За масками

      Дверь щёлкнула чужим, незнакомо-уверенным поворотом ключа. Не скрипнула, как обычно это бывало в его квартире на Парквуд Авеню. Распахнулась, оголив нутро грязной, обветшалой обители, словно бы она никогда не принадлежала ни одному живому существу, имитируя жизнь изнутри.       Гарри дёрнулся, попытался рывком подняться, но только ударился затылком обо что-то твёрдое, не похожее ни на спинку дивана, ни на железные поручни кровати, которые обычно оставляли на его спине синяки. Тёплое. Его рука потянулась к кобуре, но там ничего и не было. Ни самой кобуры, ни револьвера. Воспоминания медленно возвращались в его разум: пистолет лежал в тайнике под нижней полкой шкафа, как и должно было фигурировать в мире, где никто не должен знать, что «Джейсон Эванс» — это псевдоним, не существующий в реалиях этого города. Лишь костюм с чужими надеждами на писательскую карьеру, да наградами матери, кое-как вплетёнными в его личность. Вместо оружия в ладонь врезалась шершавая ткань, и в голову нехотя вернулся тупой, тянущий болью пульс: висок, как и волосы, был липким и тёплым, а глаза ничего не видели, слепые к темноте помещения, словно он оказался пьян.       На пороге лестничной клетки, пахнувшей мокрой пылью и старой краской, стоял кто-то. Прямо рядом с ним. Согревающий, живой, настоящий, пропахший парфюмом и жертвенной кровью. В руках незнакомца были его ключи, которыми он весело звенел. Лампа в коридоре вспыхнула и выжгла радужки подчистую, заставив замереть испуганным кроликом. На лице у этого человека читалась чистая, несколько нелепая радость, как у того, кто наконец попал туда, где ему давно хотелось побывать в таком виде. Добровольном. Плечи расправлены, глаза слишком тёмные, чтобы он мог принять их за человечьи. Громко щёлкнул выключатель, и Поттер зажмурился, наконец осознав, что его крепко держали одной рукой за талию, чтобы он не упал. Рука казалась ему огромной, оплетающей змеёй, конечностью.       Голос у Гарри сорвался, когда он попытался сказать что-то вслух: он прокашлялся, сжал горло, почти упав на колени, если бы не чья-то по заботливому сильная хватка, всё так же придерживающая его вблизи от себя. Поттер тут же попытался вырваться, но ничего у него не вышло — он ловко угодил в объятия, упав на грудь лицом, вдыхая знакомый запах табака и спиртного. А может быть и меди — его собственной крови. Такое невозможно было забыть — голову пронзило стрелой осознания, что вокруг слишком тихо, а значит это не могло быть пабом. Точно. Они были у Гарри.       А рядом с ним оказался никто иной, как Томми. — Ох, так ты проснулся, Джей? И давно? Знаешь ли, ты не такой уж и лёгкий! Если просто решил полежать на мне, то так и скажи, я не обижусь, — тепло отозвался Том откуда-то сверху и сжал руки вокруг него крепче. Он прислонил Гарри к стене, не позволив ему покатиться кубарем, споткнувшись об дверную раму. Гарри вздрогнул, когда тёплое дыхание обдало основание шеи — тело пронзили мурашки и он передёрнул плечами, не в силах сдержать реакцию так часто предающего его организма. Впервые он осознал их разницу в росте — Том был поистине высоким. — Ч-… что происходит? — Гарри отшатнулся, едва ли не ударившись больным черепом об препятствие позади. Сон, наложившийся на реальность, до сих пор шевелился в голове медузой: тени тянулись жилами, лампа шипела жертвенным огнём. Ему понадобилась секунда, чтобы вспомнить: он не в парке с мебелью, трупа нет на холодном бетоне — Поттер, чёрт возьми, находился дома. Небольшие, съёмные апартаменты, которым полагалось казаться безопасными. Тело так не чувствовало. — Включи свет, — прошептали на ухо и Поттер зажмурился, прижав руку к груди. Стало стремительно холодать. Пот скатился по виску, смешиваясь с кровавыми сгустками, а сердце забилось до того часто и неприятно, что он охнул и сжал ткань рубашки в районе грудной клетки. Сильнее запахло кровью. По-видимому, у него повысилось давление. Мама никогда не разговаривала с ним, пока в него пристально вглядывались чужие зрачки. — Джей? Всё в порядке? — Том приподнял руки ладонями вперёд, показывая что они пусты. — Ну… ты просто случайно попал под удар. Меня бояться не нужно… пожалуйста, я больше не обижу. Просто забудь о том, что было, — почти приказ, скрытый в глубоком водоёме отчаянной просьбой.       «Случайно», — повторил про себя Гарри, и в памяти вспыхнул тяжёлый силуэт Харпера, запах пива и железа, и этот враждебно-холодный взгляд Томми — или там его не было, представлялось ему так только в странном сне? — когда тот входил в драку, словно нос лодки разрезал чёрную воду в ночи: гладко и неизбежно. — С Эллиотом всё в порядке? — испуганно спросил Поттер. Вопрос вышел слишком быстрым, властным — доложить, рассказать обо всём, что происходило. Немедленно. Том порозовел щеками и выдохнул, проводя рукой по собственным кудрям. Гарри недоумённо приподнял бровь — что случилось, пока он был без сознания? Реддл никогда так себя не вёл.       Взгляд Томми соскользнул с Гарри, прошёлся по тёмным, ночным теням, выходящим с кухни и снова вернулся на Гарри. На миг — на совсем краткий миг, что успел разглядеть Поттер, — почти ласковый, до отвращения виноватый.        — Ах, он теперь просто Эллиот? Даже не Харпер? — мягко, насмешливо. — А я для тебя кто? Томми? Так меня называют все остальные, можешь звать меня Марволо.       Ах. Эта интонация не была шуткой или ревностью, нет. Это было что-то из сна: липкое, вцепившееся под кожу. Гарри моргнул и мир покачнулся старой лодкой на воде. Без очков он видел Томми пятном — тёмным, высоким, со светлой полосой футболки, со всем этим теплом, которое тот принёс в прихожую, вместе с сыростью ночи. Уже явно была ночь, потому что не слышалось ни унывного завывания радио из соседней квартиры старушки, ни громких разговоров с улицы. Поттер схватился за стену и сделал шаг вперёд, спотыкаясь об неопрятно брошенные кроссовки под насмешливое хмыканье Тома. — Прямо так пойдёшь? А не грязно ли будет? — П-подожди, подожди!.. Чёрт возьми, о чём ты говоришь? — раздражение вспыхнуло мгновенно, помогая прояснить зрение злостью. — Знакомый, я не знаю кто ты для меня! Мы знакомы с тобой всего пару дней, а как своего рода друзья — всего лишь… Сутки! Меньше! Я не знаю, сколько сейчас времени, но надеюсь, что не следующий день! Иначе, я очень сильно разозлюсь, Том!       «Иди к чёрту, Томми!» — хотел было добавить злой язык, но Гарри так ничего и не сказал, предпочитая молчание грубым словам. И так наговорил лишнего.       Том сделал всего один шаг навстречу, и пальцы его легли на талию. — Осторожнее. Не хватало, чтобы ты ещё одну шишку набил, — в его голосе звучала непрошенная лесть, вообще непонятно как сюда попавшая. — Значит, ты приехал именно к Харперу? Вы давно знакомы? — Реддл выцепил из ненужной мешанины слов важные факты, заставив Гарри сдавленно простонать от враждебности: — Это не имеет значения, Реддл! Перестань искать того, чего нет! И вообще, какого ты делаешь здесь?       Гарри не стоял перед ним, а висел плотным занавесом на одном крючке — пошатывался от слабости, совершенно точно не был весел и игрив, в чём, должно быть, фигурировал сам Том. Слишком сильная хватка являлась напоминанием о том, кто нёс его по влажному асфальту, кто держал важную ношу в виде человеческого тела, не дав ему упасть… Если бы Томми был «Неназываемым», то он бы точно его убил, да? Или не хотел, чтобы на него подумали, как на главного свидетеля его скоропостижного исчезновения? Поттер не знал всех подробностей, просто мог лишь надеяться на это. Что эта квартира не будет его могилой.       От испуга и расшатанных нервов слизнуло цвет из комнаты. Всё стало слишком бледным, некрасивым, пульсирующим. Осталась только температура и звон в ушах. Тепло касаний, холод липкой от пота рубашки. Чужие руки, которых не должно было быть здесь. — Т-ты мо-… — он споткнулся, и Гарри впервые увидел, как Тома перекосила короткая, почти детская паника. Никогда прежде он не терял нить слов. Никогда прежде он не выглядел таким потерянным. — Кхм. Прости, Джей, я забыл, что хотел сказать, — выдохнул Реддл и улыбнулся уголками рта, но выглядело это оскалом пустоты рта. По ощущениям его челюсть вцепилась в слова, как собака в кость, сломав её, проглотив, чтобы не дать ненужным словам вытечь наружу. — Этот Харпер меня достал. Я… не должен был в твоём присутствии затевать эту глупую драку, и уж тем более не должен был приносить тебе вред. Простишь меня? Ну… или дать тебе время на размышления? Я не хотел разбивать тебе висок, д-… дружочек.       Гарри стиснул зубы. Слова Тома складывались в формулу правильного раскаяния, но в них сквозило нечто едва уловимое. Так говорили насильники на допросах, пытаясь мастерски скрыть свою причастность к слезам, а иной раз и к смерти девушек. Андерсон научил его справляться с такими типами, видеть таких ублюдков на расстоянии, но… перед ним ведь был правильный Реддл, о котором хорошо отзывалась Мак-Кинли. А она уж видела его с самого детства, могла бы разглядеть наклонности садиста.       Неловкость между ними двумя была и впрямь реальной: странной, до безобразия неприятной, даже кое-где мерзкой. Том — или Марволо, как тот просил его называть, — непривычно заикался. Это выглядело так, словно бы вся уверенность вмиг его покинула. Оказалось, он умел краснеть, иногда и тараторил без продыху, открываясь с иной, более человечной стороны. И всё равно в нём было нечто такое, от чего воспоминания о сне заставляли горло покрыться студёной медью, а стены пустошей растягивались, превращаясь в туманный лес недалеко от лесополосы. — Ты странный сейчас, Марволо, — резко сказал Гарри и сам удивился, какой у него голос — сухой, официальный. Не голос «Джейсона» — его здесь будто бы и никогда не существовало. А мистера Поттера, пугающего офицера полиции, который своим игнорированием мог доводить преступников до панической атаки. Гарри гулко сглотнул и потупился — он не любил вспоминать этот опыт. — Но да ладно. Не могу пока тебя простить… Я навряд ли смогу дойти сам до уборной. Поможешь мне? Надо смыть кровь с волос и обработать рану. — Конечно! — слишком поспешно. Слово оттолкнуло воздух, врезалось в стены и Поттер поморщился, чувствуя лёгкое отторжение. — Конечно я помогу тебе! Мог бы даже не спрашивать, а просто сказать, куда тебе нужно!       Том подхватил его под руку — мягко, бережно, так нежно, как мужчины не делают, если они приятели. Так делают на свиданиях милые парочки, в которых любви больше, чем здравомыслия. Так делают мужчина и женщина, если они любят друг друга, ни никак не… двое мужчин, если они хотели быть нормальными ради общества. «…Ты знаешь, что вначале Бог увидел, что человеку плохо быть одному? Он погрузил его в сон и вынул ребро, и из ребра того сотворил женщину. Но я думаю, что Он ошибся…»       Гарри помотал головой, отгоняя непрошенные мысли. Под вопросительным взглядом Тома, он пожал плечами, мол, всё нормально. В голове — сизая рябь; сердце забилось на несколько делений чаще.       Коридор был длинным, затянутым старым ковриком, который ему так и не приглянулся. Ободранный, связанный неумелыми руками, он ярко контрастировал со всем убранством. Стены — бежевые, в эту ночь казались ему желтушными, больными гепатитом, что жил в этих стенах с незапамятных времён. Том вёл Поттера, а тот всё больше опирался об него — то ли потому что стало удобно, то ли потому что приятно видеть то, как Том волнуется, разглядывая его лицо в полутьме. После странного сна, где он переплетался с явью смертей в Грейхилле, его уже ничего не радовало, кроме Реддла, который с каждой секундой вёл себя всё страннее и… интереснее. Томми волновался по-настоящему, страшным сном окутывая сознание, не желая, даже не думая уходить. Это грело сердце. О Гарри мало кто заботился. — Я, пожалуй, дальше справлюсь сам… — вяло пробормотал Гарри уже у самой двери, ведущей в ванную. Пальцы нашарили выключатель, окропляя стены золотом, заставляя кафель блестеть в нём. Глаза резануло от яркости и он начал щуриться — в коридоре свет был тусклее. — Прости за беспокойство, Том.              Гарри попытал удачу заглянуть в лицо Реддла, как застыл на месте, поражённый одной простой истиной — Том, казалось, не моргал, лишь впивался своим тёмным взглядом в него, пожирал глазами, что блестели нездорово, совсем не улыбался. Щёки его имели неприятный красноватый оттенок смущения. Он молчал. Гарри тоже.        — Я… — Том сглотнул, наконец найдя в себе силы продолжить. На секунду он показался ему маленьким мальчишкой у двери кабинета директора. — Я здесь, если что. Просто… — он повёл плечом, то ли от волнения, то ли от зуда под кожей, и Поттер представил, что тот уже мёртв — там были лишь черви, жрущие его, заставляющие мышцы энергично дёргаться. — Я не уйду. Пока ты сам не скажешь. Ладно? Мы можем договориться об этом?       «Не уйду».       Фраза села на ухо надоедливой мошкарой. Гарри кивнул и молча захлопнул дверь за спиной, оставляя Реддла стоять там, одного. Потом позволил себе выдохнуть.       Щёлкнула защёлка, и теперь он остался один на один в трёх метрах идеальной тишины. За крохотным оконцем возле ванной были слышны редкие проезжающие машины. Сверчки баловались на кронах деревьев, заглядывая в окно. Испитая раковина была привычна к его дрожащим рукам; старое зеркало с вечно мутным от грязи и времени стеклом — к усталому, сонному лицу, которое без лишних слов расплывалось в измученном оскале. Плитка на стенах держала запах влажности и дешёвого мыла.       Гарри включил воду, и звук потока немного успокоил его. Брызги ударяли о раковину, ритмично, в более быстром ритме его сердца. Давление было удивительно хорошим и Поттер позволил себе расслабиться в этом шуме, не видя ржавчины, текущей из крана. Он поднял взгляд и встретился с отражением. Лицо утомлённое, чужое. Тени под глазами, кожа бледная. Но тревожило не это. На секунду ему показалось, что в отражении за его плечом стоял Том — неподвижный, с тёмными глазами, в которых смешивалась угроза и желание. Гарри резко обернулся. За спиной никого не было. Только пустота и шёпот жидкости. В груди неприятно потянуло, а живот скрутило волнением. Он ненавидел, когда организм предавал его таким образом.       Сон, остатки кошмара и разговор у двери переплелись в его сознании тугим узлом. Гарри провёл ладонью по лицу и вдруг понял: он не знает, откуда именно исходила угроза — от ночных видений или от человека, который так настойчиво вторгался в его жизнь. Ему казалось, что у Тома не было ни работы, ни личной жизни, где ему бы приходилось проводить больше всего времени, нежели отдавать всего себя ему. Это было странно жутким, оттого привлекательным: Марволо представлял собой загадку, которую приятно разгадывать. Но одно было ясно: Том Реддл держал его в поле зрения. Всегда. И не ясно, планировал ли он отпускать его восвояси или интерес будет держаться всё то время, что Гарри будет занят тайным расследованием. Подобное не могло не раздражать, ведь ему хотелось быть в одиночестве, как и обычно — он привык полагаться только на себя одного.       За стеной, в глубине коридора, послышался тихий скрип досок, словно кто-то стоял там, совсем не двигаясь. Гарри замер, вглядываясь в зеркало. И хотя за его спиной отражалась только пустота, он был уверен: взгляд Томми скользил по его напряжённому хребту даже сквозь закрытые на защёлку двери.       Поттер вздохнул. И тут же выдохнул. — Я жив, блять. Ты от меня не отделаешься, — тыкнул Гарри пальцем в отражение. Шёпот коснулся сознания, был тяжёлым и вязким, будто бы и не его вовсе, а отражения, которое так настойчиво звало его в свой, иной мир, где нет паранойи и напряжения. Разбить, порезаться, умереть от потери крови — казалось ему довольно интересным, но не настолько, чтобы притворить это в жизнь. Голос возвращал в реальность.       Лента света по трещине кафеля соскользнула стрелой и тут же расширилась, когда Реддл отошёл от двери обратно к прихожей, к кухне, оставляя его наедине с собой. Было не ясно, подслушивал ли Том эти бессвязные разговоры или просто решил не маячить на горизонте. Звякнула бусинами небольшая шторка вместо двери, и тут же всё затихло. Он опёрся ладонями о холодный санфаянс и принялся глубоко дышать через приоткрытый рот. Основательно, словно собирался нырнуть в течение с головой, погружаясь на метры и метры вниз, и всё для того, чтобы забыться. В ней, жидкости, в отражении — подальше от этого места, туда, где начиналась безопасность.       Гарри набрал в ладони воды и осторожно плеснул на располосованный ударом висок. Прохлада ударила по коже, смешиваясь с кровью и песком, разрезая прозрачные, почти белые струи на розовые. В висках стучало от головной боли. Поттер нагнулся, упершись о раковину руками, и подставил голову под струю. Волосы липли ко лбу игривыми завитками, едва ли становясь послушнее воле хозяина. Стало легче. Прохлада убирала усталость, оставляя лишь шум снаружи, но не внутри.       Вода оглушала. В этом шуме снова всплывал сон, слова из него. «Ева». «Ребро». Голос, в котором не было угрозы, произносил мягко, одержимо, отчего становилось только страшнее. Руки его задрожали, а предплечья покрылись мурашками, но Гарри решил думать, что подобное могло происходить от холода, а не от ужаса возможной реальности. Он тихо выругался и потёр больные виски пальцами, нащупывая раненную кожу. Гарри сжал зубы до скрежета, и дал себе десять секунд на панику, десять — на дисциплину. Нехотя закрыл кран и остановился как вкопанный, вспоминая, что в квартире у него находился нежеланный гость, и он мог натворить дел. Но это лишь в теории. Он быстро схватил полотенце и несколько раз промокнул кровь, удивляясь, как спустя пару часов — или прошло всего лишь полчаса? Он не знал, не мог знать, — кровь до сих пор шла, хотя он даже не пытался соскабливать корочку ногтями. Видимо, удар был сильным: следовало спросить у Реддла, занимался ли он единоборствами в своём приюте, или это так повлияло на него желание защитить своё.       Он взглянул в зеркало и понял, что видит лишь туманное пятно — без очков лицо расползалось акварельными пятнами. Больше не было и следа прежней ухмылки. Но туман не скрывал сути: ссадина на скуле, кровоподтёк на виске, пара старых синих полос на шее, о которых никто не знал. Кроме, очевидно, Харпера и Реддла. Удивительно, но спустя почти неделю они до сих пор не хотели покинуть кожу, не хотели желтеть. — Всё хорошо, Гарри, ты жив… — Жив… — эхом повторило отражение и он фыркнул, оставляя мокрое полотенце виснуть на одном плече.       Он достал с полки запасные очки, нащупав их рукой, но тут же остановился, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. Под дверью больше не было слышно шороха, и он не видел силуэта. Гарри ощутил, как напряглось тело, как вспыхнули движения — воспоминания из тренировок: повернуть ручку резко, направить пистолет в возможную цель, вывести из равновесия, прижать к стене или к полу, лишая оружия… Он выдохнул. Сейчас не время для этого, не время для странных, несколько опасных мыслей, на которые он не имел никакого права. Особенно сейчас. Гарри издал дрожащий выдох и осторожно раскрыл дужки очков, чтобы водрузить их на переносицу, поправляя новенькую оправу. Он выглядел в них намного лучше, чем в старых — сейчас в нём и впрямь угадывался писатель, а не какой-то уличный плебей.       Гарри вздрогнул и посмотрел на дрожащие руки. Как Том смог проникнуть в его дом? Нащупал его ключ в кармане? А вдруг он смог сделать слепок при помощи мыла и теперь сможет постоянно приходить к нему, пока он спит? Он открыл дверь, осторожно выглядывая наружу. Свет в коридоре был выключен, зато горел на кухне, направляя на вязаный ковёр островки света. Он осторожно прошёлся вглубь и отодвинул шторку, прислоняясь к стене, сложив руки на груди. Том стоял к нему вполоборота, что-то тихо говорил себе под нос, выглядя очень странным человеком. Чайник почти кипел на плите, выпуская редкие облака пара. Здесь стало бы душно, если бы не раскрытое настежь окно — пар уходил прямо туда, в ночное небо, растворяясь в прохладном ночном воздухе. На столе стояли две кружки с насыпанной туда заваркой.       Том вздрогнул и повернулся к нему лицом, держа в руках кухонную аптечку — старую пластиковую коробку из-под мороженого, доставая наружу бинты и раствор водорода. Тот выглядел так, словно бы его поймали как минимум на краже чужого имущества, а как максимум на убийстве — так пусто и до странного вопросительно выглядели его глаза.       «Что ты здесь делаешь?» — так и говорили тёмные зрачки, заставляя Поттера фыркнуть от смеха.       Комната пахла чужим табаком, и Гарри недовольно поморщился — он хотел бы курить тоже, да вот только не получалось: апартаменты в последние дни были похожи на проходной двор. Иногда к нему даже захаживал полицейский, спрашивал о том, что происходит в городе, обижали ли его или что было непонятно в местной навигации. Ему предлагали любую помощь, и Гарри находил это странным — почему-то казалось, что за ним следит целый конвой полиции, подозревая во всех смертных грехах.       Футболка Реддла в паре мест была запачкана кровью — чужой. Гарри узнал собственную, узнал и Харпера. На запястьях и пальцах тонкие полосы грязи, будто в него вцепились грязной рукой, пытались повалить оземь, но он остался в строю. Таких бы в полицию. — Том, какого хуя? Почему ты даже не помыл руки? Это… ммм… не трогай лучше чистые бинты. У тебя все руки в песке, я не хочу, чтобы из-за тебя всё стало грязным. — Ох, прости! Я просто не хотел, чтобы в ванной уменьшился напор! Я… — Почему ты взял мои ключи и даже не разбудил меня, Томми? Это не вежливо, знаешь ли? — перебил он. Спокойно. Тон его был дружелюбным, даже несколько отстранённым. Но на «мои» он нажал интонацию особенным образом — моя собственность. Ничья больше.       Том резко опустил голову, а потом поднял — слишком быстро отстранился от стола, сперва поставив на него коробку, чтобы подойти к раковине и с нежной улыбкой, полуприкрытыми глазами прошептать: — Ты, — его улыбка не дрожала, была красивой, пока он мыл руки неприятно пахнущим коричневым мылом. — Ты сам дал. У тебя был… — он сделал неопределённый жест рукой, и капли воды попали на изящно приглаженные кудри. — Сумбурно это получилось. Я нёс тебя и… ну… ты сунул мне связку, сказал: «откроешь сам». Я… запомнил. Вроде бы.       И снова эта неопределённость. «Вроде бы». Слова тихо щёлкнули в голове монеткой, брошенной в автомат. Гарри незаметно подался вперёд и склонил голову к плечу. Если Томми хотел быть самостоятельным в его квартире, то пусть будет. Поттер позволит ему это. На чуть-чуть. Чтобы дать возможность ему побыть главным там, где главным был сам Гарри. — Ты оставил у себя копию? Как в некоторых романах, где люди делают слепки из ключа и мыла? Теперь будешь возвращаться, когда… «не захочешь уходить»? Том, не ври мне.       Том моргнул. Гарри заметил, как у него напряглись плечи, как он тряхнул головой, как ранее делал сам Поттер — явно убирал ненужные мысли из головы, пытаясь на миг набраться смелости или… убрать мысли о его убийстве. Гарри незаметно сжал в руке собственную кружку с заваркой. Чайник уже настойчиво пускал пар, но Реддл этого, казалось бы, не замечал. — Нет! — очень быстро, почти панически. — Нет, что ты… Я бы… я не… — ком в горле снова зацепил его за звук. Томми осёкся, быстро отключая воду, чтобы подойти к висящему на спинке стула полотенцу и вытереть руки. Его глаза бегали, не желали следить за Гарри. Лжёт? Боится? Поттер не мог догадаться — настолько противоречивыми иногда казались эмоции Реддла. — Я не хотел тебя пугать, Джей… — жалобно пробормотал он. Искренне? Очень похоже. — Я никогда бы не простил себе этого, — он провёл ладонью по лицу. Мокрые капли на пальцах размазались прозрачной тенью, скатываясь по острой челюсти вниз, к шее. Гарри непроизвольно проследил за тем, как дёргался кадык. — Я сегодня… не в порядке. Но я здесь, чтобы ты… — он запутался в собственном «ты», громко сглотнув после. — Чтобы помочь. Если позволишь. Я беспокоюсь о тебе. Не хочу предавать твоё доверие. Если ты боишься, что я сделаю что-то с тобой, как и случайно сделал с Харпером, я могу… Клятва на крови тебя устроит?       «Позволять» ему делать это Гарри не хотел. Впрочем, как и странные клятвы на крови, придуманные на коленке фанатиком. Его передёрнуло. Он не хотел, чтобы Том заразился каким-нибудь заболеванием крови, а потом всю жизнь винил его в этом. Он отставил подальше от края кружку, взял аптечку, наблюдая за тем, как Томми берёт прихватку и выключает газ. Тот вспыхнул синим пламенем в последний раз и погас, а после Том взял чайник за чёрную ручку, заставляя его несколько раз пыхнуть паром. Подошёл ближе и осторожно принялся заполнять кружки с заваркой кипятком. Тогда-то Гарри и заметил, что Том не отводил от него взгляда. Он следил, как преданные уличные псы следят за человеком, что подкармливает их. Ловил жесты, боясь и надеясь одновременно на домашний очаг. Как писал Джек Лондон в «Белом Клыке», зачаровывая описаниями лесных пустошей и слишком реальных людей, готовых на всё ради подкормки своей жадности и попыток прорваться сквозь гнев. — Харпер? — напомнил Гарри, неспешно перебинтовывая висок самостоятельно. Водород вздул боль волдырём, принося ни с чем не сравнимое подёргивание кожи. — Ты сказал «случайно». Что с ним? — С ним… — Том скупо усмехнулся, поставив чайник обратно на плиту. После сел напротив, притянув к себе свою чашку — ту, из которой он пил сегодня ранним утром у него в доме. — Всё в порядке. Уилтон увёл его. Соскучился по пятидесятым и по порядку, — он попытался пошутить и тут же споткнулся о собственную неловкость. — Я не хотел… — новая пауза, немного длиннее. — Я не могу обещать, что он не найдёт меня завтра и не надерёт мне задницу за такое. Но сегодня… — он пожал плечами. — Сегодня мне не хотелось, чтобы ты видел дурную сторону меня. Прости. Мне правда жаль, что я не смог сдержаться. Просто он отнимает много свободного времени у тебя. Я ревную. Это не красиво, и… — Я видел достаточно, — сказал как отрезал Гарри. Внутри что-то холодное поднялось — не злость, нет; чистая, ровная оценка угрозы. Томми, которому не чужды извинения, казались ему опаснее Марволо, который улыбался и вёл непринуждённые разговоры о церкви, о мясокомбинате, да о своём любимом фильме. — И слышал тоже.       Значит, приставучий коп тоже был здесь. Он как раз таки и приходил к Гарри те несколько раз. Не сказал бы он, что тот был надоедливым, но максимальное отторжение вызывал — неприятный тип. Он тоже знакомый Реддла? По коже пробежались мурашки и он громко сглотнул, так же как и Томми притягивая к себе кружку с чаем. Идентичным жестом. Почти специально, чтобы проследить за реакцией. В комнате прекрасно пахло зелёным, не таким крепким напитком, смешанным с сухой мятой.              Он поймал на себе удивлённо-удручённый взгляд — укол того былого взгляда, который раньше означал неприязнь к Харперу. Томми явно до сих пор винил его за все причинённые беды и невзгоды. Каков дурак — показывать такой взгляд человеку, который понимает о сломе маски. Реддл улыбнулся немного шире и притянул горячий чай к губам. Не дул — отхлебнул кипяток прямо так, словно чувствовал облегчение, что его заметили. Его нашли. Наплевал на возможный ожог, лишь бы быть на виду. — Слышал, да? — странный шёпот, но в глазах отсутствовала смесь эмоций — на Гарри смотрело безликое уродливое существо из темноты. — Что именно? Как Уолтер меня ругал? Или как Харпер проклинал и меня, и тебя за то, что ты так легко отрубился?       «Это всегда было про Еву, ребро, про Господа-хирурга, настраивающего струны души на нужный лад».       Такие сны не забываются. Они живут внутри долгие годы, отравляя странным символизмом — настолько детально реальными они кажутся. Гарри громко сглотнул, посчитал до трёх, надеясь на остановку разговора, но заинтересованный взгляд Реддла говорил — такое не просто забыть. Сон — это был всего лишь сон.       «Хочешь или нет, но ты, Гарри, впустил снова в квартиру странного чувака, от которого табаком воняет за километр. Его присутствие напоминает тебе кромку ножа, а ты продолжаешь. Ты садист или мазохист? Может, тебе тоже стоит сходить в те тематические клубы, где плётки, наручники и запах секса? Тебе с такими мыслями там самое место, урод». — Хватит, Том, — промолвил он, и голос прозвучал мягче, чем хотелось. — Не лезь в мою голову. Не называй меня чужими именами у себя в голове. И, пожалуйста, — он перевёл дыхание. — Отдай ключ. Я не видел его на тумбочке. Мне очень страшно быть в чужом городе, в месте, где на меня смотрят как на сенсацию, на мясо.       Пауза продлилась ровно два удара сердца. Том покорно опустил взгляд на кружку, рассматривая своё лицо, плавающее среди чаинок. Он осторожно провёл ладонью по карману пиджака, похлопывая по нему — внутри громко звякнуло. Реддл достал оттуда связку ключей — со знакомой латунной биркой, на которую Гарри мелко набил «JE». Томми сжал их, словно жалел, не хотел отпускать, боясь потерять эту странную связь, что образовалась между ними за те долгие часы, что они провели вместе. Спустя долгие секунды, Поттер, наконец, протянул ладонь и безмолвно потребовал вложить их туда. Том поспешно дотронулся ледяной, потной ладонью до «Джея» — одна кость в другую, одна плоть и кровь до другой. У Гарри была такая же прохладная, влажная. Ключи сменили временного хозяина, возвращаясь к своему настоящему. Поттер облегчённо выдохнул под пристальным взглядом Тома и отложил ключи в сторону — на стол, рядом с собой. Ему хотелось бы потребовать Реддла вывернуть карманы, доказать, что он пуст и не имеет никаких плохих намерений, но ему стало жаль: взгляд, которым наградил его Томми был настолько тоскливым и жалким, что Гарри стало не по себе. — Прости, — повторил Том намного тише, почти шёпотом. А может звука не было вовсе — лишь едва заметное шевеление губ, которые мозг Гарри автоматически прочёл как важные слова на допросе. Они и сидели так же — напротив друг друга. Правда Реддл не был пристёгнут к столу наручниками, не был замечен в незаконной деятельности. Просто странный парень. Просто… возможный гомосексуалист, впервые влюбившийся. Гарри слегка сжал зубы проглатывая отвращение. И Томми вдруг добавил — сорвавшись на почти что шёпот: — Я… подумал, что ты… что я могу… — он застопорился, но не отступил. Его голос нёс скрытую угрозу, приправленную далёкой от нормальности надеждой. — Остаться. Я мог бы поспать на диване, в гостиной! Вдруг тебе станет плохо или ты, не дай Бог, станешь слишком бледным! Вдруг у тебя сотрясение? Я так волнуюсь! Вдруг, голова закружится, а если-… — начал тараторить без остановки Реддл, а Гарри морщился всё заметнее, кривясь в предупреждении. — Если… ты боишься.       «Я боюсь только тебя, придурок!», — хотел было прокричать ему на ухо Поттер, но сдержался — не должны полицейские, такие бравые и дисциплинированные, как он, срываться на ни в чём не повинных гражданах чужого города, проецируя на них свои страхи и раздражение. Он боялся, правда. Но об этом не должны были знать.       Гарри посмотрел на него пристально, как могут смотреть на людей мудрые, далёкие от всезнания. За всеми этими «если» торчали гвозди: «не хочу уходить», «не могу отпустить». Он ощутил, как тело готовится к рывку, к удару, к развороту. Но ничего так и не сделал, продолжая сидеть на месте. — Сиди уже в кухне, — изрёк он, тяжело вздохнув. Чашка чая в руках приятно грела пальцы, и он, тяжело вздохнув, наконец нашел в себе силы поднять голову, чтобы не быть невежливой сволочью. — В чайнике есть горячая вода, ты же вскипятил. В шкафчике — большая коробка для чая. Сахар ты не сможешь отыскать, сколько бы ни пытался, потому что его у меня нет. Так что просто сиди и наслаждайся спокойным вечером. Я злюсь, ты прав, но из-за того, что ты тараторишь слишком раздражающе. Прекрати, окей? Я слишком нервничаю, когда ты такой.       Том несколько раз кивнул так быстро, что Поттер испугался за сохранность его шейных позвонков. Реддл выглядел таким похожим на самого Гарри сейчас — когда капитан Андерсон вручил ему медаль за поимку какого-то наркоторговца, за которым велась слежка несколько месяцев. Сам Гарри тогда только-только официально поступил на службу, а до этого ловко обходил разные правила, предпочитая быть активным завсегдатаем полицейского департамента, истинным сыном своего отца, а так же приёмного — Уильяма Андерсона.       Реддл тихо отодвинул стул, стараясь не скрипеть старыми деревянными ножками и поднялся, чтобы налить себе ещё кипятка. Гарри и не заметил, что Том выпил абсолютно всё — видимо, нервы шалили так же сильно, как и у него. — Спасибо… Твои слова слишком много значат для меня.       Гарри приподнял брови, но промолчал. «За пару дней нашего знакомства?» — вопрос царапал язык, но он сдерживал себя, чтобы не вводить Тома в ещё большую краску и неловкость. Поттер тяжело вздохнул — опять он начал разговаривать так, словно у него здесь допросная комната, а Том — мелкий вор, которого поймала за руку старая Мак-Кинли, недовольная поведением беспризорника.       Снова шум воды в чайнике, снова щёлкает газ, и Гарри устало откидывается на спинку стула, надеясь, что заснёт сегодня как раз из-за усталости. Его организм настолько привык к отвратительному режиму, когда он ложится в два часа ночи, а встаёт в чёртовы пять или шесть утра, при этом чувствуя себя бодрым, что он не удивится, если проспит снова около часа. Простые звуки убаюкивали, приносили тишину и покой, но Гарри не верил им — они казались ему такими же неправильными, как и взгляд Тома.       Поттер стянул с глаз очки и несколько раз потёр их кулаками, втирая глазные яблоки в череп. От света в них нестерпимо двоилось, но ещё более раздражающей вещи, чем Реддл и его спокойная осанка, не было ничего. Он снова ничего не видел, зато замечал тысячи и тысячи разноцветных кругов — смесь цветов, которых он никогда не наблюдал в реальной жизни. Он медленно надел очки обратно, и мир будто гавкнул — тут же собрался заново, и Том теперь выглядел человечнее многих. Гарри почему-то не хотел замечать ни усталого лица, ни тени под глазами, ни новую ссадину у нижней губы, где кровь слегка размазалась. А тело под его пиджаком слегка дрожало — от напряжения ли или причина была в чём-то другом, Гарри так и не узнал. Впрочем, и не хотел узнавать — настолько ему было не совсем уютно под пристальным взглядом, когда Реддл упёрся бедром о столешницу.       Поттер опёрся локтем о стол и, почти оставляя синяки на недавно побритой щеке, надавил костяшками пальцев до едва заметных отпечатков. Стол был маленьким, колени почти касались поверхности, но зато он был удобный — Гарри в любом случае мог видеть абсолютно каждый уголок кухни, а также часть гостиной. Он сомневался, что с таким характером, как у Реддла, у него мог бы быть сообщник. Хотя всякий мог быть по-своему изящен в словах. Тот же Терри или Теодор — оба производили впечатление странных людей, готовых на абсолютное ничтожество ради сомнительных слухов, у которых нет подтверждения. Если бы Гарри решился дать кому-то из них интервью, он мог бы поклясться своим значком — они бы оба приврали столько, сколько не привирала ни одна Скитер в его кошмарных снах.       Том вывел его из мыслей громким стуком кружки о стол. Чай слегка пролился на поверхность, но Реддл внимательно следил за тем, чтобы не обжечь Гарри. Пальцы его дрожали, но он старался не издать ни звука. Возможно, чтобы не напугать Поттера, а возможно, причина в чём-то другом. Тот был тих настолько, словно любой скрежет керамики по столешнице может стать выстрелом в образовавшейся задумчивой тишине. — Скажи честно, — начал Гарри, дуя в свою кружку. Пальцам вновь стало тепло — вместо пистолета, что он крутил в моменты нервного срыва, у него была кружка, которую можно поизучать пальцами, не боясь выстрелить в себя. — Ты следил за мной?       Том отпрянул, едва не выронив чайник, — его руки затряслись, как у наркомана в припадке, а глаза забегали по стенам, зацепившись за стойку с ножами. Гарри мысленно похолодел. Улыбка на лице Реддла отмерла, застыла ледяной корочкой. На лице проступила наконец честная растерянность. Поттер ждал этой эмоции дольше, чем наступления каждого своего дня рождения. — Хэй, Томми! Я просто спрашиваю! Ты иногда слишком много обо мне знаешь, понимаешь?! — протараторил Гарри и почувствовал, что лоб покрылся испариной, когда Том прошёлся до плиты, оставил чайник и… вернулся обратно, не взяв с собой нож. Облегчение затопило сознание и он обессиленно обмяк на месте, наплевав на свою безопасность. — Ох, всё в порядке, правда… Я просто запоминаю много. Я никогда за тобой не следил, не беспокойся, — снова эта тёплая улыбка, а в глубине глаз — обыденная пустота космоса. — Я вижу… — глаза Тома метнулись к рукам Поттера, к шрамам на его костяшках. Он приподнял брови, явно не решаясь спрашивать о них. — Джей, ты не любишь, когда на тебя смотрят. Ты и сам не смотришь в глаза почти никогда. Ты держал ключи в левом кармане, хотя держишь стаканы и бутылку пива правой. Ты отодвигаешь стакан на два пальца от края, а ещё ты… — он оборвал себя, снова глупо улыбнулся, и в его глазах заблестели яркие звёзды. — Прости, это привычка, но уж точно не слежка. Знаешь, когда ты приютский ребёнок и за тобой наблюдают, ты должен знать, когда тебя будут бить, когда макнут лицом в лужу, а когда будут истязать до крови.       Гарри моргнул от неожиданности и сжал зубы до скрипа эмали. Господи. Приют. Как же ему стало стыдно за свои подозрения. Харпер ведь обмолвился об этом в одном из разговоров. Пока он молчал, Том продолжил — тихо, почти как исповедь: — Я довольно продолжительное время жил в приюте при церкви… — уголок его рта скривился и сам Том откинулся назад, уставившись бесстрастным взглядом в потолок. — Если я не понимал, то объясняли мне другие, и то не словами, а кулаками и грубыми измывательствами. — он приостановился и снисходительно посмотрел Гарри прямо в глаза. Тот тут же отвёл их в сторону. — Я не оправдываю своё поведение перед тобой, просто… я хочу, чтобы ты… — он задумчиво прикусил пухлую губу, и взгляд стеклянно ухнул в кружку. — Остался. Не боялся меня. — Здесь? — Гарри поднял бровь, не понимая, к чему шёл этот разговор. Том всегда выглядел и вёл себя парадоксально, а иногда даже по-настоящему грешно, так что слушать такое чистосердечное признание от несколько неправильного человека было подозрительно. — В моей жизни, — выдохнул тот настолько искренне, что на секунду рухнул весь театр абсурда. — Я хочу, чтобы ты был м-… — он споткнулся, словно находился у порога в чужую жизнь, в сердце, что не принадлежало ему. Застыл. Застыл и Гарри. — Ты… важен. Очень. Ты не такой, как все остальные.       Слово «важен» легло на стол между их чашками, ножом без чехла распороло тишину и доверие, которое Том так тщательно строил. Гарри грустно улыбнулся, и внутри него образовался комок, который он не мог ни сглотнуть, ни выплюнуть — он врос между шестой и седьмой парами рёбер, не желая уходить. В его словах не было слышно «ты мой», не было и «моей Евы», не «единственный» было в его мыслях прямо сейчас. Просто важен. И оттого даже опаснее, ведь привязываться ни к кому было нельзя, никого нельзя было подпускать к себе, так сказать, во избежание греховных помыслов других. Потому что настоящего в нём было слишком много для того, кто полчаса назад размахивал бредом и трупами во снах Гарри. — Тому, кого ты бьёшь, тоже это говоришь? — ровно спросил Гарри, складывая руки в замок. Намеренно пытался отогнать странное чувство из грудины, которое не желало покидать его насовсем. — Харперу? Всей местной братии, которая тебя избивала раньше? Ты же их «защищаешь», да? От кого — от меня? Или наоборот, специально заставляешь меня портить с ними отношения, чтобы ты был единственным другом здесь, для меня?       Реддл опустил взгляд на руки — его поза стала такой же, какую принял и Гарри пару секунд назад. Руки сцепились на столе — белые, с тонкими сухожилиями, проглядывающими под кожей письменами. — Я хотел защитить тебя, — сказал он, и Гарри не поверил лишь наполовину. Изоляция — это не совсем добро для таких людей, как Гарри. Для его расследования. — От пьяницы Харпера, от тех уродов из паба, от… себя, — на его лицо легла горькая усмешка. — Прости. Не вышло. Я иногда бываю слишком безнадёжным. — Не выйдет простить тебя, пока ты просто так избиваешь людей, приближенных ко мне, — Гарри наклонился вперёд. В его глазах не было и капли тепла, лишь сосредоточенность и терпкая угроза. — Слушай меня внимательно, Томми. Если завтра ты решишь, что хочешь защищать меня ещё — от «уродов из паба», от Харпера — просто иди в участок. Подай на себя заявление на причинение лёгкого телесного вреда. О том, где ты был, пока кто-то другой, более опасный, ломал людям жизни, вырезая на их коже нечто похожее на римские цифры, — слова вышли слишком острыми; жалость к Реддлу ушла на второй план, оставляя после себя замаранную, мрачную тоску по Колумбусу. — А у меня здесь своя работа. Ты понял меня?              Том выпрямился снова поспешно, несколько раз попробовал улыбнуться, но губы дрожали, будто бы он не умел улыбаться вовсе и это маскарад — с непривычки, словно он никогда не улыбался у себя дома, а только на улице, прохожим.       Гарри прищурился, но тут же забыл об этом, потому что лицо Реддла наполнилось глубоким раскаянием: страшным, потому что раскаяние ему на самом деле шло. Красная полоска на губе стала темнее — кровь прилила к обкусанным губам. Он медленно кивнул и задумчиво пробормотал, почти настойчиво пододвигаясь ближе. — Понял, — вымолвил Том и взглянут Гарри в глаза. Он не отстранился, продолжая смотреть в его душу тоже. — Но… можно я скажу одну-единственную вещь, которая меня до сих пор гложет?       Гарри медленно кивнул, хотя и не хотел. Он тяжело вздохнул, представляя, как Том скажет ему о чём-то особенном, снова будет молить прощение, но… — Сон, — тихо пробормотал Том так нежно, будто и не лез в чужую душу своими грязными, ободранными пальцами. Словно трогал чужую икону, висящую рядом с дверью конечностями, сканируя каждую изящную черту. — Ты выглядел так, как будто тебе снилось что-то очень тяжёлое. Мне бы не хотелось быть… — он стиснул фаланги сильнее, отчего под кожей проступили острые костяшки, практически разрывая грубую от постоянной работы кожу. «Внутри» — так и осталось не проговоренным. — Я никогда не хотел быть частью этого. Мне жаль. — Тогда перестань говорить чушь, которая мне не интересна. Иногда ты завираешься, — упрямо заявил Гарри, просто для того, чтобы заглянуть внутрь чужой души. Он никогда не видел лжи от Тома, но упрямая жажда докопаться до истины была сильнее мнимой вежливой маски. — Ты называл меня чужим именем. Кличал Евой. Бормотал про рёбра, про число шестнадцать. Не… путай мерзость с любовью.       Том вздрогнул, словно слово «мерзость» отрезало у него дыхание. Он первым прекратил зрительный контакт, предпочитая глазам Гарри подстывшую кружку с мутной от заварки водой. — Я не… — начал было он, но остановился, притягивая к себе ёмкость с напитком, делая глубокие глотки, от которых засосало под ложечкой. Том выглядел действительно грустным… не понимающим, что же на самом деле произошло. — Хорошо. Я постараюсь, — крошечная пауза, от которой у Гарри встали волосы дыбом. — Можно… я уберу кровь в прихожей? Я случайно испачкал тебе ковёр, Джей… Прошу прощения, — это прозвучало так по-детски буднично, что Поттер задохнулся от возмущения. В голове Реддла, верно, всё перемешалось, и теперь для него вернуть ковру чистоту — это и есть способ раскаяться.       Гарри медленно кивнул, хотя на лице у него не было ни капли уверенности. Том поднялся, унося с собой эту странную, смиренную торжественность, от которой тянуло как минимум прокашляться от подступающей рвоты, как максимум — просто забить на странности поведения. Но Поттер не мог. Гарри был не просто кем-то, а тем, кого хвалили в департаменте за сообразительность и зоркий глаз. Он попросту не мог оплошать. И в этот момент его мысли наполнились воспоминаниями, которые уносили его далеко-далеко, прямиком в Колумбус. Он хотел бы завести себе служебного пса или кота, который бы дожидался его дома, и это было…       «Удивительная мысль».       Пробормотал он через неплотно сжатые губы, когда в прихожей зашуршала тряпка. Вода заплескалась, и Гарри задался вопросом, где Том нашёл ведро, как посмел хозяйничать у него в доме, не спросив хотя бы из вежливости, где находятся принадлежности для уборки. Послышалось мягкое бормотание — не молитва, нет, только дело привычки, как иногда бывало и у самого Поттера — заполнять тишину любым шелестом, когда до родного телевизора был целый квартал, а погибать от паранойи не было сил.              Гарри остался на кухне, допил чай, попытался не обращать внимания на странное покалывание в груди, на жесты Реддла, которые показались ему привлекательными причудливыми. Он смотрел на собственные пальцы — на суставы, на неаккуратно отрезанный ноготь. В голове, вынужденно трезвеющей после головомойки, всплыл голос из сна:       «Я возьму шестнадцатое».       Он машинально, почти досадливо, провёл пальцами по груди, пересчитывая выпирающие рёбра. Раз, два, три… Идентично движениям из грёз. Смешно. Стыдно. Несколько нелепо. «Джейсон» такого не делает. Гарри делает, если нет свидетелей. — Готово, — Том заглянул в кухню, держась за косяк, задумчиво перебирая несколько свисающих бусин. — Я, думаю, мне нужно уйти. Ты же не против? Справишься один? — Реддл хрипло усмехнулся, потупив взгляд. — Иначе ты устроишь мне самую настоящую казнь, если я попытаюсь остаться. — Я устрою тебе разговор с Уилтоном, я обещаю тебе. Каждый должен знать меру своим поступкам, — сказал как отрезал Гарри, вернув себе командный тон. — Завтра днём мы пойдём туда. Не ночью. Так что хорошенько выспись, ладно, Томми? — он поднял глаза, слегка улыбнувшись, словно бы всё, что он сказал, было лишь шуткой. Он сделал это, потому что не хотел эскалации сейчас. Боялся реакции наедине вместе с ними. — И, Том… спасибо, что донёс до дома. За это можешь получить заслуженное спасибо, а за всё остальное… — он показательно развёл руками, едва ли не опрокинув собственную кружку с остатками чая на дне. — Б-блять… В общем, подумай, стоило ли это всё. — Ох, будь осторожнее, — прошептал Том и вытер потный лоб предплечьем. Он снисходительно хмыкнул и кивнул, слегка отшатываясь. Поттер приподнял брови на такое несоответствие жестам и действиям, но решил не заострять на этом своего внимания. И так проблем хватало. Реддл кротко кивнул, переступая порог, заходя обратно в кухню. — Ты прав, мне стоит подумать. Спокойной ночи, Джей.       Томми навис над Гарри сверху. Поттер громко сглотнул и ощутил, как пересыхают губы от приятного запаха парфюма, от слишком близкого расстояния друг от друга. Но не сказал больше ничего, пытаясь не выдать того, как сильно трепетали крылья носа. Том протянул руку для прощания и Гарри несмело пожал ладонь, ощущая, как приятна прохладная от воды чужая кожа. — Спокойной, — прошептал Гарри. И добавил почти осторожно, боясь спугнуть. Не отпуская ладонь Реддла. — Дверь прикрой только… — он выдержал паузу, наблюдая, как Реддл ловит собой каждое слово, вылетающее изо рта. Это слегка потешило его эго, поэтому он, прокашлявшись, продолжил: — Больше не открывай дверь ко мне в дом, заранее не сообщив об этом мне. — Больше не открою, обещаю. Прости, Джей, я был не прав. Забылся, — тихо промолвил Том и явно нехотя убрал ладонь. Почти величественно, едва заметно для самого Гарри, провёл пальцами по точке пульса, насчитал два быстрых удара.       Реддл ушёл так же тихо, как и в прошлый раз. Так же уверенно, как и в этот, повернув замок на двери не своей квартиры, чувствуя себя полноправным хозяином в ней. Впрочем, как и сам Гарри. Здесь, казалось, никто не был хозяином чего-то своего. Лишь тот, кто имел некую власть в городе — каким был для него Харпер — был здесь на более высоком положении. Ему стало интересно, как он, будучи знакомым с Андерсоном, мог жить именно здесь, в Грейхилле, а не где-то ещё.       Дверь щёлкнула и Гарри вздрогнул, помотав головой, отгоняя непрошенные мысли. Он подождал ровно три вдоха, медленно поднялся и только потом повернул замок, зацепил цепочку, вставил ключ внутрь, чтобы никто не смел подглядывать через замочную скважину. Металл благодушно отозвался камертоном на его действия. В квартире опять стало слишком просторно, а оттого — совсем пусто. Ощущалось, словно бы его душа была проекцией этой квартиры.       Он прошёл в спальню, по пути отключая везде свет. На ощупь в темноте стянул с носа очки, и положил на тумбочку. Привычный жест успокаивал расшатавшиеся последними событиями нервы. Вытянулся на матрасе, и вдумчиво прислушался — к дому, к себе, к городу, где ночью фыркали редкие машины и лаяли собаки в квартирах, на ранчо неподалёку. Тело ощущалось фантомным, совсем не его — было покрыто липкой вязью пота, но ему не хотелось принимать душ — слишком сильно для него был глубок ложный след, который он нашёл в пучине собственной памяти. Он тяжело вздохнул, перевернулся на бок и вжался в подушку, прижимая её к груди. Стало теплее. Осторожно достал из кармана ключ и положил рядом с собой. Он глухо закричал, вцепившись зубами в наволочку и затрясся, почему-то ненавидя себя пуще прежнего.       Сон подкрадывался вором, и Гарри упирался как мог — не хотел видеть очередные кошмары о прошлом, или слышать голос Тома в одном ухе, тогда как в другом — завывание полуживого мертвеца. Мысли разъезжались углями по решётке, и почему-то он подумал о жареном мясе на гриле. И в самом краю сознания — на самой осыпающейся кромке — возникло слово, которое Том не договорил. «Ты мо-…» — что бы это ни значило. Поттер принялся перебирать несколько возможных слов, которые только приходили к нему:       «You are m-…»       «Мазохист»? «Мозг», «мор», «утренняя молитва»? Или всё-таки там было нечто иное? Гарри как мог отгонял слово «мой», но сердце предательски билось, возвращалось именно к этому варианту. Щёки подозрительно заболели и он провёл по ним пальцем — горячие. Румянец? Бравый офицер не может испытывать такого к мужчинам! Мерзко! Мерзко… Всё равно это не было правдой и Поттер, как обычно, всё выдумал. Это всё из-за того, что ему было тяжело дышать, да. Гарри выдохнул — медленно, как обучали. Пальцы нащупали под матрасом плоскую сталь и покой вернулся привычкой, которую он давно пытался забросить.       «Ты будешь моей Евой», шептал Том песнопеньем. «Тогда ты не сможешь отвернуться».       Он приоткрыл глаза, вглядываясь в темноту. Мысли начали заполняться Колумбусом, капитаном Андерсоном, и о том, как же там было просто и хорошо: лёгкий воздух, выхлопы многочисленных машин, а в ясных приказах, где не читалась импровизация, он видел заполненные листы отчётов и надоедливого сынка мэра, зачастившего к нему для того, чтобы покурить на заднем дворе полицейского полигона. Вот в чём он видел своё предназначение — курить с доверенным лицом, искать по приютам зверьё, да спасать людей от странных людей, имеющих лицо Реддла.       Позднее, мысли нехотя вернулись к Грейхиллу, к Томми и Эллиоту — жив ли последний вообще, трезв ли, ругался ли матёрой бранью на Уилтона, когда тот донёс его до дома, грубо свалив его на кровать или на пол. Подумал об этом городе с его шепчущими ночами. И о Томе, который может заикаться позорно, теряться в мыслях, в своих собственных словах и показаниях, словно он никогда и не встречал странного писателя, мужчину, на несколько лет младше него самого. «М-мо-…». Он смывал кровь с чужого ковра. Он умел держать чужую талию так осторожно, будто боялся разбудить, разбить хрупкой вазой о деревянный пол.       «Он очень опасен», — пробормотал себе Гарри, и слова легли под язык каменной плотью. «Опасен, потому что верит».       В кого? В себя? В Бога, которого он выдумал? В любовь, которую перепутал с хирургией — или то, всё же, было сном? Но что было важней — он верил, что имеет полное право входить чужим ключом в чужое пространство, распахивая двери нараспашку. — Надо спросить у Томми, что значит число шестнадцать…       Он заснул не сразу, но без провалов, как это обычно было. Голову его, удивительно, не пронзала жесткая боль. Сон пришёл чистый, как шрам после хорошего шва хирурга. В нём не было ни рёбер, ни странной библейской Евы, ни крови и трупов, на которые у Гарри скоро будет аллергия.       За окном время от времени щёлкала неоновая вывеска — ровно, надоедливым метрономом вонзалась в распахнутое настежь окно спальни. И где-то на лестнице осторожно ступали чьи-то кроссовки: может, Уилтон возвращался после обхода, или та старушка решила в очередной раз покормить местных бездомных кошек. А может, дом настолько был старым, что слышал сам себя.       Утро принесёт ему свет, вопросы и формы заполнения мыслей. И слишком важный разговор, который придётся вести аккуратно, словно он вновь и вновь будет обезвреживать самодельную бомбу в районном метро: слово к слову, движение к движению. А пока ночь сгущалась над его головой мрачным облаком тротила, грозясь взорваться в любую секунду. А до поры до времени — ночь, и дверь надёжно заперта изнутри. И ключ — его, собственный, личный настолько, что болит сердце от неправды — здесь, в ладони. Лежал под подушкой, потный и тёплый от его прикосновений, окутанный мышцами и кровеносными сосудами. Как же повезло, что их у него целых два.

***

      Гарри ворочался в постели и не мог заснуть. Сегодняшний день прошёл довольно неплохо — он пообщался с Реддлом и решительно отринул идею пойти вместе с ним в полицию. Оказалось, что тот был на хорошем счету у Уолтера и других, так что наказание не имело никакого смысла. Эллиот так и не пришёл — скорее всего пытался прийти в себя после того, что случилось. А так же после пьянки, которую тот устроил за несколько часов до их прихода в парк.       Простыня липла к коже от пота, дыхание рвалось, становилось неровным. Поттер прекрасно знал это чувство — так ощущалась жадная паника, пожирающая абсолютно всё, до чего бы он не додумался. В этом и была своя прекрасная сторона — как будто каждое «вдох-выдох» было вынужденным актом спектакля, где он забыл реплики. Противная масса ощущений скапливалась в груди, придавливая его к пружинам незримой массой, заставляя хвататься за сорочку. Та панически трещала, почти что рвалась под пальцами, но сохраняла твёрдость — качество было прекрасным.       В комнате он слышал чёртовый хруст пружин, скрип матраса — всё отзвучивало в его голове, растягивало тишину болезненной тенью, не давая ему и попытку влиться в спокойствие. Ночной воздух держался влажным и тяжёлым. Лёгкая влажная уборка не помогла убрать затхлость помещения, как и многочисленные проветривания комнаты — пыль слеталась обратно, не желая оставлять его в одиночестве. Вонь старого помещения напрягал, но не настолько чтобы он начал жаловаться Харперу об этом. Всё казалось логичным и привычным. Оттого родным.       Он не смог сомкнуть глаз ни тогда, ни сейчас; каждая попытка вызывала ответ — в темноте что-то начинало двигаться, шевелиться, принимать форму повешенного человеческого тела. Запахло сладким. Возможно ваниль, возможно мертвечина.              Гарри сел, сдавил голову в ладонях, пока разбитый висок пульсировал, напрягал, бил маленьким молоточком времени по мозгу. Часы на стене в коридоре тикали слишком быстро; стрелки крутились даже не по минутам, а по какому-то странному, изломанному ритму. Быстро — медленно. Неспешно — скоро. Сердце стучало в такт двойной мелодии, что проносилась перед взором нескончаемым количеством белых мошек, летающих то тут, то там, напрягая и без того уставшее зрение. Почему-то он мог видеть лучше и без очков, различая очертания комнаты, а ещё того, чего здесь быть не должно.              Тишина казалась ложной маской, ложащейся на лицо неприятным смогом разрухи, о которой он предпочёл бы не думать. Под ней слышался скрытый скрежет — кто-то царапал ногтями дерево по ту сторону стены. Там жила та самая старушка, любящая политику и хер знает как, дожившая до преклонных восьмидесяти. Гарри мог только надеяться, что она не была каким-нибудь Человеком Пауком — не могла разрушать стены сверхчеловеческой силой. Не могла своим чутьём ощутить его панику и страх. Под ней слышался скрытый шёпот — стены переговаривались между собой, шутили и смеялись над сердцебиением, что давно потеряло право на пульс.       Гарри понимал рациональной частью своего разума: что-то здесь снова не так. Окна нараспашку, соседи должны были спать в это время, или лежать в другом, более радужном мире. В здании не должно было быть ни шороха, ни странных звуков, доносящихся из-за стены. Но рациональности он не чувствовал в себе более: ощущения проникали в кости сильнее, чем мысли, наполненные осмысленными образами.       Он зажал уши руками, умоляя кого-нибудь забрать внутрь себя этот звук. Чтобы он замер, чтобы покорно исчез в чьём бы то ни было рту, и не пугал его. Он надеялся, что после мир вернётся к своим прежним границам, что те станут вновь чёткими, понятными, а оттого совсем не страшными. Но шёпот не исчезал. Он стал плотнее, паром вдыхался в уши вместе с воздухом, образуя гул внутри черепа. Шелудил в висках привычном мороком. Тело становилось чужим, непонятным: пальцы тряслись так, что он едва ли удерживал их на голове. Внутри всё сжималось, будто свёрнутая в узел плоть пыталась вырваться наружу, вновь и вновь прорубая путь себе наружу через головные доли в его мозге.       Паника накрывала волнами — сначала вскрывалась, затем убывала до болезненно мерзкого пустого отрезка, где не было ничего, лишь биение сердца в своей или чужой грудине. Собственный стук.       Он попытался лечь ровнее, стараясь растянуться, чтобы занимать как можно больше места.       «Я не боюсь», — шептало сознание, попеременно вспыхивая и убегая обратно в череп морозной волной пустоты, отсутствием мыслей.       «Я боюсь её, его, их. Пусть их не будет, умоляю», — кричал разум, молясь на то, чтобы Том пришёл, чтобы увлёк странными разговорами, заполняя собой тишину или тихий голос стен.       Поттер принялся вглядываться в потолок. Если бы он закрыл глаза, они бы подошли быстрее, он прекрасно знал об этом. Тени от фонаря, пролегающего снизу на улице дрожали так, что складывались в лица — сначала неясные, затем резкие, с нежными улыбками и шёпотом о «Еве» и «любимом шестнадцатом ребре». Шептали беззвучно, но Гарри почему-то прекрасно был знаком с тем, что скрывалось за сомкнутыми губами. Одно лицо тянулось к нему особенно настойчиво. То было длинноволосым, худым, покрытым струпьями и не имело глаз — пустые глазницы сверкали чернотой, но Поттер отчётливо ощущал, что оно умело видеть и смотрело прямо в него. Оно медленно примеряло разные выражения, словно пыталось разглядеть за маской на лице Гарри, какое же пугает его сильнее, а какое вызывает поистине настоящий ужас. Он ощущал себя зрителем театра — новая роль, новая маска, созданная специально для монстров из-под кровати, надоедающих своей искренностью.       Поттер резко перевернулся на бок, и лица исчезли с разочарованным вздохом. Зубы сжались, а ярость и страх смешались в кислой вкусовой плёнке на языке. Лицо появилось снова, но уже за окном — скользило по стеклу и раме, в пятнах застывшей со временем влаги на обоях и плесени, что никто не желал убирать. Пятна, которые всегда были там, оживали ночами, собираясь в женские силуэты, искажённые, уродливые, слепком отпечатка созданные его воспоминаниями. Что-то шагнуло за его спиной: шаги были тяжёлые, и на секунду Гарри померещились тяжёлые сапоги Харпера, а после снова стали легче и в этом уже угадывались лёгкие, изящные шаги Тома. Половицы стонали под их шагами, под тяжестью чужих, неправильных тел. Их не должно было быть здесь, поэтому Гарри несколько успокоился и задышал полной грудью. Снова она?       И тогда он услышал голос, заставивший его сжать зубы. Он всхлипнул, зажимая рот руками, почти ломая зубы о костяшки — так велика была его боль. — Гарри… — Мама…       Тон был знаком до боли: хриплый из-за разрушенных голосовых связок, надтреснутый. Он знал, что её нет больше, никогда не было рядом с ним, потому что он тогда был маленьким, глупым ребёнком, который видел слишком многое и смог забыть лишь часть. Он знал, что это не представлялось возможным — она умерла в далёком пятьдесят шестом — но в темноте знание становилось тоньше, жадно воспринималось обречённым, одиноким разумом как нечто единственное верное. Её присутствие крепко сидело в комнате, не пропадало со временем, и он хотел потянуться ближе, вжаться в материнский подол лбом и заплакать, дрожа от горя, сковывающего его глотку болезненным спазмом. Она была жива. Она… она жива сейчас. Вот что было важным.       Фигура медленно приблизилась. Шаги перестали напоминать ему знакомых — женщина плыла по комнате, наступая балетками об пол. Она была красивой даже в таком виде: с рыжими, как пламень волосами, с зелёными игривыми глазами. Её всегда называли ведьмой и Гарри было жаль, что у него нет волнистых длинных волос, рыжих, как пламень и горячих, как само светило. Он медленно повернулся к ней и увидел ей, стоящую рядом с его кроватью: кожа обвисла пергаментом, покрылось пятнами разложения; губ на изящном лице почти не было, лишь развороченная челюсть и кровавые трещины, что растягивались в ласковой ухмылке. Гарри хотел бы думать, что это была именно она.       Мама стояла близко, её дыхание било ощутимым привкусом гнилого яблока — почему-то этот фрукт всегда ассоциировался лишь с ней одной. Тёплое, тухлое, с запахом земли и загнивающей листвы парка недалеко от Парквуд Авеню. — Свет, детка… — прошептала она ласково; поломанным механизмом зазвучали её связки. Рот почти не открывался — и так был распахнут. — Включи свет, дорогой. Не забывай, что свет отгоняет тьму…              Слова были просты, до боли откровенными. Сердце закололо и он почти взвыл, вовремя прикусив губу — резцы прорезали нижнюю губу. Вкус металла наполнил ротовую полость, и Гарри задрожал, сжавшись в одном месте, панически отползая дальше, сползая к тумбе, под окно, которое должно было отгонять тьму, но лишь возносило ночь в абсолют.       Материнская забота была ложью. Материнская заботы была… её никогда и не было. Он вспомнил. Выдох сорвался с губ. Он обречённо прикрыл глаза, слушая дыхание совсем рядом. Одинокая слеза застыла под веком, а после неспешно скатилась по щеке, стираемая дрожащими, кривыми пальцами.       Гарри задыхался. Для него дыхание стало резать не хуже ножа. Он мечтал, чтобы всё закончилось. Горло перекрыло судорогой — словно мышцы сами решили, что кричать нельзя, а плакать нельзя было тоже. Всё, что у него оставалось — это молча глотать кровавые слюни, дрожать под взглядом пустых глазниц, надеясь, что будет там зелёный свет, как из воспоминаний. По крайней мере, отца не было здесь.       Он молчал, втягивая в себя страх вместе с горем. То было обжигающе холодным азотом, которое разбивало в прах все его надежды и мечты, что что-то может стать лучше. У него ничего больше не было. Ни семьи, ни работы. Он задумался, что скажет Андерсон, если он вернётся ни с чем? Если не поймает преступника, о котором грезил долгими и подробными отчётами о своей будущей скрытой миссии. Что будет, если он сейчас умрёт?       Ладони вжались в скрипучие доски, когда он впился пальцами в свои щёки, начиная корябать их до тупой боли. Он дрожал, Гарри дрожал так же сильно, как и в детстве, когда впервые увидел трупы. Он дрожал так же сильно, как и всегда, когда дело касалось любимой мамы. Но он совсем не чувствовал боли, только дикий смрад, несущий волну ужаса.       Он ощутил, как под кожей копошились черви — слабая дрожь пронзала его конечности, когда они дошли до мышц. Жрали и жрали, переданные заботливой мамочкой, словно это то самое нежное «люблю», которое она никогда не говорила ему. Он мечтал, чтобы всё закончилось.       Гарри приоткрыл глаза и заметил маму. Она неуклюже тянулась к нему руками, длинными, неправильными, с изломанными ногтями, которые раньше были аккуратно подстрижены, несли миру творчество и свет. — Включи свет… В нём есть безопасность…       Каждый её жест был одновременно знакомым и чуждым — знаком добра, что несли ласковые ладони. Они были несомненно чужими, изменившими своё предназначение, ставшими грубой силой, несущей ему слёзы и горечь воспоминаний. Его стало подташнивать. Любимая мама превращалась в монстра, который не мог похвастаться ничем человеческим — даже лицом, самым красивым женским лицом, что он когда-либо видел — даже это у него отобрали, оставив кровавое, разбитое месиво. Я помню, как её били ногами, ломая до хруста костей. Хватали волосы. Били об пол, об кухонный гарнитур, пока мозг не вытек. Она молчала. Была храбрее Джея-старшего. Он всхлипнул и потянулся ближе, почти ненавидя себя за слабость перед трупом.       Он мог бы скрутиться, словно крошечный ребёнок, боясь своего родителя, но… он не смел. Не смел взглянуть ей в глаза, лишь пытался ощутить призрачное дыхание зубного порошка.       Холод досок вдавливался в колени, но это было лучше, чем наполненность комнаты — плоть ужаса, что заполняла всё пространство казалась ему раем, случайно наполнившим ад. Из-под кровати запах тянул сильнее обычного: тёплая слякоть гнилой крови уже впитывалась в штаны на коленях, землёй засыпало волосы, словно пеплом, звон металла касался ушных перепонок обречённой, унылой тоской. Казалось, этот запах мог проникнуть в лёгкие и застрять там навеки, осев в бронхах, в крови, в горле, чтобы он вечно дышал этим, напоминая себе о тех самых противных днях юношества, когда он прятался от Андерсона в кладовке, потому что боялся темноты, боялся света. — Дорогой… включи свет… — шептала она, и при каждом слове в голосе сидела замогильная просьба, заставляющая желудок скручиваться. Ко вкусу крови постепенно добавлялась рвота. Он закашлялся, сплёвывая на пол. Некультурно. Мама такому не учила. Она вообще его не учила тому, что он помнил.       Её колени хрустнули, когда она садилась, опускаясь, чтобы заглянуть под кровать и прогнать монстров оттуда. Словно бы и не подозревала, что сама является главным монстром его кошмаров, появляясь у него намного чаще, чем… отец. Он мог слышать, как ткань её платья терлась о древесину, как она вливалась в тёмный круг, и её лицо было всего в нескольких дюймах от него: кожа ободрана, глаза безрадостны, но в них горел тот же старый прищур установившейся на нём любви, только теперь эта привязанность была изуродована, неправильна. Гарри и не заметил, как её глаза перестали быть пустыми. Он жадно вгляделся в них, не смея моргнуть, чтобы проведение не исчезло. Его руки дрожали, когда он потянулся к ней, пытаясь схватиться за лицо, погладить, одарить лаской. — Ох, Гарри… Мне так жаль, что меня нет… — Что… что ты такое говоришь, мам… Ты же вот, прямо передо мной… Пожалуйста, мам, не говори такое, — он хныкал, пытаясь пошевелиться, но тело знало — стоит ему приподнять руку, стоит коснуться Лили ладонями, как она исчезнет, растворившись в свете его чувств. — Прости, детка…       Мир стал сжиматься: палаты воспоминаний, запах гвоздей и мыла, вспышки фотографий, где она ещё жива и всё по-другому. Она была такой красивой и изящной, почти идеальной женщиной. Он сжал грудь. Та болела. Он представил, как отец нежно перебирает огненные локоны, пока мама увлечённо рассказывала о чём-то особом, важном для себя. — Ты так красива, Лили, когда увлечена, — шептал отец его здравым смыслом, пока вновь и вновь делал глоток чего-то спиртного, зловонно-пахнущего.       Картинки накладывались друг на друга: мама улыбалась, мама была лежала мёртвой куклой, мама в морге, мама в могиле, которую медленно засыпали землёй… Мать, которая вытаскивала из себя лампочки, вынимая блики моей души изнутри, чтобы одарить своим мёртвым светом Гарри. Всё смешалось в один многоярусный кошмар, где прошлое и настоящее потеряли границу.       Он рванул к тумбочке, где лежал перепрятанный офицерский револьвер. Металл был холодным, гладким — единственная вещь, которая не казалась лживой на этой расплывающейся в слезах сцене нелепости. Дрожащими пальцами он сорвал предохранитель; отдача холодом прошла в ладонь, стальной язык попытался укусить кожу, но Гарри был умел. Дуло у виска, а в глазах бился пульс. Страх. Ощущение железа на виске было почти невыносимо приятным; приносило наслаждение, облегчение. — Я… Я хочу к тебе… мама… — он всхлипывал, сам едва ли понимал всё, что говорил. Голос не слушался, язык — подавно.       Всё что было нужно — это отпустить палец, и боль, ненависть, страх и ужас прекратятся. Тоска тоже. — Не делай этого, — прорычала мать, и будь она материальной — его щека бы уже покраснела от пощёчины. Он чувствовал лёгкий мороз по коже, где она прикоснулась. Голос её дрожал так же сильно, как и его. — Если ты не включишь свет, то погаснешь ты. Помнишь, о чём я говорила тебе?       Слова были одновременно материнской угрозой и обещанием освобождения. Он мечтал, чтобы всё закончилось. У него в глазах стояли слёзы — всё смазывалось в темноте, свет от уличной вывески, от фонаря не помогали. Он не мог понять, где начинались границы сна, а где заканчивалась реальность. Он лишь знал, что обратной дороги не было — он хочет к ней, к нему, к ним. Хочет, чтобы одиночество отпустило его и он вернулся в блядски родной Колумбус. Письмо капитана Андерсона обожгло руку, когда он понял, что снова спрятал его в карман мягких пижамных штанов. Палец дрогнул на спуске; он чуть было не нажал.       И в этот самый момент комната дрогнула живым организмом, всплеснула и вернулась в себя обратно. Лампа в углу вздрогнула, вспыхнула белым и вдруг погасла — молниеносно. Свет будто выжгли изнутри. Гарри никогда не верил в паранормальщину, но в этот раз его взгляд приковала неисчезающая мать. Крик матери, который последовал за этим, был не столько голосом, сколько срезом металла: визг, режущий воздух, так что стекло в окне задребезжало. Он зажал уши, выронив пистолет на пол. Тот прокатился по доскам, скрываясь во тьме под кроватью.       Она отпрянула, лицо её вытянулось ненормально — прямо как и в фильме, о котором он говорил вместе с Томом Реддлом — и кожа начала сыпаться клочьями. Эти клочья были лишь чёрной, вязкой массой — падали и приставали к домкам, оставляя липкие пятна гнилой, застывшей крови. На их месте, под ними, словно аберрация, образовывалось нечто более зловещее, огромное. Чёрная, студянистая субстанция шевелилась, показывая гнилое нутро. Разрасталась. Разрасталась снова и снова, пока Гарри не влез внутрь, становясь единым целым с живой плотью. Он хотел кричать, но глотку забила кровь.       Мир вокруг растянулся в дрожащую плёнку: стены сочились тьмой, пол дышал, доски под ним набухали и распирались, поднимаясь волнами. Дом на Мейн-Роуд начал жить собственным, нездоровым ритмом. Показывать собственную гнилую плоть, которая проникала в него ядом. Мамы не было. Никого не было. Он снова один. Он мечтал, чтобы всё закончилось…       Он рванулся прочь из-под кровати, куда случайно заполз во время очередного психоза. Бросился к двери, шлёпая босыми ногами по полу. Но за дверью не было коридора квартиры — был холодный кафель под ногами, блеск металлических столов, запах формалина и свежей, разрытой земли. Ряды шкафов для тел тянулись вдоль стен, дверцы приоткрыты, и в каждом, будто внутри зала чужих повторов, лежала она — мама. Десятки её. Все одновременно повернувшие головы к нему, некоторые падали, катились, едва ли держались на тонкой, почти полностью оторванной кожице шеи. Все одновременно начинали говорить тем же голосом, что он слышал минуту назад:       «Включи свет».       «Включи свет».       «Включи свет».       «В нём — твоя безопасность».       Слова падали, складывались в ритм, заглушая его дыхание. Он застыл, каменный и мокрый от пота, словно его насквозь пропитали холод и ужас. Колени предательски ослабели; он медленно упал на них и пополз назад преступником, что раз за разом возвращался на место преступления. Путь назад казался длинным и невозможным, но он вернулся в свою комнату, запер дверь и одёрнул крошечную шторку, закрывающую небольшое стеклянное оконце.       И до самого утра не выключал свет.       Он взял лампу на тумбочке, включил её снова, и свет залил комнату — мягкий, жёлтый, с тёплым золотистым оттенком. Лампа бросала аккуратные тени, и от неё отставал тот самый лёгкий трепет в воздухе, тот приятный шорох, который всегда подкрадывался в тишине.       Ощущение безопасности было хрупким: свет не искоренил видений, но сделал их другими — теперь они были просто тенью, не живым телом. Он сел у кровати, держа револьвер на коленях. Плакал тихо, без звука, потому что слёз было столько, что они не умещались в горле. Он всхлипывал раз за разом. Боялся нарушить тот самый трепет ожидания очередных видений, но не мог больше ждать их присутствия — тело горело, глаза неумолимо щипало, когда он пытался вглядеться в свет.       Его дыхание постепенно выравнивалось; сердце переставало барабанить сумасшедшим ритмом, но внутри осталась та самая надоедливая пустота — не пустота освобождения, а пустота, оставшаяся от встречи со старой раной. Ему было страшно за то, что эта рана могла закрыть дверь навсегда. Ему было страшно за то, как близко прошла мысль о том, чтобы уйти. Мысль о лампе, о её мерцающем пульсе, вошла в тело как наказание и как обещание одновременно. Стало горько. Привкус во рту сменился на что-то влажное и хрупкое — такими были слёзы. Его замутило.       Он какое-то время сидел, обхватив револьвер ладонью, игрался с барабаном, то и дело прикладывая его ко лбу. Каждый щелчок приносил тот самый покой, которого ему не хватало. Поттер знал, что ему нужно было спать чаще, чтобы приступов становилось как можно меньше. Он знал, что должен был выглядеть приятным молодым человеком, а не очередным чудовищем с обложки Лавкрафта. Он прикрыл глаза. Глубокий вдох. Щелчок. Наслаждение от своей безнаказанности пришло быстро. Руки не дрожали. Больше нет. Он надеялся, что мама больше не заговорит с ним, не осудит его за отцовские игры.       Работал радиатор. Где-то в квартире рядом чавкал трубопровод, похожий на стук его собственных пальцев по металлу. Каждое движение казалось громче прежнего. Он думал о маме — не о мёртвом, облезлом теле, а об ангельском силуэте, что любила заваривать чай на двоих, любила по долгу сидеть за печатной машинкой, создавая очередные шедевры «в стол». Она кормила его, мягко журила — так говорил отец. Лишь спустя пару минут он заплакал снова. Голос, который он слышал, был голосом Мак-Кинли, не его мамы. Сердце защемило и он сжал губы вместе. Нос закололо. Он мужчина. Он не должен был давать волю слезам, иначе…       Иначе было слишком больно и тошно от собственного бессилия.       Воспоминания о маме были так же остры, как и лезвия ножей в полицейском участке. Он думал о детстве, о первых и последних нескольких днях в приюте, о первой ночи, которую он провёл один. О запахе хозяйственного мыла, которыми моет руки, а так же пороха. Воспоминания о маме были так же остры, как и лезвия ножей в полицейском участке, и каждое из них резало по живому.       Ночь не могла уйти ещё долгие часы после рассвета, но свет в его комнате так и остался включённым. Он смотрел за тем, как за горизонтом появлялся первый тусклый свет, разгоняющий тьму. Как рыжее солнце бросало свет на стены его комнаты, совпадая мягкими лучами с лампой. Он редко когда молился, потому что не верил, но в этот самый момент, он молился о том, чтобы дать маме ещё хотя бы несколько минут пожить в его воспоминаниях.       Он держал лампу включённой долгие часы после, потому что мама так просила. В этом была их маленькая сделка, и он платил за это, потому что остался живым в конкретном моменте своей жизни. Он зажал револьвер плотнее, положил рядом с бедром, чтобы металл был совсем рядом с рукой. Но уже не на виске — он знал, что не мог доверять своим собственным действиям полностью, поэтому остался настороже.       Гарри медленно лёг, глядя в потолок. Где-то далеко мерцали тени, которые всё ещё не ушли под мягким, жёлтым светом. Казалось, что они хотели сказать ему что-то, но глаза его были слепы к происходящему вокруг — он безмолвно плакал. Слёзы скатывались по его щекам, впитывались в подушку, в волосы на висках. Боль в груди, укор самого себя о том, что он не смог расспросить отца о маме доводил его до пущей, едва ли слышной истерии. При свете всё стало пустыми бумажными вырезами. Бумага та была красивой, старой. — Ты молодец, детка…       Прошелестел ветер у его уха, когда он повернулся к нему. Он понял, что мама сегодня ушла и пока не планировала возвращаться. Он даже не вздрогнул. Мягко улыбнулся пустоте, он вытянул руку и выключил лампу, нажав на верёвочку. Мягкий «щёлк» и воздух не сгустился, не стал тяжёлым, каким был ночью. Солнце светило ослепительно ярко, лоботомией вбиваясь в расстроенный после истерики мозг. — Спасибо.       Он хотел бы медленно заснуть, да вот только никак не получалось. Спустя часы, а может быть и дни, проведённые в потной постели, каждый его вдох становился всё глубже. И где-то между снами и пробуждением, он услышал ещё один шёпот — не приговор, не требование, а что-то похожее на прощание, звучавшее ровно так, как шепчет ветер по сухим листьям. — Мне тоже тогда было страшно. А сейчас ты… Твои эти прекрасные глаза… Как у неё. Наполнены слезами. Жаль, что пошёл по стопам нерадивого папашки.       И тогда, прижавшись щекой к своей потной подушке, солёной от ненастоящего спирта и слёз, у Гарри заболело в груди. — А мне не жаль.       Солнце остановилось в зените. Он так и не заснул.