Так говорят не влюблённые — так говорят одержимые своим правом на жизнь, словно бы это право не раз разрушали. И в этот момент он понял, что если Реддл попытается играть в нормального, то у него ничего из этого не выйдет. Пьяные и правда слишком эмоциональные — говорили всё, что думали в этот конкретный момент, не имея при себе тормозов: Гарри не собирался останавливать смертельно опасный состав, вырвав у машиниста право вести.       В этот момент Том отвёл взгляд, будто испугавшись сказанного в очередном безумии, в порыве окрылённости от того, что его слушали. Его слушали, а не его навязанные воспоминания и вежливые слова. Он взял кружку с чаем и чуть пригубил, прежде чем продолжить немногим тише, более осознанно. Поттер понимающе усмехнулся, рассматривая покрасневшие скулы. Насколько это лживое лицо близко к его настоящей оболочке? — Простите меня… Иногда я говорю глупости, когда… пытаюсь быть честным. Это редко получается, но чаще, когда я под воздействием алкоголя…       Они оба замолчали: Гарри не знал, почему молчал Том, но для него это было передышкой, чтобы не выплеснуть весь скопившийся в груди и животе испуг. Он коснулся дрожащей рукой грудной клетки и попытался прочувствовать внутри себя тяжесть — причину, по которой та появилась. Но ничего не находилось. Он заметил, что Реддл смотрел на хлеб, иногда уголки его губ дёргались в напряжении, как если бы он хотел что-то рассказать, но не получалось — выходила лишь непонятная смесь из неуверенности, жажды и отчаяния. Поттер считал удары сердца, а Том — крошки, оставленные на столе выпечкой. — Мне неловко заводить новые знакомства с людьми, которые меня привлекают, — сказал Том после долгой паузы, как будто предыдущее молчание было не окончанием разговора, а глубоким вдохом перед очередным погружением в их странное взаимодействие. — Я могу оговориться или сказать что-то лишнее, не достигнув… Ммм… нужного процента доверия.       Реддл, наконец-то поднял взгляд и вновь посмотрел на Гарри с таким вниманием, с каким наркоман разглядывает очередную дозу, найденную в Гудейл-парке недалеко от поломанной детской площадки. Пальцы Тома лежали на кружке, и Поттер не заметил, как впился в них взглядом: тонкие, с бледной, шершавой кожей, чем-то похожей на пергамент, и в каждом их движении ощущалась непростительная мягкость или нежелание Тома потревожить воздух. — У вас есть музыкальное образование, сэр? — внезапно даже для самого себя спросил Гарри и сжал губы до побелевшей кожи. Это не было в его мыслях, это, чёрт возьми, не было в примерном списке допроса, который наспех был напечатан у него в голове. — Вы думаете, в Грейхилле есть место для музыкантов и артистов? Ну, разве что Нотт любит писать свои статейки про конспирологические теории заговора, про разные мысли и собственную шизофрению, — Том лукаво ухмыльнулся ему, и Поттер почувствовал напрягшимися внутренностями, что они снова поменялись в этой безмолвной игре на выживание — Гарри опять поддался своей несдержанности, откровенным мыслям, которые не должны были возникать у, пусть и молодого, но надёжного, детектива-офицера.        — Не совсем уверен, что это ответ на мой вопрос, — сухо пробормотал Гарри и смочил горло новым глотком чая. Бутерброды и голод остались позади: головная боль из-за бессонницы навалилась на виски, сдавливая кожу очередным приступом мигрени. Гарри чуть приподнял бровь, и уголок его рта дёрнулся, но не в улыбке, а в напряжённом рефлексе на опасность, поданную в красивой обёртке. Он сжал руками кружку и приподнял её над столом, чтобы просто занять руки. — И не думаю, что в вашем городе совсем уж безрыбье. Везде есть творческие люди, везде есть тот, кто сам учится, для себя…        — Везде есть свои убийцы… Вы правы, Джейсон, — Том слабо покачал головой, но улыбка совершенно не изменилась — осталась такой же мягкой и лукавой, как и минуту до этого. — Просто где-то существует потребность в творческом самовыражении, а где-то… убийство души — это тоже своего рода творчество, вы так не считаете? — Вы смеете сравнивать музыку с убийством? — глухо спросил Гарри, и его взгляд стал жёстче. Руки затряслись в приступе бешенства, а глаза, с намерением вскрыть кожу и забраться под кожу, прямиком в череп, впились скальпелем в умиротворённое лицо. Он тяжело дышал, осторожно ставя кружку на стол, чтобы не расплескать содержимое. — Вы смеете сравнивать уродство с культурным достоянием человечества? Да как вы… — Успокойтесь, — голос Тома был ледяным, а взгляд то становился острым, то мутнел, когда он вглядывался в отвратную муть алкоголя. — Я не хочу усомниться, что выбрал именно вас для подобных дебатов. Может, ещё в полицию обратитесь по подозрению? — он усмехнулся и лениво прижался лбом к банке, которая уже была испачкана отпечатками его потных пальцев, хотя Гарри казалось, что такие люди не могут потеть. — Я просто говорю, что отсюда выбраться невозможно. Здесь каждый второй курит травку, выращивает коноплю, и ты по-настоящему считаешь, что какой-то там маньяк — это худшее, что можно было здесь найти? Ты смешон, Джейсон. Спасения из ада нет.       Гарри ничего не ответил. Он не смел унять свой гнев, потому что такие же люди, как и Реддл, с той же блядски тупой идеологией, посмели убить его родителей и других людей, преступления которых он расследовал. Рука потянулась к кобуре на бедре сама, но там ничего не оказалось: ни ремня, ни кобуры, ни револьвера. Он только продолжал смотреть на Тома и видеть, как в этом человеке что-то постоянно колышется — ветер и внутренняя буря под кожей. Кто-то другой мог бы решить, что Том Марволо Реддл — это одиночка без родителей, травмированный больной матерью, философ без тормозов и полного отказа в слове «нет». Он не пышет яростью, лишь приносит алкоголь в банках и разувается у входа, как пай-мальчик. — Я часто думаю, что те, кто приезжает сюда… не просто бегут. Они что-то да ищут. То, что нельзя найти по адресу или в полицейских отчётах… Вы ведь тоже ищете именно это, Джейсон? Призрачное что-то? Человека, чьё имя неизвестно и никогда бы не произносилось в приличном обществе, стоило бы ему выйти на свет Божий? — Том отвёл взгляд к руке Гарри, под кожей которой ходили напряжённые вены.       Напряжение между ними стало почти осязаемым, как если бы комната наполнилась дымом, и каждая мысль задыхалась в собственном пламени, разгораясь лишь больше от свежего воздуха. Стоило бы всё похоронить тут же, но Гарри всегда был светлячком — летящим к непонятному свету, сжигая собственные крылья. Поттер откинулся на спинку стула, но не расслабился ни на грамм; плечи были напряжены, мышцы живота под кожей будто натягивали кости. — Всё может быть, — ответил он глухо, рассматривая плавающие чаинки. Если бы он был психом на всю голову, он бы погадал Тому на смерть. — Но вы ошибаетесь, если думаете, что полностью понимаете меня, мистер Реддл.       Том не спорил, вслушиваясь в глубокий, смертельный яд в голосе, лишь улыбнулся шире и хлопнул ресницами, будто бы Гарри не говорил об убийствах, а флиртовал, сидя рядом с ним в каком-нибудь дорогом ресторане. Реддл убрал со лба кудрявую прядь волос, которая тут же вернулась на своё место, но этот жест Поттеру показался слишком сценически продуманным для обычной ночи на кухне. Хотя, что могло быть обычного в этой сцене, где один приходит к другому «пофилософствовать» в три часа ночи, рассказывая очередную ересь о том, что есть кто-то хуже убийц. — Прошу прощения, мистер Эванс, если мои откровения вас так пугают. Могу извиниться ещё хоть сотни раз — меня не напрягает извиняться, если передо мной именно вы. Моя искренность иногда пугает людей, — Реддл осторожно принялся играться с прядью, томным взглядом окутывая Поттера, заставляя того дёрнуться от странного чувства. — А вас не пугает, когда человек говорит о страхе перед вами? — Гарри решил проигнорировать явную издёвку в произношении его фамилии.       Том опустил взгляд, и Гарри передёрнуло ещё сильнее — театральная постановка, созданная за пару минут на его кухне, заставляла его нервно хмыкнуть. Реддл провёл пальцем по краю кружки, будто по ране на сердце, и сказал медленно, чуть дрожащим голосом: — Я бы отдал многое за то, чтобы кто-нибудь когда-нибудь не боялся меня. Чтобы просто… остался рядом, позволив мне заботиться…             Молчание повисло над столом; оно было тяжёлым и гнетущим, словно тишина перед бурей, когда животные сбегают от эпицентра в дальние убежища, надеясь на то, что сегодня они переживут природное бедствие. Гарри сжал кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь, а после осторожно разжал и осторожно огладил собственное напряжённое бедро. Он не знал, была ли это манипуляция, пьяная правда или откровение одинокого человека. Но он точно понимал: что бы это ни было, оно было опасным — искренность в словах почти автоматически казалась для него верхом приличия. И это было хуже всего — Гарри любил жалеть уродов, когда жалость к людям, что никогда не имели в себе сил меняться, была лишней. — Я так и не спросил, о чём вы пишите… если вы приехали в такое захолустье ради крохи информации о новом убийце, значит… у вас есть связи, да? Не знал, что писатели нынче крутятся в подобного рода кругах, — Том произнёс это с такой осторожной теплотой, будто боялся спугнуть птицу, которую заметил перед своим окном. Ни удивления, ни скепсиса, ни снисходительности — только интерес, мягкий, по-настоящему опасный интерес, который в других ситуациях касался бы горла, а здесь — коснулся слов остриём. — Признаться, это меня… восхищает. В этом городе нечасто встретишь человека, который умеет из букв складывать… миры… Ну, кроме Терри. Он у нас особенный случай.       Гарри чуть расслабился, когда разговор принял безопасную форму: он несколько часов кряду репетировал возможные диалоги, связанные с его «работой». Безопасное пространство давало ему фору — он снова мог переходить в атаку и не гневаться на разговоры о странной любви к не менее странному «творчеству» через убийства. Он отвёл взгляд в сторону, притворно заинтересовавшись собственными руками, скрещёнными на столешнице, но, поймав на себе пристальный взгляд Тома, коротко кивнул, как будто устал прятаться, не так искусно манипулируя окружением — это делал уже несколько раз сам Реддл, не давая расслабиться от их игр во взрослых. — Вы так часто говорите о Терри… мне стоит ревновать, что существует кто-то талантливее меня? — Гарри улыбнулся шире, но улыбка не коснулась его глаз. Он вгляделся в стол и понял, что он крепкий, деревянный, явно стоит здесь с довоенных времён. Лоб об него расшибить будет очень легко. Ревновать. Какой ужас. Он посмотрел на банку с алкоголем и чётко решил напиться через месяц в компании с Андерсоном, рассказывая о своих неловких приключениях с одним странным пугающим парнем. У него типаж на странных преступных личностях? — Ну, точнее, я полюбил писать из-за мамы. Она пишет… писала всё моё детство, вот я и втянулся в творческую стезю. Думаю, вы понимаете.       В горле что-то застряло от упоминания мамы, но Том не обратил на это внимания — или сделал вид, что не обратил. Его глаза загорелись так, как горят свечи — они вдвоём наконец нашли более или менее безопасную тему для разговора, возможно, приятную для них обоих. — Какая прелесть, — прошептал он, скорее себе, чем Гарри. — Вы не просто пишете — вы несёте в себе… наследие. Родовую линию, которую нельзя объяснить, только принять. Это болезнь… или благословение, — он склонил голову к плечу, и волосы выбились из высокого хвоста, скрывая глаза, но не мягкую улыбку, которая ни на сантиметр не скривилась. У Поттера бы уже начали дёргаться губы в нервном напряжении, а он вон, держался. — И насчёт Терри… Не думаю, что Теодор настолько опасен вашему таланту. Просто городской сумасшедший. Думаю, у вас в городе таких полно, Джейсон, — Реддл подался немного вперёд, не нарушая границ, но заполнив собой пространство между ними настолько, что воздух стал ощущаться, как тёплый мех — густой и удушающий. Его голос стал ещё мягче, ещё тише, будто он шептал куда-то в забитый благовониями гроб. — А что именно вы читаете, если не секрет? Что вас формирует? Проза, поэзия семнадцатого-девятнадцатого веков или, может, наши современники оставляют в вас свой след?       Гарри пожал плечами, и напряжение в его теле дало микротрещину. Он не улыбался, но говорил уже без тех застывших ледяных иголок в голосе, хотя глаза не отпускали Тома — следили за каждым мускулом, а лёгкая примесь стыда за излишнюю откровенность не давала расслабиться. — Ну… люблю хоррор-прозу. Лавкрафта, в первую очередь. Его «Тень над Иннсмутом» — это не просто история, это гниль, медленно проникающая в живую плоть… для меня подобный жанр кажется приближённым к тёмному безумию человеческих душ. А ещё… — он задумался на мгновение, чтобы с большим энтузиазмом продолжить: — И Ширли Джексон… Я читал «Мы живём в замке» — там столько ужаса в повседневности, что просто мурашки. И Ричард Матесон… «Я — легенда» сломала мне мозг — я не силён в живых мертвецах, но мне нравится сама концепция безумия главного героя… Иногда ещё Берни Райтсон — он иллюстратор, но работает с Кингом, кажется. Ну и Брэдбери, если хочется чего-то… душевнее. С привкусом пепла… — Ого, — Том выдохнул, не сдерживая восхищённого стона. — Да-да-да! Лавкрафт и его другие миры, господи. О, этот чудный человек с болезненным воображением и жалким, человеческим телом. Я помню его письма. Помню, как он писал, что чувствует себя… не от мира сего. Буквально. А Джексон… её женщины всегда будто на грани. На грани убийства, сумасшествия или духовного вознесения. Я тоже… — он вдруг запнулся, на миг потеряв нить повествования, словно бы говорил не о прозе, а о том, как расчленял писателей по частям, вознося их на Олимп воскресения. — читаю это всё. Постоянно. Иногда кажется, будто они — мои друзья, мои учителя. А иногда… — он улыбнулся немного по-иному, вызывая треск в суставах, когда Гарри сжал пальцы слишком крепко. — будто я сам один из них — настолько меня всё втягивает. Вы тоже чувствуете это, Джейсон? Как их проза окутывает души мраком человечьим, как безумие заметно подкрадывается и наполняет душу холодом и мертвым хладом с кладбища…?       Гарри напрягся, и неловкая улыбка стекла с его губ, подобно грязи с поливаемой дороги. Он думал, что, впервые говоря с кем-то, кто интересуется тем же, что и он (а это буквально первый человек за всю его жизнь, поклонник хоррор-романистов!), они поговорят о сюжете, о персонажах, разберут по косточкам иномирных монстров и монстров в человеческой коже, но Том изменился. Вскользь, почти неощутимо, как рябь на зеркале, и тем не менее Поттер знал: человек не может так хорошо говорить об ужасе, не зная, из чего конкретно состоит человеческий страх и как с ним работать. Гарри привык видеть гнилостность людей, пока те слезливо умоляли отпустить, говоря о взятках, о детях, оставшихся без присмотра, но никогда не общался с тем, кто тает от одного упоминания ужасов, живущих на страницах книг. — Странно… — тихо пробормотал Том, заметив ощутимое напряжение, вновь колышущее воздух. Он замолчал, но тишина не наступила — потому что за ней, как за ширмой, скрывалось другое — нечто тяжёлое, откровенно мерзкое. — Все мы любим тьму и почему-то её боимся. Спустя время снова и снова бросаемся в неё, как мотыльки на огонь… Все эти писатели говорили об одном и том же. О присутствии. О Боге. Или… — он наклонил голову, как бы задумываясь о правильности своих изречений. — об отсутствии Бога. О пустоте, которую мы называем святостью. Как вы сами относитесь к религии?       Вопросы о религии он терпеть не мог, потому что они звучали резко, словно нож, вложенный в письмо между строк — жестокий своей необходимостью, покрытый ядом лести. Гарри не ответил сразу, потому как знал: здесь надо быть осторожным. В таких вопросах и в таких людях ответ — как отпечаток пальца на оружии — нельзя стереть. Религиозные люди часто жестоки к тем, кто отличается от них: прикрываются верой, забивая до смерти. Он вздрогнул, вспомнив мальчика — Габриэля, — которого убили собственные родители. Том казался их точной копией: — если сказать, что он не верит, то он разобьёт банку с алкоголем о его голову, а после перережет его горло стеклянной пылью, оставшейся после… Реддл напоминал ему безумного католика, дежурящего возле полицейского участка с библией и ругающего благим матом тех, кто болтал о мире без веры.       Воздух в комнате стал гуще, особенно это чувствовалось вокруг Гарри. Слова Тома всё ещё были вежливыми, его интонация — утончённой, изысканной, как у старого радиоведущего, но за этим проскальзывало нечто — пульс, нарастающий под поверхностью волнения о темах, волнующих его. Гарри знал такой голос — голос, который слишком много думает о бытие, слишком много чувствует, и не может остановиться без посторонней помощи. И этот голос знал каждый, кто хотя бы раз смотрел в чьи-то глаза и видел, как там пляшет пламя — не светлое, домашнее, а чёрное, алтарное. Он заговорил мягче не из жалости — из инстинкта самосохранения, пристально следя за расслабленными кистями рук. — Я… не знаю? У меня просто не было… причин. Чтобы верить, я имею в виду. Не случалось в жизни такого, что бы подтолкнуло. Или, наоборот, удержало бы. Я… — он посмотрел на стол, на свои пальцы, сжимающиеся в кулак и тут же расслабляющиеся. — Мои родители не верующие, и никогда не навязывали мне того, чему нет подтверждения.       Он поднял взгляд и впервые произнёс это не как оправдание, а как ласковое признание. И в этот момент Том будто застыл. Его взгляд сначала потеплел — на одно ничтожное мгновение, как будто он услышал нечто интимное, полное настоящих эмоций и искренности. Но потом… потом всё снова изменилось. Веки чуть прикрылись, зрачки перестали двигаться, будто застыли в одной точке. Его лицо не исказилось — наоборот, стало правильным, гладким, почти маской, — и Гарри понял, что в его словах нечто вызвало резонанс. Тон? Или само содержание слов? Поттер не знал что и думать, но подобные эмоциональные качели причиняли ему беспокойство о насущном.       Том ответил не сразу, предпочитая правдивой горести молчание. Но когда он заговорил, Гарри вжал голову в плечи, ощущая себя маленьким ребёнком, повинным во всех смертных грехах, которые только произвело человечество на свет. Голос Тома стал суше, на несколько тонов тише, но не холодным — это было бы слишком просто для такого, как он, — а пустым, оставив после себя оболочку, форму без наполненности. — Да, — Реддл кивнул, но в этом не было и намёка на чувства. — Бывают… такие люди. Которые просто живут и наблюдают, не заботясь ни о чём. Только о своей грязной шкуре, которая мала для скелета, — он смотрел на Гарри не как на человека, а как на кадр в немом фильме, застывший между сменами плёнки. — Простите, я… — Том натянуто улыбнулся и потряс головой, словно прогоняя наваждение. — Просто вы напомнили мне кое-о-чём.       Его рука сжалась на банке с алкоголем, но потом вновь разжалась. Мышцы на шее на миг дрогнули, словно он сдерживал что-то — очередное грубое слово, резкое движение, воспоминание об убийствах. — Вы сказали это… — Реддл склонил голову чуть вбок, и в этом наклоне была тонкая, чудовищная нежность, как у врача, который смотрит в глаза ребёнку, зная, что сейчас ему будет больно от толстой иглы очередной прививки. Без права на бегство, без права на спасение, потому что этот укол и есть спасение. — С таким тоном… Очень особенным для меня. — Он в который раз сделал паузу, говоря вкрадчиво, с мнимой нежностью. Гарри знал — это была не просто пауза, это было молчание, в котором разрасталась пропасть между ними, а после и стены, скрывающие уязвимость. — Я слышал его раньше, знаете… В местах, где пахнет лекарствами и где лампы не включают даже ночью из-за экономии и презрения к людям, находящимся на попечении у государства. В местах, где… не молятся. Даже те, кто верит, потому что они не могут думать.       Поттер не знал, как реагировать — его сердце билось в груди крошечным мотором, который не помогал организму работать, а наоборот уводил его в вегетативное состояние, заставляя хотеть только одно: прекращение мучений, остановку сердца, чтобы не видеть лица без эмоций. — Каков психопат…       Реддл не произнёс слова «больница». Он обошёл это ледяное слово, как проклятие; суть же была ясна. Как обходят стороной смертельно больных или прокажённых. — Так говорят с моей матерью. Меропа Мракс. Она… — он усмехнулся, но губы при этом остались напряжёнными — казалось пустым, не считая дрожи в пальцах. — Она была очень религиозна. Пока не стала… слишком религиозна. Вы понимаете, о чём я?       Гарри кивнул, не отворачиваясь в ожидании, когда ледяная маска Тома даст трещину, но та держалась достойно. Было ли на самом деле это маской или у Реддла на самом деле такое холодное лицо? Том откинулся назад, повторив позу Поттера практически идентично, и скрестил пальцы перед собой, будто собирался молиться. Свет от лампы падал на его скулы резко, обнажая не лицо, а череп, и в этот момент он казался не человеком, а реликвией, забытую в этом захолустье без права вернуться в музей. — Религия, — пробормотал он почти на выдохе. — Это ведь не вера. Это… необходимость. Когда внутри тебя бездна, тебе нужно хоть что-то, чтобы туда не упасть. Чтобы что-то заполняло тебя правдой, давало свет, когда людей кругом нет…       Он замолчал. Тишина казалась замкнутым пространством; лифтом между этажами, в котором оба они застряли. Слова повисли в воздухе, представляясь Гарри языком отточенного лезвия. За окном завыли собаки, нарушая устоявшееся безмолвие резким звуком, заставившим его резко подняться и подойти к плите, чтобы поставить чайник повторно — кружка была пуста, лишь чайный мусор, листья и накипь плавали снизу. Вода в чайнике была холодной. Он не знал, куда смотреть — на свои руки ли или проявить гостеприимство и разглядеть в Реддле нечто более пугающее, чем его откровенно грязную духовную искренность. Время за пределами кухни сгорало, становилось неестественно тягучим: он не знал, что делать с руками, куда поставить ногу или как её согнуть, а главное — почему этот человек позади не ощущает ничего из того, что ощущал он сам. Поттер знал, что поворачиваться спиной к врагу — верх идиотизма и доверия, но почему-то смотреть в глаза этому человеку казалось верхом неприличия. Словно бы грехи, о которых они говорили, все столкнулись внутри одного человека в безмолвной мольбе о выживании.       Том приподнял бокал и вгляделся в чайную гущу, но не в свой — бокал Гарри, в который тот не успел налить чай и даже помыть от грязи. Сделал это без тени злого умысла, будто это самое обычное действие — забрать чужое, не спросив, и не заметить в этом ничего странного. Поттер смотрел, как его пальцы обвивают застывшую глину, и почему-то в голове пронеслось, что Том наполнит его мир грязью своим прикосновением. Ему захотелось закричать, топнуть ногой и выгнать человека, что покушается на его собственность, хотя эта кружка никогда не принадлежала ему. — Приятный бокал, — пробормотал Том, поднося его к свету, и глина дрогнула в луче, преломив всё вокруг, отбрасывая на стол глубокую тень. — Выглядит… утилитарно. Это слово вам подходит. Вы ведь практичный человек, Джейсон? Глина не разрушится от горячего изнутри, зато с лёгкостью может упасть и разбиться… — Гарри чуть склонил голову, не зная — это вопрос или утверждение. Он не ответил и даже не попытался повернуться: только пожал плечами, слишком резко, будто хотел сбросить с себя кожу. — У вас зрение плохое? — продолжил Том, как будто не было тех странных нот в голосе, от которых Гарри так тщательно прятался за столом. — Или это скорее… имидж? Знаете, слышал, что в Нью-Йорке вошло в моду носить очки без стёкол.       Поттер тяжело вздохнул, не скрывая досады, что относилась больше к нему самому, чем к Тому. Очки были настолько настоящими, сколько позволяла реальность плохого зрения, и без них он мало что видел. Но он не мог объяснить, почему от невинного вопроса ему стало так неуютно, словно Том уже коснулся его лица, провёл пальцем по щеке, по глазам, по коже между бровями, где скапливается напряжение. — Настоящие, — бросил Гарри, пристально вглядываясь в чайник. Вода в нём закипала, выпуская узкие, змеевидные клубы пара. — Почти минус пять — мало что вижу.        — Как печально, — с тенью улыбки отозвался Том. — У вас такое интересное лицо — жаль, что я не смогу увидеть его без очков и толстых стёкол.       На этот раз Гарри не смог ничего сказать по причине необычного смущения, которое пронзило позвоночник — непрошенная, неприятная близость откровения, от которого хотелось спрятаться в шкафу, вместе с монстрами оплачивая арендную плату. Он поправил очки, отчего тонкая дужка заскользила по уху, и вдруг поймал себя на том, что Том смотрит прямо на его пальцы и он быстро отвернулся, не зная, как реагировать. Том, словно предугадав, склонился чуть ближе к столу, и его рука — небрежно, как бы случайно — коснулась края стола. Он не знал почему, но этот жест не казался ему невинным — если бы там была его рука, он уверен, его кожа бы долго вспоминала о редких прикосновениях, что получал он за свою жизнь. — А вы часто теряете? — спросил Реддл мягко, и голос его был тёплым, даже уютным. Специально с намёком на интригу, и погладил дерево своими длинными пальцами, намеренно приковывая к изящным движениям взгляд. — Фокус. Контроль… Себя?       Гарри не знал, как на это отвечать, ведь уже сейчас он терял себя на этом полу, стоя нетвёрдыми ногами, прижимаясь к столешнице в ожидании, когда вода в чайнике закипит сверх меры. Стул под Реддлом скрипнул, когда Том встал и подошёл к нему ближе, вторгаясь в личное пространство, но Гарри не дали и попытки отстраниться немногим дальше — он плавно положил руку на его талию и отстранил от нагретой газовой плиты, спасая от ожогов. — Вы хоть смотрите, куда прижимаетесь, Джей… — прошептал он в самое ухо и легко коснулся губами его волос. — Если бы вы только знали, как меня раздражает, когда интересные мне люди меня игнорируют, предпочитая общаться с теми, кто ставит синяки на вашей прелестной коже… — взгляд Тома скользнул к бинтам. Гарри чувствовал это больше ощущениями, чем по-настоящему видел. Сердце у него забилось, ладони вспотели, как и спина — чайник закипал, впиваясь клубами пара ему в спину, заставляя кожу мокнуть от жара. — Ненавижу, когда люди думают о человеке, исходя от репутации на языке человека… Я не плохой, мистер Эванс, я просто слишком много думал, придя к выводам, без которых жизнь не такая однообразная, понимаете?..       Гарри стоял спиной к нему, но чувствовал, как слова впиваются гвоздями между лопатками — казались ему изучением, сканированием, ощупыванием: Поттер был жучком под микроскопом, дрожа животным, которое подвергалось насилию с первых месяцев жизни в этом жестоком мире. Чувствовал нечто, от которого невольно хотелось прикрыться, выпрямить спину до хруста позвонков и неестественно вывернутой грудной клетки, втянуть живот, отвернуться. Присутствие Реддла было рентгеновским, вытягивающим из Гарри не только образ, созданный за недели, но и суть — желание, страх, даже крошечные бессознательные микродвижения глазных яблок, дрожащих под веками.       Он услышал, как Том двинулся — тихо, будто ступал по бархату, но не из вежливости, а просто потому, что так ходят те, кто с детства научился не шуметь. Когда Гарри пришёл в себя, кружка Тома уже стояла на столе и он, не касаясь её больше, сидел с прежним выражением абсолютного спокойствия, только в глазах что-то дрогнуло — Поттер не мог понять смесь из его эмоций. И именно поэтому этот взгляд пугал его до самых костей — не зверски голодный и не яростный, а наоборот — слишком спокойный, пугающе ровный, без сжатой челюсти, без желания заполучить — лишь неизбежность в своей истине, искренность в идеологии, которой должны следовать все вокруг него. Веки не подрагивали, глаза не искали фокуса, но он смотрел прямо в Гарри, как будто вывернул его душу наизнанку и теперь аккуратно гладил её по волокнам, изучая каждый молекулу, разбирая на атом.       У Поттера перехватило дыхание. Руки дрогнули. Он сжал пальцы, чтобы не выронить кружку. И, не выдержав, сдавленно прошептал: — Простите, м-мистер Реддл. Вы не подумайте ничего такого, п-просто… мне бы выспаться. Я завтра собирался пройтись по городу, — голос у него стал мягче, почти извиняющимся. Словно он был неправ. Словно виноват в том, что пугается, а призрачное дыхание у уха — это совершенно нормально для двух мужчин, не относящих себя к гомосексуалистам. Точнее, он не относил себя к ним больше, чем Драко, которому было легче всего встречаться с любым парнем, которого он только захочет — ему уголовное наказание не грозило. — у-увидеть местность, там… познакомиться с кем-то. Мне нужен… свежий взгляд!       Гарри ощутил, как дрожь в голосе пробилась в грудь и осела там тяжестью. Он даже не стал смотреть на реакцию — просто поставил вторую кружку рядом с плитой и отступил к стене, ожидая, что Том безмолвно поймёт его сигналы. Том поднялся с нормальной скоростью — не медленно, как хищник, растягивающий удовольствие от запугивания жертвы, не быстро, как несколько минут — часов? — назад. Как обычный человек, знающий, что засиделся в гостях у интересных людей. — Разумеется, — ответил он тихо, и в этом «разумеется» было всё: и «Я знаю, что ты врёшь, и я даю тебе выйти из этого», и «Я не обижен лишь потому, что я никогда не обижаюсь — попросту не знаю, как это делается». — Тогда, быть может, я покажу тебе город сам? В удобное тебе время. Иногда первое знакомство легче, когда рядом есть кто-то, кто знает о людях из города всё и даже больше… Я буду лучшим помощником, которого ты только сможешь найти. И не нужно звать мистера Харпера, хорошо?       Гарри не стал вникать в подтекст — он просто слишком быстро кивнул, боясь, что Том может разозлиться на резкий отказ. Том странный — этого у него не отнять. — Хорошо. Почему бы и нет.              Его голос был натянут. Он так сильно устал, его дедуктивные способности потерялись в стрессе и в страхе от осознания, что именно этот проницательный человек с лёгкостью может увидеть в нём того, кого он с такой тщательностью прятал, чью личность он создавал самостоятельно с нуля, будучи уверенным, что в захолустье на несколько тысяч человек уж точно не будет странных людей со сканером вместо глаз. Таких людей без промедления в департаменте называли психопатами и прятали в психиатрических больницах — у них отсутствовала мораль, были какие-то странные замашки, и они в любой момент могли прирезать соседа по комнате из-за обычного высказывания, которое начиналось с недоверия. Сейчас он просто хотел, чтобы Том ушёл и забрал с собой эту вязкую трясину атмосферы, из которой можно выбраться лишь бегством. Гарри умолял самого себя, чтобы не пугаться так сильно и не разбрасываться диагнозами, которые могут испортить жизнь обычного человека, ведь у Тома просто отвратительные истории из детства. Вот и вся причины.       Когда Том пошёл к выходу в коридор, то Гарри шумно выдохнул, что заставило Реддла обернуться через плечо и послать мягкую, ободряющую улыбку. И прошептал почти с нежностью, отодвигая висящую занавеску в сторону, чтобы пройти: Хотя бы до того момента, когда Гарри снова сможет собраться — с мыслями, с телом, с голосом. — Сладких снов, Джей.       И Гарри остался стоять возле плиты, прислушиваясь к тому, как щёлкнула дверь в коридоре, погружая всё в настоящую тишину, а не лживую, туманную, вызванную двумя людьми, не умеющими выстраивать коммуникацию между собой. Его ладони дрожали, пока он с излишним интересом пытался обнять себя, спрятаться в этом надоедливом жёлтом свету, который не спасал даже от таких монстров. На часах промелькнуло четыре часа утра. На улице появлялась предрассветная серость.       Гарри со страхом прикоснулся к тапочкам, слишком идеально ровно стоящим у входной двери и убрал их обратно в шкафчик.