За масками

      Гарри медленно выполз из ванной и страдальчески простонал, проклиная свою нелюбовь к ледяной воде. Он до пятен, застилающих взор, потёр болезненно опухшие веки, надавливая на глазные яблоки пальцами. Головная боль стала далёкой, звёздной пылью в ночи. Он ненавидел чёртовое хозяйственное мыло, но постоянно забывал прикупить что-то новое, а случай всё никак не подворачивался. Вода стекала с кудрей, прослеживая очертание ключиц. Стало щекотно.       Полотенце цепляло волосы на ране, тянуло едва зажившую кожу, заставляя его недовольно морщиться, проклиная Реддла всеми возможными словами, которые он знал. Он нервно провёл ладонями по голове несколько раз — приглаживая, пытаясь создать ещё более дикий шарм своей неуправляемой шевелюре. Брызги влаги окропили стены, на что он лишь возмущённо фыркнул и устало привалился к стене напротив двери. Только плесени на поверхностях ему не хватало — Харпер, должно быть, будет ругаться… Поттер проследил за тем, как капли медленно сползали по плоскости, покрывали тусклого цвета стены едва заметным блеском. Подмечали каждую неровность, что существовала там. Он стянул с головы полотенце и промокнул висок несколько раз, из-за чего тот начал пылать от трения — небольшая корочка снова оголила розоватое мясо, сползла с увечья. Светлое, с раздражающим пятном гноя и каплей крови под ней. В который раз за пару дней Гарри возмущённо зашипел на того, кого здесь быть не должно: — Ублюдок! Чтоб тебя, блять… Одни проблемы с тобой, Томми!       И снова вернулся к волосам, собирая воду с густых, непослушных дуг. Он закашлялся, когда странное ощущение тошноты накрыло с головой, дало осознание чего-то странно неправильного, что только можно было создать в мире. Он неспешно прошёлся до кухни, посмотрел на кипящий чайник и вошёл в комнату, выключая газовую конфорку. Поттер выдохнул губами дрожащий от напряжения воздух, презирая себя за слабость. В Колумбусе он бы уже был высмеян коллегами, отстранён от работы на несколько долгих дней за хулиганское поведение. Хотя ничего такого плохого он не делал. Это всё жуткий Томми!       Он вгляделся мрачным взглядом в начищенный до блеска чайник и ткнул себя в висок: там кровь не шла рекой, но её следы оставались — влажное напоминание о драке между Эллиотом и Реддлом. Он видел чужое лицо в отражении: усталое, полное бессонницы и страха перед очередными сумасшедшими видениями. Он не желал спать, просто не мог заставить себя лечь хотя бы в гостиной перед телевизором — настолько силён был ужас увидеть его мать или услышать отца в темноте, за окном, внутри слива в раковине или повешенных под люстрой. Он помнил несколько фантазий, связанных с ними, но те были настолько мутными, что он даже не пытался вспомнить что либо больше.       Он проморгался и снова потёр воспалённые веки — в глазах заплясали зерном звёзды, стали неприятным напоминанием заботиться о своём здоровье больше. Такие мешки под глазами он видел только у тех, кто много работал. Или у женщины, чей сын ввязался в уличную перестрелку и был жестоко убит шестью пулевыми. Сейчас он был и тем, и другим — с травмой, с крошечным разумом, погружённым в океан мыслей.       Он выключил чайник. Подошёл к окну, проверяя раскрытие створок — слегка толкнул, чтобы те ударились о широкий подоконник, впустив больше свежего воздуха внутрь. За окном Грейхилл дышал летней ленью: магазины до сих пор работали, несмотря на приближающийся комендантский час, хлопали ставнями, запираясь без всякой спешки. Ветхие фонари, над которыми лениво копошились мошки, пытаясь вобрать в себя как можно больше света, грозно нависали над тротуарами. Улица, по которой он шёл поздно вечером — точнее, которую его тащили на плече мешком картошки, — постепенно становилась чужой, незнакомой; дома смотрели в стороны друг от друга, как старые слушатели, высокие кроны деревьев тянулись к небесам, даруя ещё больше тени и без того безрадостному вечеру. Внутри квартир пульсировала чужая жизнь запахами — запечённые яблоки, жареная курица, а кое-где и уже привычный запах травки, надоедающий своим постоянством.       Он хотел было вернуться в Колумбус прямо сейчас, умолять на коленях Андерсона поспать с ним в одной квартире, потому что… было одиноко. Слишком одиноко, чтобы переживать присутствие мёртвых людей в своём разуме. Он бы никогда не подумал, что бытовая вонь стала для него таким же якорем, как и детский крик за толстой, кирпичной стеной; оба могли держать его здесь, не давая прожорливым мыслям улететь восвояси.       Он неспешно заварил себе кофе — запах дешевизны, плохо перемолотого кофе наполнил комнату. Он, совсем немного подумав, бросил туда несколько ложек сахара — купил у Мак-Кинли после общения с Томом. Не хотел прослыть невеждой.       «Иногда полезно быть новеньким», — подумал тогда про себя Гарри, удивляясь большой скидке.       Он почти не видел ценности в деньгах в таком захолустье, поэтому готов был оплатить полную сумму, но женщина настояла на том, чтобы он взял всё, что она предлагала, без промедления. Он и взял — ещё и морковный пирог, который однажды упомянул в их разговоре Томми, ещё и несколько печений, уже бесплатно. На сердце потеплело. Было приятно, что совершенно незнакомый человек был готов заботиться о нём не хуже Андерсона, которого он знал долгие годы. Возможно, знал с рождения, но этого вспомнить он уже не мог — не в его приоритете запоминать что-то настолько давнее, как первое знакомство с приёмным отцом.       Он сел за стол, поставил горячий кофе перед собой, вытащив знакомый блокнот из кармана брюк. Ему не было стыдно за помятые страницы и за странный почерк, который был вновь испорчен быстрыми, хаотичными надписями. С середины листы пустовали — он не видел смысла заполнять старый блокнот чем-то не важным: он любил проговаривать вслух всё, что несло смысл. Пусть он и приклеивал газетные заголовки, страницы, но он не делал всё досконально, как это делала Гермиона — подруга из полицейского департамента. Он учился в месте с ней и Рональдом ещё четыре года назад, после чего их втроём взяли в Департамент, где Поттер оказался самым молодым.       Воспоминания о друзьях взвалили на него тоску, и он помотал головой, доставая из запылившегося на такой жаре холодильника пирог и печенье — он любил есть их прохладными, чтобы они хрустели на зубах, как небольшие, пряные сухарики. Гарри сел за стол, поставил обжигающий кофе рядом с собой, снова не планируя времени на сон. Он положил рядом с собой блокнот и открыл его на первой странице. Там были некоторые моменты с подозрительными людьми, много стрелок, догадок и теорий, которые доводили его руки до тремора и страха сделать что-то не то. Он уже был свидетелем того, как невиновных либо сажали на электрический стул, либо жестоко расстреливали. Он бы чувствовал вину перед семьями таких людей, но он мог даже предположить, что в свою очередь чувствовали палачи, когда убивали своих же коллег за возможные попытки связаться с криминальными элементами ради нелегальной прибавки к зарплате.       Он сел за стол, поставил горячий кофе рядом с собой и раздражённо провёл ладонью по расписанным страницам, приглаживая мятую бумагу. Лист перед ним оказался пустым. Карандаш дрожал в ладони, пока сам он вспоминал, как держал револьвер, как направлял на себя и надеялся на смерть, а не как обычно — ради шутки, ради «убийства» стресса. Ничего из этого не помогало. Он просто погружался в болезненные воспоминания глубже, минуя что-то светлое, позволяющее ему удержаться здесь немного подольше. Он выдохнул через сжатые зубы и промолвил: — Боже, я становлюсь слишком сентиментальным… Это всего лишь видения. Они были в прошлом, они есть сейчас. Ничего…       «Ничего нового».       Гарри хрустнул плечом и помотал головой. Сейчас не время. Не для этого, не сейчас — его расследование зашло в тупик из-за его страхов и постоянных попыток заниматься чем-то иным, нежели полицейскими делами. Он перевёл взгляд на прописанный ранее список на прошлой странице, где с лёгкостью можно было угадать несколько важных имён:

Теодор Нотт

Уилтон

Том Реддл

Эллиот Харпер

Терри?

Мак-Кинли

      Он не мог понять, зачем ему все эти имена, но больше он никого не знал здесь. Отсюда выходило, что все знали всех — Эллио… Харпер говорил, что Нотт самый подозрительный здесь. Но это же он имел возможность сказать и про Уилтона, как стража порядка. Про самого Харпера, который в моменты алкогольной горячки мог натворить дел. Мак-Кинли, которая ради дочери была готова на всё… Про Тома, который вёл себя слишком странно — в один момент выглядя безнадёжным романтиком, а в другой — убийцей с отвратительными манерами. Гарри громко сглотнул и его передёрнуло. Щёки снова запылали, когда он понял, что слегка улыбнулся при воспоминаниях о нём. Весёлый малый.       Каждая строка была якорем для него, жалкой попыткой вернуть мир в привычное русло, к порядку, к процедурам, которые он помнил лучше собственного имени или имени безвременно почивших родителей. Он облизнул палец и осторожно подцепил страницу, переворачивая блокнот, где среди стихотворений — бесполезный шанс на облегчение, — его встретило несколько не менее странных слов:

Ева.

Шестнадцать.

Рёбра.

      Почерк пылал волнением, когда он сам обречённо выдохнул и поджал губы. Странный сон не хотел уходить из его головы вместе с Реддлом. Почему он позволил хозяйничать этому непростому человеку у себя в квартире? Гарри не был уверен, но это было слишком страшно, чтобы рассказать словами.       Он провёл пальцем по слову «Ева» и почувствовал, как шея покрылась мурашками: это слово уже не было просто словом — оно звенело в голове скрипом двери, входящим в его сердце. Если бы такое сказала какая-нибудь миленькая девчушка… пусть даже и не очень миленькая, но девушка, он бы с удовольствием согласился и примерить на себя это имя, и побыть в позиции, где ему трогают рёбра в попытках достать до сердца. Но чтобы это точно не было пугающе высоким мужчиной с явным сдвигом в разуме. Он непроизвольно сжался и потёр болезненно горячие щёки. Этот румянец когда-нибудь покинет его?       Ещё вчера вечером, после утренних галлюцинаций, он попытался написать хронологию того, что было, но не сильно преуспел в этом. Он не знал точного времени, потому что часов в его поле зрения не наблюдалось. Он мог написать лишь примерный перечень того, что он делал и во сколько.       Действие — факт — ощущение. Хроника работала против хаоса: если бы можно было выстроить события в ряд, то, возможно, можно было бы вычленить рациональное из иррационального. Гарри несколько раз шлёпнул себя по щекам, но ничего не помогало. Он не мог ни сосредоточиться, ни прийти в себя. Странное ощущение внизу живота, словно бы он хотел есть, наполнило его, и он сделал осторожный глоток кофе, откусывая небольшой кусок печенья, лежащего в вазочке.

08:00 p.m. — пришли в парк, замечен Эллиот Харпер. Плохое решение — остаться там.

08:10 p.m. — драка. Харпер вёл себя агрессивно. Том Реддл — начал первый. Проблемы с гневом? В чём причина нарушения психосоматики? Страх быть не нужным мне? Я — это первопричина? Нарушение будней иногда приводит к нервным срывам у индивида. Они с Харпером что-то не поделили в прошлом?

09:00 p.m. — пришёл в себя в собственной квартире. Том завёл странные разговоры. Слышал странные слова во сне.

10:00 p.m. — Том у двери; ключи; кровоподтёки; обещания.

Следующий день, вечер:

00:45 a.m. — галлюцинация с матерью; потеря контроля; почти выстрел. Обратиться за помощью.

Убийств не наблюдается. Залёг на дно? Шестнадцатой жертвы ещё нет, как и пропавших без вести.

Том — подозрительный.

      Он прикрыл глаза и посчитал до десяти. Почему-то тело наполнилось такой слабостью, что он ничего не мог с этим поделать. Он снова взял блокнот в руки, чтобы перечитать свои не менее странные заметки. Первый раз. А потом второй и третий. Каждое повторение звучало по-разному — события меняли форму под его взглядом, и… подозрительным казался сам Гарри, а не кто-либо другой. — Ну и что мне делать? Себя в наручники заковать, что ли?       Отражение в кружке неловко пожало плечами, создавая волны в темноте заварки. Он вернулся к блокноту, не забывая откусывать кусочек за кусочком от печенья, с наслаждением смакуя нежную выпечку.       «Галлюцинации» — он подчеркнул это слово дважды, а потом зачеркнул. Он не относил себя к психам, не думал, что ему нужен психиатр с инструментами для лоботомии — он просто хотел жить нормальной жизнью, а не рассматривать задумчиво-опасливые взгляды, которые люди бросали бы на него, будь они в курсе его видений. Он предпочитал это слово тому, несомненно, грязному и неправильному. Кошмарному.       «Галлюцинации» — он подчеркнул это слово дважды, а потом зачеркнул снова, вдавливая ручку как можно глубже в бумагу. Неправильное слово. Он не верил ни в бесов, ни в какую-либо ритуальную значимость своих кошмаров, но Реддл нашёл бы в этом слишком много совпадений, слишком много инаковости, которое соединяло бы их странности.       Гарри был уверен, что у самого Реддла тоже не всё в порядке с головой. От этого не становилось легче. И последовательность его кошмаров наяву — не более чем система, которой управлял кто-то другой. Кто-то, кто умел соотносить тело и символ — вырезать «значение» на коже и ждать, пока смысл не заговорит. Гарри не умел ждать, оттого и не верил в системы проведения каких-либо мыслительных практик — они не помогали людям избежать смерти, не помогала и уверенность уйти от преследования насильника, который редко убивал, но измывался над телом с явным наслаждением. Ничего из этого не помогало; лишь заставляло людей кончать с собой.       Мерзкое ощущение наполнило рот. Гарри поспешил выпить больше кофе. Бодрость всё никак не приходила, а воспоминания о вчерашнем кошмаре вызвали лёгкое головокружение. Так в нём просыпался страх.       С мыслями о значении и символах он снова вернулся к Тому. Марволо говорил странно; иногда его слова резали правдой насквозь, а иногда были лишь вымученным театром абсурда от плохого актера для одного жалкого зрителя.       Гарри вершил в уме список «за» и «против».       За — Том принес его домой, доставил его раненым, глядел с заботой, наливал чай, нёс аптечку. Том напоминал ему о нескольких днях, проведённых в приюте, о кулаках, о страхе выживать без отца. Гарри видел в нём не только угрозу, но и ту самую уязвимость, из которой вырастают странные, но искренние люди. В тех редких моментах, когда Марволо говорил о детстве, в голосе угадывалась поэзия — неумелая, корявая, но поэзия. Он крал жесты, которые могли принадлежать художнику: внимание к мелочам, манера складывать чайный пакетик, будто это маленькая скульптура; как он бережно завязывал бинт, как будто бинт — это акварельный рулон. Эти вещи объясняли многое: творческая личность не обязательно носит кисти — иногда её корпусом служит кулак, а языком — поломанная молитва в кости. Гарри не хотел отказывать себе в этой объяснительной мягкости: признать, что Том — просто человек, занятый чем-то своим, значит не остаться совсем одному с этой тьмой.       Против — Том вошёл с его, Гарри, связкой ключей, как хозяин, что его взбесило даже больше, чем отсутствие эмпатии к этому моменту. Том был импульсивен, явно умел причинять боль — Поттер предполагал, что драка между ним и Харпером — не первая и явно не последняя. Том шептал о «Еве» и «ребре»… Наверняка это было что-то, несомненно, близкое к Библии, к странным обрывкам, что хранили древние письмена именно там.       Этот шёпот вонзался в сознание Поттера занозой. Он не понял, как от обсуждения последующих действий и анализа, он ушёл в такие дебри, в которые нормальный человек не полез бы никогда. Гарри задумчиво покрутил между пальцами круглое печенье и подбросил его, словно монетку, в воздух, ловко поймав. Он захихикал, снимая часть напряжения. — Он опасен, — едва слышно прошептал Гарри вслух, и слово разнеслось по безликой комнате, будто бы согревая холод. Пламя угрозы поджигало сердце алым, но это был приятный риск. Он усмехнулся пустоте, наполняя её звуком. Немного полегчало.       Том был уверенным в себе мужчиной, а это несло некую угрозу его, Поттера, существованию. Существование его настоящей личности и так было на грани раскрытия из-за параноидальных граждан, любящих лезть не в свои дела. Том был ненадёжен, потому что верил ему. Мог ли он ударить его — снова и снова! — избивая до потери сознания только из-за того, что он лжец? Гарри знал людей, у которых не было причин для насилия; это были больные люди, не контролирующие себя, раздражающие своим желанием быть везде и всегда первыми. Такие персоны на его коротком веку встречались удивительно часто — успокаивались от боли, возводя насилие над собой и другими в абсолют, раздражая своей верой в это единственно правильное решение, которое они могли придумать. Он даже мог припомнить строчку в отчёте: такой человек оказался «психом» после прохождения медицинской комиссии. Приговорён к электрическому стулу без права на помилование.       Гарри криво усмехнулся воспоминаниям. Он не любил думать о смертях, тем более — настолько негуманных, как эта. Том мог быть одним из таких — «для лечебницы». Это объяснило бы и число «шестнадцать», и «Еву», и религиозные метки, в которых на первый взгляд не было смысла… Может, он и принимает что-то? Какую траву он мог курить вместе с сигариллами? Поттер задумчиво прикусил кончик карандаша и устало посмотрел вперёд, где над окном нависли ветки клёна. Видел он творческих личностей «не от мира сего», которые полностью уходили в своё — и Томми вполне мог сойти за одного из них. Потому и опасаться его сразу как наркомана — значит не дать себе шанса понять.       Он заскрипел зубами, когда понял, что снова его мысли плавно ушли от расследования к анализу поведения Тома Реддла, который просил называть его Марволо. Это имя — странное, немного театральное — псевдоним или просто желание казаться кем-то иным? Гарри не знал, но и узнавать особо не собирался: иногда неведение — удобная подушка. Он не верил, что рядом с Томом и Реддлом — такими обычными словами — может стоять наиболее изящное — Марволо. Это казалось ему странным.       Но в тот момент, когда он решил забыть о Томе как об угрожающем человеке, в груди ярко вспыхнула другая, не менее странная мысль:       «А если он единственный, кто действительно беспокоится о нём здесь, в Грейхилле? Наравне с Харпером, защищая меня от возможных угроз?»       Это предательство самому себе — тянуться к человеку, чьи жесты пахли дымом и чужой кровью. Он не любил такое в себе, считая тошнотворной манерностью и вероломством. Как полицейский, ему нравилось рассуждать, что он может держать дистанцию ото всех, анализировать по закону, возрождая внутренний альтруизм. Но Том был человеком обычным. Иногда ему хотелось быть согретым, чтобы кто-то держал за руку, чтобы кто-то видел его привычки и не смеялся. Чтобы хоть одно существо не считало его сумасшедшим за то, что он думал о рёбрах как о чём-то сокровенном. Гарри не любил размышлять о чьей бы то ни было семье, потому что у самого её не было полной, — её совсем не было, — но то, что он слышал от других, наталкивало на мысли о том, что Реддл вырос таким не спроста. — Надо ли разузнать у Реддла, чем он увлекается? Негоже ведь оставлять его одного. Хотя… кто знает, не решит ли он прикончить меня, когда по городу пойдут вести о поимке «Неназываемого»?       Ещё одно имя в списке — Эллиот. Где он сейчас?       Гарри потянулся к стационарному телефону, собираясь набрать номер, который тот ему дал ещё давно, почти сразу, как только он прибыл в город… Затем опустил руку. Эллиот был сложен: к нему была непростая смесь жалости и раздражения, которой он не мог найти применения. Он мог быть и жертвой, и виновником, но он был единственным островком безопасности здесь. Харпер мог быть тем, кто знал больше, чем говорил. Теперь Эллиот явно находился где-то между пьяной смутой и чистой яростью. Разговор с ним значил выудить из него правду или пустоту, что тот держал внутри себя долгие годы. Гарри понимал, что должен пойти к нему, к этой незримой защите, но шаг до двери давался тяжело, когда внутри — шорохи навязчивых мыслей.       Он несколько раз ударил себя по голове, чтобы перестать думать о чём-то странном, не похожем на то, чем он должен был заниматься. — Включи свет… — прошептали глухо за спиной, и он недовольно принялся шлёпать себя по щекам с ещё большим усердием. — Да он и так включён, чёрт возьми! — ощетинился он, с ненавистью стискивая свою кружку. Она ему нравилась на самом деле — хранила воспоминания о Колумбусе, в отличие от той жёлтой, что он разбил не так давно от злости. Он зашипел, вспомнив, как после болели бёдра, из-за чего приходилось мазать их противоожоговым, заматывать вонючее лекарство бинтами и ходить с бантиками, что выпирали из-под джинсов.       Гарри решил переключиться на мелочи, которые всегда помогали ему сосредоточиться на чём-то другом, не потерять интерес к тому, чем он занимался. Это была его старая привычка, отточенная часами на делах, где важно не упускать ни одной крошечной детали. Маленькие проверки, ритуалы, означавшие «безопасность».       Он принялся перепроверять наличие бинтов, скобок, пузырька антисептика, свёрнутой вдвое марли в небольшой коробке из-под мороженого. Всё это — как мелкие кирпичики его здравомыслия, которыми можно было попытаться на время отстроить стену вокруг разума и не затеряться в чём-то ином. Он было пустился пролистывать свою записную книжку, как мысли снова исковеркались, увидев следы, вырезанные из недостаточно популярных газетёнок:       «Первые надписи», «Числа, вырезанные на языках», «Мужчина или женщина?», «Убийца Грейхилла — проклятие или чистильщик?», «Проверки в психбольницах»…       Где-то внизу, аккуратным почерком — он старался выводить каждую крошечную букву, — меньше, чем полчаса назад, появилась ещё одна строка:       «Спросить Харпера — у него есть причина?»       Мысли о Томе не давали ему покоя.       «Почему именно Харпер?» — вопрос звучал в голове не как сомнение, а как попытка сложить разрозненные ноты в мелодию. Эллиот почти всегда был рядом, у него были связи с этим городом, причём довольно-таки глубокие, потому что он — здешняя фигура, которой давали право нарушать местные законы в маленькой вселенной Грейхилла, копаясь в чьём-то грязном белье. Поттер почему-то помнил запах его пива, уверенный и усталый жест, взгляд, с которым Эллиот умел успокаивать. Он помнил, как Эллиот и Реддл цеплялись друг за друга, деля его, Гарри, как самую настоящую территорию. В их глазах тлела давняя история пространств, в котором «Джею» не было места.              Ночь опускалась мягко, но неумолимо. Излучение фонарей за окном становилось ломким, преломлялось старым стеклом, вокруг летали мошкара и ночные бабочки. Свет вытягивал из улиц все оттенки: жёлтый уличных ламп, пульсирующий неон закусочных, мутные пятна витрин. Он медленно закрыл блокнот. Бумага словно ощущала вес его неуверенности в завтрашнем дне, а порядок на листах не утешал; дисциплина никогда не управляла его сном. Записи были лишь записями — слабая терапия для того, кто стоически пытался убедить себя в том, что он до сих пор способен логически мыслить.       Подоконник оставался всё ещё прохладным к его прикосновениям. Свежий воздух — лишь жалкая имитация в удушливое лето — работал компрессом на воспалённый мозг; снимал жар, но не уносил мысли наружу. Он надел рубашку, висящую на стуле рядом, взял ключи, когда его взгляд привлекло движение у окна. На подоконнике сидела ночная бабочка — сизая, с прозрачными крылышками, запечатлённая в дымке его грёз. Она пару раз взмахнула крыльями, подползая к засохшему кактусу.       Дом был тих; тишина, как отдельное зло, напрягала его. Он слушал её до безобразия долго, замерев на одном месте, рассматривая каждую пылинку, каждое движение занавесок. Холодильник затрясся и заработал, приводя его в чувство. Шумный гул оглушал, но был домашним, привычным. Тишина больше не шептала ему, не была отдельной личностью, которую он презирал — небольшая заминка, слабость, перед которой он был бессилен.       Ночь на улице растягивалась дорожной лентой, уходящей к горизонту. Мир в тусклом ореоле фонарей выглядел выдавленным: дома — контурами, кроны деревьев — тёмными рисунками, а асфальт — холодной пластиной. Мысли в голове гуляли, как бродячие животные, и он уже подзабыл, что хотел выйти и развеяться, сбежав из тихой тюрьмы, от которой становилось тошно. Его взгляд пробежался по веткам за окном, пока он размышлял то о Томми, то о Харпере, то о римских цифрах, не имевших никакого отношения ни к кому… Он вспомнил о Томе, о его собственном числе шестнадцать, и по спине пробежали мурашки, но он тут же забыл, о чём хотел думать. Странно, но мысли больше не тянулись нитями в разные стороны, а были прикованы к одному лишь Реддлу. Щёки снова подозрительно запылали, на что он агрессивно потёр глаза под очками, едва не лишившись их из-за неосторожного движения.       Он пытался сопоставить всё это в логическую схему, но обнаруживал, что у него не та карта. Это была не шахматная партия: тут ходы не считывались на два шага вперёд; тут кто-то плёл узор, где пряжа тянулась в разные стороны. Том мог быть судьёй и палачом, спасителем и кукловодом — всё одновременно в его голове. Харпер — агрессором или марионеткой, свидетелем или участником. В этом нагромождении каждый фактор мог быть причиной и следствием. Он чувствовал долг распутать клубок, но в груди было ощущение, что сейчас не хватает ни инструментов, ни времени. Он слишком устал от паранойи, от мороза по коже — он опять не спал, боясь сомкнуть веки, чтобы снова ощутить себя запертым в теле, без возможности пошевелиться, пока к его виску приставлен пистолет.       «У тебя глаза как у неё, сынок».       Когда послышался стук в дверь, он почти не вздрогнул, лишь повёл плечами. Опять показалось. Тело было заведено до упора, и он ждал, когда внутренний механизм его часов прозвенит, оповещая о новой беде. Стук послышался снова, и он нехотя вышел из кухни. — Кто там? — хрипло спросил Гарри, борясь с желанием лечь на пол прямо здесь, в коридорчике, свернувшись в маленький клубочек, запутавшись в нитях, что крепко связывали его. — Кто к тебе может приходить ещё, Эванс? — за дверью послышался раздражённый, слегка пьяноватый голос. Поттер скривился. Эллиот. А он только о том, как бы попросить того прийти. — Ну, кроме мальчишки Томми. — Много кто, — вяло отозвался Гарри и неспешно открыл дверь. Два поворота ключа, цепочка, щеколда. Привычная рутина успокоила расшатавшиеся нервы.              Харпер стоял на пороге, слегка пошатываясь, и тут же поспешил войти. Шаги его в этот вечер звучали особенно тяжело. В его руках был бумажный пакет, от которого пахло домашней кухней. Энни. Гарри сразу же подумал о ней. — Чё эт ты такой страшный? Спал хоть, приведение? — Эллиот взглянул на него и хмыкнул, пока развязывал кроссовки, доставал домашние тапочки, в которых ходил по комнатам в прошлые приходы. Он поставил свёрток на стол спустя несколько долгих секунд, не делая лишних движений. Всё чётко, как по маслу, словно бы он всегда был таким — собранным даже в чьём-то доме. Даже когда пьян. — Да не, не спал. Мысли, знаете ли, — Гарри показательно зевнул и тяжело вздохнул, едва ли переставляя ноги от усталости. Мир вокруг кружился, в тенях он видел крошечные скорчившиеся силуэты отвратительных младенцев. Его замутило. — Знаем, знаем мы такое. Проходили, — хмыкнул Харпер и с грузным выдохом сел на своё полюбившееся место — стул напротив того, где обычно сидел сам Гарри. Он с подозрением оглядел наполовину выпитую кружку с кофе, понадкусанное печенье и одетого для выхода Поттера. — Куда-то собрался? Хотя, не важно. Ты всё равно никуда не пойдёшь. Я, вот, принёс тебе… А ты, я смотрю, уже поел чутка… Тоже у Энни купил. Пирог, жареную курицу, немного морковного печенья. Думал, что ты ничего не ешь, — будто оправдываясь за свою заботу, буркнул Харпер.       Гарри попытался улыбнуться, но улыбка вышла скованной, зажатой в губах. Не искренней. Эллиот всё понял — лишь вздохнул и указал на стул напротив. Садись, мол. Чувствуй себя как дома. — Спасибо. Я… не стоило, правда, — пробормотал Поттер. В неприятном скрежете своего голоса он узнал попытку заполнить пустоту, а не настоящее желание поговорить.       Гарри выполнил указания Харпера, сполз по стулу немного ниже, расслабляясь. Он оглядел комнату, а после вгляделся в старческие морщинки — те казались прожжённой тканью, через которую прошла коррозия жизни. Они молчали не долго, но тишина стала плотнее — слышался скрип фанеры, и редкое потрескивание в стенах. Поттер подумал, что это дом сам пытался освободиться от наслоившейся паутины годов. Да вот только это была очередная неисправность радио у старушки через стенку. — Кхм. Томми совсем с катушек слетел. И силён стал, гад! Не такой, как год назад, — выдавил Харпер, и слова выпали тяжело, раскалёнными углями, прожигающие ту самую ткань из мыслей Гарри. Поттер вздрогнул и загнанно посмотрел на Эллиота, приподняв бровь: — И часто у вас вот такое «времяпровождение»? Удивлён что вы, мистер Харпер, такой драчливый подросток. — Ничего в этом удивительного нет! Знаешь, как бесит иногда?!       Гарри посмотрел в свою чашку, заметив там недопитый кофе. Кофе незримо плескался тёмным пятном, отражающим его усталость. Спасибо Харперу — ему не пришлось никуда выходить, чтобы не заснуть. Напиток был уже холодным. — Он часто возле завода был. Наблюдал, как детишки дрались, как никто не подходил, чтобы разнять дураков… Его тоже били, но все стороной обходили. Мамашка же у него… того, — добавил Эллиот, опустив взгляд. — Наверняка, ты уже знаешь. — Вы боитесь его? — тихо спросил Гарри, прекрасно осознавая, как слово «боязнь» гнездилось в голосе. В нём не было упрёка, лишь липкая настороженность.       Харпер усмехнулся, но его смех получился безрадостным, кислым, до странного отчаянным. — Я боюсь не его. Я боюсь того, что он может, в теории, сделать с тобой, — ответил Эллиот прямолинейно, и в комнате нарастала плотность невысказанной угрозы. Его пальцы, покрытые мелкими шрамами — идентичные шрамам Гарри от ножа, и мозолями от оружия, — сжали печенье, что тот держал в руках, с явным отвращением. Оно рассыпалось на стол крошками, но Харпер, казалось, не замечал этого. — Он такой же псих, как и Меропа. Не думаю, что ребёнок смог бы остаться целёхонек рассудком, если бы увидел, как родная матушка закалывает отца осколком бутылки из-под спиртяги.              Гарри молчал. Он искал внутри себя тот спокойный, немного хриплый голос капитана Андерсона, который всегда спасал его в непонятные моменты. Он всегда знал, как отдавать приказы, как поворачивать людей в нужную сторону, совершенно не беспокоясь о том, что могут решить другие вместо него. Но голос молчал. Гарри боялся, что успел позабыть эту манеру речи.       Молчание становилось самой настоящей кожей, натянутой на барабан: интенсивность напряжения внутри него вибрировала, и Поттеру чудилось, что Эллиот слышал это тоже — сердечный ритм стучал сквозь тьму города, задаваясь вопросом: «А что делать дальше?»        — Я вообще не знаю, что у него может быть на уме, — тихонько прошептал Гарри наконец. Он притянул остывший напрочь кофе и сделал глубокий глоток, выпивая всё залпом. — Он говорил множество странных вещей. Я уверен, что пока я спал шептал о каком-то имени — «Ева», а так же числа «Шестнадцать». Шептал про рёбра. И это точно был он, потому что он подтвердил это своей реакцией! Я не придумал эту религиозную ересь… Не похоже, если честно, на настоящую каталитическую веру. Может, что-то другое? Или он вообще влез не в ту степь, став сатанистом? Вот почему Нотт так взъелся! Боялся, что и его втя… — Не-не-не, успокойся, парень! Господи, как прикольно за тобой наблюдать! — Харпер дико заржал, и похлопал Гарри, опешившего от чистого, искреннего веселья, по плечу. — Всё это не имеет смысла. Твои теории заговора. Господи, дай мне сил, но Теодор ко всем относится с подозрением! Томми может быть просто помешанным на маньяке, на то он и псих, понимаешь? Просто успокойся, Гарри. Я этого придурка знаю намного дольше, чем ты. Мы и дрались сколько раз, даже выпивали вместе. Но он явно не сатанист. Просто… одинокий парнишка, которого мало кто принимает из-за вот такой вот «ереси».       Когда веселье на лице Эллиота закончилось, он слегка ухмыльнулся, а после сощурился, смотря жестоко, как раньше — когда нужно было решать что-то важное, но не открывать дорогу к новому спору. — Просто успокойся. Он точно не тот человек, что стал бы нести хуйню из-за чьего-либо влияния. Он сам — влияние, знаешь? — добавил он, будто описывал звук, который никто другой не мог услышать.       В груди Гарри загорелось от тревоги. Маленькая лампочка сияла красным, как в моменты резкой эвакуации, когда их учили не поддаваться панике и быть всегда наготове.       Харпер не бросался словами. Если он не говорил слова «опасно», то это не значило, что человек не был угрозой. И всё же даже в этой тяжести, Гарри ощущал странную мягкость: Эллиот был здесь, принёс ему еду, был всегда на его стороне и никогда не давал усомниться в его доброжелательности, пусть и навязанной Андерсоном. Этот человек, несомненно, грубый, упрямый, но становился опорой, когда это было нужно. Это тянуло Гарри обратно с края — туда, где шёлковая нить обвивалась вокруг талии спасательным кругом, тянула обратно, была незаметной, но цепкой. — Как он связан с приютом? — едва слышно спросил Гарри. Не хотел он нарушать тишину, которая стала такой уютной. На перефирии слышался гул холодильника, который стал приятным заполнением фона. За окном стрекотали цикады.       Харпер пожал плечами и медленно достал из кармана сигареты, протянув одну Поттеру. Он не стал отказываться — слишком давно не чувствовал приятно одурманивающий туман в голове, вдыхая тяжёлый запах недорогого никотина. Попросту забывал о сигаретах, скрытых в одном из ящиков его стола. — Отправили его туда после смерти Реддла-старшего. Как говорили, тот был говнюк редкостный, но сынок, вроде, ничего такой… Слушай, в современных реалиях никто из приюта не выходит нормальным. Там иерархия держится на силе и авторитете, а Томми был слабым и немощным, когда только-только попал туда. Мальчишка в одно мгновение лишился и отца, и мамки… Томми был бы конструктором, который умел из демонов в округе создавать армию таких же презираемых личностей, как и он. Но его, почему-то, бросили одного, когда приют расформировался. Священника из церкви признали виновным в доведении до самоубийства шестерых человек. Томми и рассказал об этом… И тогда уж он остался один насовсем. Энни этого придурка подкармливала, но ему и не нужно было — рано пошёл на подработки, рано научился заботиться о себе. Не помню, сколько ему было… то ли одиннадцать, то ли двенадцать.       Простые слова легли тяжестью. Гарри снова ощутил, что его работа — не только отчёты, разборки на улицах. Но ещё и спасение тех, кому была попросту необходима поддержка. Кто был один всё то время, когда другие получали помощь. Когда молчаливо сносил упрёки и избиения, когда остальные кричали и обращали на проблемы других внимание. Разбирать, кто прячется за маской, кто опасен, а кто всего лишь ранен до истерии.       В очередной раз стало стыдно. И правда… бедный Томми. Он думал о нём как о тёмной скрипке: то ли смычок резал струны, то ли играл не ту мелодию, которая была похоронена в старой нотной тетради, рассыпавшейся в труху. О том, что не все странности в человеке — враги. Некоторые — изломанные люди, которые закрывают свою жажду любви и внимания, нежности, кулаками. — Вы так… плохо к нему относились, что я подумал — он не совсем… хороший человек, — с отчаянной потребностью в ответах пробормотал Гарри и приподнял голову, чтобы стянуть печенье с тарелки. Оно приятной текстурой разваливалось во рту, и Гарри захотел испечь нечто похожее, чтобы угостить Мак-Кинли своей стряпнёй. Он улыбнулся краешком губ — несмотря на напряжение, несмотря на собственный страх. Эллиота он знал не так давно, чтобы верить, но он, казалось, никогда не лгал.       Харпер только кивнул и закинул пакет с едой на стул слева, чтобы не нагружать стол ещё больше. На самом деле, впиваясь пронзительным взглядом в лицо. — Мало ли как я отношусь к людям! Я половину этого городка не выношу — на остальную просто по хрен. Я понимаю людей и то, к чему отношения с ними могут привести… Э… Точнее, как отношения между людьми меняют жизнь. Так что, будь осторожен, Гарри. И… не броди ночью один. И ещё… — Харпер выдержал паузу, слегка усмехнувшись уголками губ. — Запомни: если что-то кажется слишком красивым, чтобы быть правдой, скорее всего, так оно и есть. Лишь ложь в красивой обёртке.       Гарри сунул ладони в карманы рубашки. Пальцы нащупали шершавую бумагу блокнота. В голове гудела музыка — то было что-то из «Queen», что он любил до безумия. Приглушённые клавишные, звуки гитары — всё слышалось будто из-под воды, когда он прислушался к своим мыслям. Тишина успокаивала. Он бы начал подпевать знакомым строчкам, но не решился спеть погромче — под непонимающим взглядом Эллиота он уже странно мотал головой в такт.       Запах жареной курицы, звяканье тарелок за окном — у кого-то начинался поздний ужин, — шуршание кроны, что цеплялась ветками за ставни окон. Музыка внутри стала яснее: не только угроза, но и обещание, что пока есть блокнот, пока есть люди вроде Харпера — он не один, он может побыть глупым и послушать свой собственный разум, оставаясь в безопасности. Даже если город шептал чужими голосами, а бабочки в ночи несли его тайну прочь. Даже если вопрос в груди слишком личный, отчаянный — не про пули даже, а про свет:       «Что держит тебя, Томми, на плаву?»              Харпер полез в карман куртки и достал сложенный вчетверо конверт. Двинул его по столу в сторону Гарри. Тот задумчиво проследил за этим, а после вопросительно приподнял брови, явно не понимая что это и к чему. — Это от Андерсона. На твоё имя не стал бы рисковать отправлять. Сказал мне, что сам забыл уже ваши эти… скрытые шифры, поэтому прислал мне без них. Сказал, что лучше передать лично в руки и не читать, а то по шапке получу.       Гарри замер. В носу закололо, когда он заметил знакомую крошечную подпись на пергаменте, заставившую его потянуться туда, дрожащей ладонью огладив помятую надпись. Его сердце сорвалось с привычного ритма, тяжело бухнуло где-то в груди. Он почувствовал, как тело пронзила странная дрожь, стало слишком жарко, слишком холодно. Он смотрел на конверт так, будто это был не листочек с буквами, а взведённый пистолет, готовый выстрелить ему в голову его же рукой. — Читай, — сказал Харпер мягче. Сам Эллиот вернулся к своему собственному письму, явно перечитанному множество раз. Потянулся рукой за печеньем, внимательно рассматривая лицо Поттера, но тот так и не отвёл взгляд. Громко хрустнуло тесто между зубами.       Гарри взял пергамент. Конверт был запечатан аккуратно, но угол чуть помят — было видно, что Харпер носил его в кармане несколько дней. Эллиот либо не решался дать ему письмо, либо побеспокоился о том, чтобы они были в одиночестве. Чтобы Гарри не было так стыдно за свои эмоции и самоощущение.       Пальцы дрожали, когда Гарри медленно разрывал бумагу. Казалось, словно бы это самый лучший подарок на день рождения, который ещё не наступил. Горло сжалось, дыхание сбилось. В голове вспыхнули тысячи мыслей:       «Что если его раскрыли? Что если кто-то каким-то образом добрался до него? Что если всё кончено?.. Он должен вернуться домой прямо сейчас?»       Он помотал головой и зажмурился до светлых пятен в черноте, до головной боли, что не хотела уходить. Волнение сдавило шейные позвонки, заставляя думать только об одном — об Андерсоне.       Текст, предназначенный для него был довольно-таки коротким, но являлся тем самым, единственным и неповторимым средством заземления. Чёткий почерк капитана Андерсона заставил глаза наполниться слезами — насколько он, оказалось, скучал. Они знали друг друга слишком близко, слишком долго, чтобы он не чувствовал себя потерянным в чувстве обречённости. После прочтения первой строчки, ему захотелось домой.

«Гарри, сынок.

Я пишу тебе коротко, потому что времени нет. У нас тут беспорядки в округе, но я не могу избавиться от чувства, что ты снова окажешься в самом центре. Береги себя. Я знаю любовь твоей задницы к приключениям, но в этот раз рядом не будет Рональда, чтобы поддержать тебя. Не будет и Гермионы, чтобы сделать тебе кофе, если ты снова засидишься допоздна.

Если будет тяжело, возвращайся. Это не твои проблемы — это проблемы чужого города, тех полицейских, которым плевать на безопасность собственных граждан. Но знай — я горжусь тобой за то, что ты делаешь. Даже если у тебя ничего не получится — ты всё равно моя гордость, гордость всего департамента. Всегда знай об этом.

Ты для меня не просто офицер под прикрытием. Ты — родной сын, которого родила моя жена — если бы она была — которого я воспитал с младенчества. Я слишком часто думаю о том дне, когда мы впервые встретились, и о том, как твоя мать глядела на меня, а после попросила следить за тобой, если твой отец будет хандрить по любому из поводов. Она бы хотела, чтобы ты держался.

Малфой интересовался тобой. Да-да, тот самый. Не знаю, зачем — вроде бы ваши отношения были… мягко говоря, непростыми, да и дрались вы не единожды. Но он спрашивал, как ты, жив ли ты. Я ответил, что ты выполняешь важную работу и жив, как никогда. Надеюсь, я не соврал ему и ты действительно в порядке.

Пиши, если сможешь. Я жду твоих слов. Эллиот в любом случае передаст мне письмо, так что не пытайся писать этим надоедливым шифром, на который у меня аллергия.

Не знаю, будут ли ещё письма или ты вернёшься домой, но с наступающим днём рождения, Гарри Поттер. Твой подарок будет ждать тебя по возвращению.

Капитан Андерсон

Твой отец»

      Гарри громко выдохнул, дочитав письмо и выронил листок на стол. Пальцы онемели, словно бы были лишь ржавым механизмом, от которого не было никакого толка. Он слышал собственный прерывистый вдох, вырванный из чужого — не его, — тела. Грудь сдавливали тиски, сердце билось слишком быстро. Зрение на секунду расплылось, края комнаты поплыли. Он плакал от того, насколько ему было тяжело.       «Домашний, тепличный мальчик, привыкший ко всему самому безопасному», — сказал бы ему Малфой и был бы прав… Ох, он успел забыть об этом павлиньем снобе. — Когда… Когда он прислал это? Я… Почему ты не показал мне этого, Харпер? — губы Поттера скривились, когда он сдерживал надоедливую дрожь, пронзающую каждую частичку его тела. Он был расстроен, потерян и не мог соображать о чём-то ещё, более важном, чем это. Харпер глядел на него с волчьей тоской, похожей на тоску хищника по дому и на его собственную. Гарри задался вопросом, написал ли Андерсон Эллиоту что-то такое, отчего тоска по дому, по Колумбусу, наполнила его до самых глубоких слоёв разума.       Харпер протянул руку, коснулся его плеча, неловко похлопав пару раз. Поттер громко сглотнул, чувствуя солёную слюну, полную слёз. Он хотел разрыдаться от переполнявшего его уныния, но сдержался, почти панически цепляясь мыслями за знакомую ладонь. Голос в глубине души говорил ему:       «Не оставляйте меня, прошу… Только не сейчас». — Эй, Поттер. Спокойно. Тут нет ничего плохого. Видишь? Это чистое письмо. Никаких шифров, никаких скрытых угроз. Всё честно. Тебя не раскрыли, ты в безопасности рядом со мной. — Я… — голос Гарри сорвался. — Я не могу… — он потерянно рассмеялся и посмотрел блестящими глазами из-под очков, почти так же пристально и всезнающе, как и тот странный беловолосый джентльмен из поезда. Удивительно, что он помнил о нём до сих пор — настолько тот казался ему далёким от жизненных привычек и забот. Настолько мужчина был для него тем самым интересным собеседником, который запомнился на всю жизнь. — Я не из-за шифра переживаю… Скучаю. Очень сильно. Устал ещё… Там хотя бы кто-то знакомый был, тогда как здесь только вы, да… странный Реддл, считающий меня своим близким другом. Раздражает.       Он попытался ухмыльнуться, но вышло жалко — дрожащие губы разъезжались, не желая зафиксироваться в одном положении. Поттер вцепился в край стола, будто тот мог удержать его от падения. Пальцы побелели от напряжения, и он даже услышал небольшой скрип дерева. Дыхание было рваным, горло сжималось тисками. Паника и тоска накрывали волной, заставляя думать лишь об одном — о том, как бы быстрее завершить этот неправильный детектив, с его неуравновешенными актёрами, и покончить со всем этим. Всё тело вибрировало от напряжения, пока он решался на то, чтобы уехать, бросив всё к чёртовой матери…       Прямо сейчас, не сказав никому ни слова.       Харпер наклонился ближе, задумчиво склонив голову к плечу. Его взгляд стал раздражённым, и он затряс Поттера еще сильнее, заставляя того безучастно вглядеться в расширенные от очередной затяжки зрачки. — Слушай меня. Смотри на меня. Всё нормально. Ты здесь, в Грейхилле. Никто не знает, кто ты. Том — просто псих. А это письмо — от человека, который за тебя горой. Он любит тебя, Джейсон. Слышишь? Он бы убил за тебя — он так мне и написал. И сейчас он, должно быть, хочет, чтобы ты вернулся и не подставлял свою жизнь опасности. Что ты решишь, зависит только от тебя. Только… не думай, что я сижу и ничего не делаю. Без такого сопляка справлялись, и дальше справимся.              Гарри закрыл глаза, и на несколько долгих секунд будто бы остался один на один с собственной грудью — там пульсировала только кровь, и прокуренный, ровный голос Харпера отдавался в растворённом настежь пространстве эхом. Отголосок звучал далеко, являясь предзнаменованием реальности, но не более. Дыхание постепенно выравнивалось, пульс замедлялся до едва уловимой надежды, смешанной с болью. Он посмотрел на письмо снова, и одинокие слова вроде «сынок» и «отец» вонзились в сердце, словно шпильки в кожу. Он не мог вспомнить, чтобы кто-то называл его так всерьез, кроме… родного отца почти десять лет назад. — Малфой… — выдохнул он сам себе, пытаясь перевести тему своих мыслей. — Даже он спрашивал, хотя меня не было чуть больше двух недель. — Значит, хороший ещё у тебя друг, — тихо сказал Харпер, с преувеличенным интересом возвращаясь к сладкой выпечке. На этот раз то был пирог. — Друг — это тоже память. Значит, ты не пустое место в его жизни.       В памяти всплыло бледное и надменное лицо Драко — лицо, которое Поттер знал слишком давно. С которым встретился даже раньше, чем с Роном и Гермионой, но помнил его иначе: Малфой всегда оставался отгородившимся чем-то от него, отшлифованным до идеального блеска геля в волосах. Он был явно «породистым» человеком — постоянный гость городской хроники. Сын мэра, аккуратно причёсанный, казался всегда опрятным, как будто носил выглаженную утюжком белую рубашку даже в самую дикую, безумную жару. Гарри же был другим: упрямым, худым от постоянного стресса и недоедания — тот самый вечный чужак в разных компаниях, и не пытавшийся проявить интерес к общению.       И всё же между ними жила какая-то липкая, тёмная химия, которая не отпускала. Он успел подзабыть о том, как они вместе ездили за очередными покупками в «Barneys New York» только потому, что у Малфоя закончились рубашки на выход. Это было самое безумное путешествие, которое у него было…       Он помнил то безумно жаркое лето начала семидесятых, когда мир вокруг гудел и жадно глотал новости из Вашингтона, по радио звучали тревожные заголовки, которые взрослые обсуждали шепотом, — тогда Гарри и Драко было по семнадцать. До этого он был всего лишь мальчишкой, которому чудом позволили сдать экзамены экстерном и поступить в полицейскую академию благодаря его непревзойдённым знаниям как практики, так и теории. Было приятно знать, что его, едва перешагнувшего порог шестнадцатилетия, взяли на работу в родной департамент.       Сорванец без диплома, живший в дешёвом мотеле на окраине Колумбуса, где по ночам сквозь тонкие стены доносились голоса, звуки гитары и записи Creedence Clearwater Revival. Сорок минут автобусом до центра, и казалось, будто он всё ещё в школе — только вместо тетрадей носил пистолет в кобуре и слушал, как инструкторы орут на него за ошибки. Это давало ему ощущение взрослости, но юношеская ломка и неустроенность никуда не делись.       В те годы улицы пахли бензином и пыльным асфальтом, прохожие говорили о росте цен и пустых полках в магазинах — отголоски нефтяного кризиса всё ещё висели в воздухе осадком.       Он помнил, как они сидели на холодной каменной ограде школьного двора в тени старого клёна, вдали от посторонних глаз. Ночь подкрадывалась, по двору — словно повторяя сегодняшнюю, но уже не с ним — доносились редкие шумы, где-то гудел транзисторный приёмник с хриплым голосом диктора и аккордами тогда ещё новых, неформатных групп.       Драко протянул ему сигарету. Свет фонаря очерчивал его профиль — высокий, тонкий, с волной волос, отбрасывающей тень на лоб. Гарри помнил, как дрожали его пальцы, словно не от табака, а от чего-то другого — от той невысказанной, странной слабости, что происходила между ними. Потому что Драко понимал, принимал его, как никто другой.       Малфой держал сигарету так, будто это был не дешевый «Winston», а изысканная деталь к белому костюму, который он мог бы надеть на очередной бал. Лёгкий запах мятного лосьона смешивался с табаком и липким воздухом. Его пальцы дрожали с каждой секундой сильнее, когда он протягивал Гарри сигарету обратно. Рубашка растрепалась и сидела на нём так же небрежно, как и на Поттере. Только в такие моменты Драко был самим собой. Гарри тогда почувствовал, что видел в нём не избалованного сынка мэра, а живого, чужого и опасно близкого человека. Он почти не помнил, как вульгарная брань друг на друга сменилась перебрасыванием пачек сигарет.       Когда Драко взял сигарету, их пальцы на секунду соприкоснулись. В этом было что-то большее, чем обычный жест. Губы Малфоя на мгновение напряглись в полушутливой усмешке, лицо стало почти детским, и в этой ребяческой мягкости было что-то опасно притягательное. — Ты хоть понимаешь, что это глупо? — буркнул Драко, пытаясь смягчить вопрос интонацией, но в голосе плескалась настоящая тревога. — Всё между нами глупо, — ответил Гарри и глубоко затянулся, будто пряча в дыму свою растерянность.       Они не давали своим ощущениям имен. Им не требовалось и слова, им хватало прикосновений, длинных пауз и намёков на притяжение. Они научились говорить друг с другом иначе: взглядом, тем, как Драко передавал сигарету, как наклонял голову, когда слушал, как Гарри рассказывал смешной, неуместный анекдот про сержанта с участка. Смеялись тихо, будто боялись привлечь внимание взрослых и собственных страхов. Скрывались холодной каменной ограде школьного двора в тени старого клёна, вдали от посторонних глаз.       Гарри помнил вкус сигареты, её запах — он остался в памяти как смесь табака и сладкой губной помады, которой, казалось, у Драко никогда не водилось. Помнил, как их колени случайно соприкасались: то не было дерзким движением, скорее робким признанием: «Я рядом». И смутное, почти неосознаваемое желание, чтобы этот момент длился вечно. Тогда, в семнадцать, школьный задний двор казался им временным укрытием — местом, где можно позволить себе быть уязвимым, где можно забыть о социальных масках и о том, кем их назначили быть.       После той ночи было ещё несколько подобных: прогулки вдоль железнодорожных путей, когда поезда тянулись в огнях, шорохи в пустых парках и разговоры до рассвета — разговоры о книгах, о том, что им снилось, о мелочах, которые делали жизнь терпимой. Малфой рассказывал о приходящих письмах из мэрии, о светских приёмах, о том, как его просили «вести себя подобающе», хотя он не мог. Не хотел быть «лживой сукой, у которой всё всегда хорошо». Гарри же говорил о холодных операциях, о патрулях, о запахе пороха, дрожащем в утреннем воздухе. Они слушали друг друга — без осуждения, без лишних слов. Был в их общении и трепет, и шалость, и трогательная нежность, которой никто из них тогда не придавал внимания. Они были и были. Это всё, что имело для них обоих значение.       Иногда они почти касались губами — не совсем поцелуи, скорее проверка границы, которую можно было перейти. Гарри помнил, как однажды Драко прильнул к нему, и мир вокруг замер от напряжения: сердце горело, ладони были влажными. И в тот миг стало ясно, что между ними есть нечто, что нельзя объяснить только дружбой или враждой. Это было как тёплая рана — болезненная и притягательная одновременно. Им обоим стало неловко. Он помнил, как резко они отстранились, как попрощались и ушли в разные стороны, не оборачиваясь. Хотя он соврал: Гарри обернулся однажды, заметив такой же тоскливый взгляд, направленный на его спину.       Но подростковая жизнь жестока своей практичностью. Вдруг наступала необходимость выбирать сторону: общественный статус, ожидания родителей Драко, стереотипы о мужской дружбе. Малфой всё чаще возвращался в свой мир белых рубашек, а Гарри — к сумкам со своими вещами, в тёмные коридоры полицейского департамента. И тогда, как умирающий костёр, их разговоры становились реже, а прикосновения — осторожнее. Почти пропадали под гнётом ответственности и страхов. Отчуждения, что плавило воздух между ними не хуже громких криков и очередных потасовок.       Четыре года спустя — в семьдесят четвёртом, когда Гарри исполнился двадцать один, всё ещё жил в памяти тёплым калейдоскопом. Мир изменился: новости из Вашингтона разрывали эфир, взрослые в городке говорили о прогнозах и отсутствии бензина; и в этом новом шуме старые тайны вдруг казались ещё хрупче. Письмо, что он держал в руках сейчас, прорывало ту тонкую плёнку времени: имя «Малфой» на бумаге — как старый шрам, который неожиданно напомнил о себе пульсацией, покраснением — он, оказывается, до сих пор не зажил — до сих пор розовый, болезненно опухший. Лживый.       Том, впервые за несколько часов, не вспоминался вовсе.       Он сложил письмо, аккуратно вернул в конверт, будто прятал драгоценность — не потому, что боялся, а потому, что хотел сохранить мысли у самого сердца. В груди что-то сжалось: тот мальчик с каменной ограды, с сигаретой между пальцами, с лёгкой усмешкой — был одновременно близким и чужим. Гарри понимал: тот прощальный мир подросткового нетерпения оказался далеко позади, но отголоски его всё ещё жили в нём — как память о том времени, когда можно было быть собой, пусть и в полусогнутой тени на заднем школьном дворе.       Он втянул воздух носом, и бумага в его руках чуть зашуршала. За окнами Грейхилла приближалась по-настоящему глубокая ночь; в разговорах соседей слышались привычные заботы о завтрашнем дне. Поттер глубоко вдохнул и, не отводя взгляда от конверта, почувствовал, как от воспоминаний на губах расползается тёплая ухмылка. Приятный жар пронзил грудь, расползаясь по телу мурашками. Он даже не вздрогнул, когда понял, что Харпер всё ещё смотрел на него… Видел прозрачные слёзы в блестящих глазах. — Это всё от терпкого запаха вашего алкоголя, сэр. — Я так и подумал, не волнуйся.              Они ещё долго сидели молча, каждый гонял по кругу собственные мысли, скорее всего, связанные с одним и тем же — Колумбус, Андерсон, «Неназываемый». Те то возникали, то вязли в голове, оставляя лишь гул. За окнами окончательно гас свет, тени сделались глубже, чернее. Соседские разговоры стихли, и кухня погрузилась в странную пустоту, словно город взял на себя ответственность быть тихим, выпуская охотливых до пропитания волков. Комендантский час поглотил всё вокруг, превращая улицы в тихую агонию вечера. Многие боялись, прятались, подобно мышам под полом, — а вдруг сегодня произойдёт очередное убийство? Где-то проехал старый «Форд», оглушительно рявкнув выхлопом, и вновь повисла липкая тишина. Вечер окончательно погас, открывая волю хищникам. На часах пробило два часа ночи.       Харпер наконец встал, отодвинул стул так, что дерево проскрипело по полу. Он прошёлся вглубь кухни, по-хозяйски зажёг конфорку; пламя вспыхнуло резкой синевой, и старик ухмыльнулся, глядя на Гарри, встрепенувшегося от меланхолии, приходящей прибоем желанного сна. Он поставил на газ чайник с отстоявшейся водой, вылитой из банки. — Ешь хотя бы. Я ради этого полгорода прошёл и круг сделал, чтобы сюда вернуться. Прогулка оказалась не очень — ничего подозрительного не случилось, — отчётом пробасил мужчина и громко выдохнул. — Хочешь ещё сигарету? — Спасибо, — едва слышно сказал Гарри, пододвигая к себе тарелку с жареной курицей, слегка поморщившись — она была слишком уж жирной. Желудок протестующе завыл, потребовав нормальной пищи. — У меня есть с собой сигареты, не волнуйтесь. —… И запомни: Том может быть сильным, может казаться чертовски умным, но он в первую очередь запутавшийся подросток, у которого за спиной никого нет. А у тебя есть люди, что за тебя горой. Не забывай, — снова завёл остервенелую тему Эллиот, но тут же затих, заметив, как скисло лицо Поттера.       Гарри кивнул, но внутри это не принесло облегчения. Лёд от недавних мыслей и страхов лишь слегка подтаял, оставив холодный след в груди. И правда, у него есть люди, много людей, которые… ни хрена не знали о том, что́ же творилось у него в голове. Он хмыкнул, отломил кусок куриной ножки и принялся осторожно есть принесённую еду. Он жевал курицу без аппетита, ощущая, как запах масла и мяса вплетается в густой воздух кухни. Он громко сглотнул. На вкус было вроде бы ничего.       За окном мир оставался неподвижным: жара висела над городом густым и тяжёлым воздухом, который явно никуда не собирался уходить, даже с наступлением темноты. В такие вечера, когда жара неумолимо держала городок в своих ладонях, мир опускался в сонную полутень: лишь только фонари вырезали на асфальте тусклые кружки света. Где-то гудел трансформатор на столбе, от него веяло жжёной изоляцией; в траве шуршали кузнечики. Этот однообразный фон входил в слух молитвой и в то же время — напоминанием о времени, которое всё равно не шло вперёд, будучи намеренно остановленным в одном пространстве. Как телевизор, на котором нажали кнопку «Stop».       Гарри устало сидел на кухне, боясь лечь от усталости даже на пыльный пол: тут же уснёт, забыв про гостя. Перед ним — простая деревянная столешница с минимумом узоров, с кругами от чашек да с крошками печенья. Харпер был весь помятый — они вдвоём посмотрели телевизор, включили даже радио, да так, чтобы было потише — не решались нарушить тишину между ними, которая отдавала почтением к миру другого. Эллиот тянулся за очередной затяжкой новеньких «Lucky Strike» и молча выпускал дым в высокое окно, стоя рядом с газовой плитой. Радио в гостиной тихо бормотало новости про Уотергейт, ведущий говорил об обвинениях и расследованиях так, будто эти крупные слова касались людей в городке не напрямую, а через какое-то далёкое, непреодолимое стекло. Гарри думал о том, как его жизнь разделилась на две плоскости: одна — глобальная, где вершились политические судьбы; другая — приземлённая, где умирают и оживают люди по соседству, где чья-то мать забывает выключить плиту, а чей-то сын не вернулся с очередной ночной смены.       Харпер молчал дольше обычного. Он стоял, чуть ссутулившись, и казалось, что вечерний свет вырезал линии на его лице, делая морщины глубокими, архитектурно-архаичными. Гарри наблюдал за ним, не прерываясь даже на еду — слизывал сок с пальцев, почему-то наслаждаясь принесённой ему едой, хотя та не была даже подогрета. — Ты не спрашивал… — вдруг сказал Харпер, не глядя в сторону Поттера. — Почему я один здесь живу. Почему никто из семьи не приезжает, и… есть ли у меня вообще семья.       Вопрос прозвучал без упрёка — у каждого здесь свои тайны, поэтому вмешиваться в них подобно греху. Скорее так, будто он сам пытался найти ответ, кряхтя и перетряхивая воспоминания пыльных шестерёнок, которые нехотя вертелись. А могла и фигурировать его боязнь на реакцию или молчание самого Гарри.       Гарри повернулся всем корпусом, но ничего не сказал; слова о семье и потерях всегда ложились тяжело. Он знал, как это — потерять опору во всём, но найти другую в тех, кто рядом. Он просто надеялся, что у Харпера были такие люди. Они были научены держаться сами за себя, гасить в себе порывы жалости и ярости к людям, которые не были достойны этого. В этом и проявлялось служение в правоохранительных органах. — У меня был сын, — едва ли слышно продолжил Эллиот. Его голос был низким, хриплым, но ровным, словно каждое слово он вымерял по шагам. — Билли. Родился в сорок четвёртом пятого октября. Маленький сорванец был в детстве — вечно с бейсбольной битой и мячом бегал по двору, норовясь поразбивать окна соседей. Я тогда думал: ну ладно, пусть. Пусть шалит — пока жив и здоров. Может даже оплатил бы я ему место в спортивном колледже…       Он ударил пальцем по сигарете: пеплом разлетелись воспоминания по полу. Гарри было всё равно. По его восприятию пробежалась мелкая трещинка. — Пошёл в армию в шестьдесят втором, хотя ему было едва восемнадцать исполнилось. Говорил: «Пап, я буду героем, как ты». Я сначала хотел вытащить его оттуда — выпросить отсрочку, хоть что-нибудь… А он сказал, мол, обязан. Обязан ради безопасности. Что он за человек такой, раз сидит дома, пока его друзья и товарищи на передовой. И ушёл… Как будто это было его предназначение.       Гарри слушал и думал, что в этих словах — больше, чем личная история; это был маленький фрагмент общей боли страны тех лет, когда молодые ребята шли на войну, потому что казалось, что другого пути нет. Харпер продолжал, и в его голосе слышалась усталость, не поддающаяся описанию. Гарри передёрнуло — он впервые слышал ломкое отчаяние в голосе у такого человека, как… Харпер. — В шестьдесят седьмом его отправили во Вьетнам. Сразу там и погиб. Сказали — пуля в голову во время обстрела. Как-то всё быстро, молниеносно… Я до сих пор вижу его во сне: лежит в грязи, мокрый, и как будто зовёт меня. Иногда я просыпаюсь с ощущением, что мог бы вернуться и спасти его… хотя бы быть рядом в последние моменты. Но не могу понять, что же всё-таки больнее — знать, что твой ребёнок погиб в одиночестве или видеть это своими глазами.       Гарри почти физически ощутил, как сжималась грудная клетка. В животе крепко сжало кишки и он почти что выплевал кусочек курицы, что так и остался непрожеванным. Стало тошнить. Такие разговоры — не о фактах, не о делах, а о глубинах, куда не спускались офицеры и не записывали в протоколах. Харпер говорил не для оттачивания улик, а чтобы вынуть из себя груз, который давил десятилетием. — Я думал, что понянчусь с внуками, что увижу, как жена моего сына дождётся его, но… ни жены, ни детей у него так и не было… В то время я и Андерсон служили вместе, — продолжил Харпер тише. — Мы собирались ехать вместе. Но у него случилась эта чёртова пневмония — лёгкие свалило, и его оставили. А я поехал… Думаешь, я не винил его за это? Думаешь, мне не хотелось раздернуть его на части за то, что он оставил меня одного, когда я видел труп своего сына, с перемолотым в труху мозгом?! Но потом понял — это не про Андерсона. Это про то, что жизнь варит людей в своём котле, и кому-то не дано вернуться… Я сбежал от него потом. От службы сбежал. Не мог выносить мысли, что мой сын больше никогда не вернётся домой.       Гарри молча кивал, вспоминая Андерсона — ровного, не бросающего слов на ветер, человека, что вдруг стал для него отцом, когда отец реальный оставил его одного в раннем детстве. Письмо от капитана, которое он держал сегодня на столе, — оно было ликорисом, но не таким уж и ядовитым: в нём чувствовалась забота, предостережение. Возможно, не хотел, чтобы Гарри напоминал Харперу о Билли, которого тот потерял. Так редко в этом мареве дел он встречал настоящее тепло. Зато он теперь понял, почему Харпер так отреагировал в их первую встречу.       «Не лезь на рожон. Целее будешь». — Ты думаешь, я винил Андерсона, раз сбежал из Колумбуса? — мягко спросил Харпер, отвернувшись в окну. На одно мгновение Гарри понял, что у него блестели глаза. — Нет, — ответил Гарри честно. — Вы этого не говорили… Да и не думаю, что за довольно продолжительное время, вы… — Время нихуя не лечит. — Перебил его Эллиот и снова затянулся. — Верно. Я не виню. Но иногда я чувствую себя посмешищем жизни. Кто-то остаётся, кто-то уходит. И никакой справедливости. — Харпер с раздражением затушил сигарету о стол, оставив след на дереве, и допил остатки чая в стакане. Чайник начал потихоньку закипать. — Вернулся без сына — ну что за посмешище… Хоронить собственных детей всегда отвратительно, — добавил он и замолчал.       Слова упали тяжёлыми камнями на пол, проломив Гарри череп. Он вздрогнул, хотел было добавить, что и в детском возрасте терять обоих родителей — это очень страшно, но не стал. У них обоих были травмы, и он попросту не хотел ворошить их ещё сильнее, ещё глубже, почти до безумия неправильно.       В комнате стало ещё тише: даже радиопередача как будто прижалась к стене и замолкла, не желая отвлекать их от разговора. Гарри сжал пальцы в кулак, не зная, что можно сказать человеку, который потерял ребёнка. «Соболезную» звучало как банальность; «Я понимаю» — ложью, потому что он понимал другие потери. Он сам был брошен и потому знал цену слов, которые слишком часто не соответствуют тому, что чувствуется внутри. — Вот почему Уильям держится за тебя, — тихо, почти незлобиво, прошептал Харпер внезапно. Поттеру стало тепло от такого тона. — Видит в тебе того, кого не сумел уберечь — меня. Я и сам иногда вижу в тебе своего Билли. Вы оба упрямы, вы оба делаете глупости без оглядки. Иногда это ведёт к краткой славе, иногда — к моргу. Задумайся об этом. Я уже понял, что вытаскивать тебя из этого города будет чертовски трудно, поэтому даже не желаю пытаться. С тобой здесь весело.       Гарри отвёл взгляд. Его сердце забилось быстрее; в такие моменты он ощущал себя тонкой ниткой, на которую нанизаны чужие надежды и страхи. Он никогда не хотел быть чьей-то надеждой — слишком часто она тянула вниз. Но он мог признаться, что было чертовски тепло и хорошо. Одиночество убивало, но он не хотел быть убитым им ещё глубже.       Харпер вдруг сменил тему, словно испугавшись топтать старые раны — что свои, что Поттера. — Но забудем о прошлом, — сказал он, и голос стал ровнее. Он пришёл в себя, стал таким же, каким и был до этого — собранным, гордым. — Тут у нас хватает проблем. И знаешь, кто меня тревожит больше всего сейчас? — Кто? — Гарри поднял голову, в нём проснулся профессиональный интерес, а с ним вновь пришло напряжение. Раз Эллиот хочет сменить тему, пусть будет так. — Нотт, — произнёс Харпер, и в его усмешке слышалось зло, смешанное с усталой тревогой. Гарри хотел было напомнить, что они не так давно это обсуждали — этот странный человек не мог оказаться убийцей. — Снова напал на кого-то со своими теориями заговора. Многие боятся, что он и есть убийца — его уже привлекали к ответственности, но… нашли только подвал с кучей припасов. Жалко парня. Он смотрит так, будто знает, что однажды ему всё вернут. Он может и убить тебя, если решит, что это справедливо… точнее, мог бы попытаться это сделать, если бы не твои навыки рукопашной борьбы. Али ты всё забыл? — Нет, не забыл конечно же! Вы думаете, что он может быть, в теории, быть таким же поклонником «Неназываемого», как и Томми? — осторожно спросил Гарри, перебирая в голове уже известные факты. «Неназываемый» — местное прозвище того, кто мучил город, оставляя после себя изуродованные тела и страх, который постепенно превращался в легенду. Поттер надеялся, что пока он в этом городе, ему не придётся снова видеть изуродованные трупы в местных газетах. — А кто ещё? — Харпер криво усмехнулся. — Томми — да, мерзавец редкостный, но убивать? Его тошнит при виде крови, ты знал? Потому он всегда в перчатках и марле на голове. У него своя боль, да, и мать у него была та ещё… Наверняка тоже старая травма. Но убивать… не думаю. Нотт же мог бы. В теории, — Харпер усмехнулся и выключил, наконец, чайник. — Этот тип — кладезь паранойи и стычек с соседями и маргиналами.       Гарри слушал, но держался в стороне от быстрых выводов. В полиции учили выстраивать гипотезы, но не торопиться с обвинениями; но и жить в постоянном сомнении было тяжело. Он понимал: требовался метод, а не догадки. — Ты его недооцениваешь… — сказал он осторожно. — Да брось, — махнул Харпер рукой. — Тот парень психоват, спору нет. Но убивать… не его это. У Тома своя тьма. У Нотта другая. Надо смотреть шире, чем один человек. Я склоняюсь больше к тому, что это приезжий. Потому что я знаю почти всех здесь достаточно хорошо, понимаешь?       Он пододвинул к Гарри бокал с тёмной жидкостью, — запахло кофе, — предлагая спутника для мысли. Гарри сделал глоток — горячая жидкость жгла горло, а запах дрожал, уходя в лёгкие. — Расскажи, где вы гуляли, — сказал Харпер, снова возвращая разговор в практическую плоскость. — Как гуляли? И вообще, понравилось ли тебе? Мне кажется, что Томми тот ещё скучный человек…       Гарри вздохнул и начал пересказывать: прогулки по улицам, бар, где они встретили Нотта и Терри, церковь и мясокомбинат, автокинотеатр, где они рассуждали о фильме, а дальше — парк. Каждое место звучало как штрих в картине ночи, где все мелочи важны: кто светил фонариком, кто смотрел в сторону, чей голос дрожал. Харпер то и дело перебивал, задавая короткие вопросы, вытягивая важное, словно из полотна, вырезая линии.       Они медленно пили, и слова с каждой минутой шли легче, будто кофеин размягчал корку тяжёлых мыслей. Но когда бутылка опустела, и стол зашумел от крошек и пустых стаканов, между ними повисло какое-то напряжение. Гарри думал о делах, которые не давали ему покоя: убийства, «Неназываемый», загадочные татуировки, высеченные на плоти, и числа. Ночь давала пространство для тревоги, и чем тише было вокруг, тем громче звучали внутренние голоса. — Ты собираешься спать? — хрипло спросил его Харпер, перебивая важность мыслей. — Не думаю, что вообще усну после наших.       Они переглянулись. На миг воздух стал мягче, не таким тяжёлым; будто вечер позволил им забыть, что за дверью — ночь с её клейкими тенями и тревогами.       Внезапно раздался короткий, резкий стук в дверь. Не робкий, не случайный — уверенный, будто гость знал, что за дверью никто ещё не спал. Гарри машинально подумал про Уилтона, но замер: в прошлый раз всё начиналось именно так. Реддл. Мог ли он вновь оказаться здесь? Возникнуть на пороге беспокойным призраком, не знающий покоя? Тишина в груди ответила пустотой. Одно движение рукой, лёгкое нажатие на ручку — и сомнение решится.       Харпер вздрогнул рядом и сощурился, пригубив напиток — то ли чай, то ли кофе; Гарри уже не помнил, что именно они делили в прошлую встречу. Стук повторился. Уверенным, настойчивым вызовом. — Уилтон. — Томми. Оба переглянулись, почти синхронно закатывая глаза — в этом жесте было странное сходство, раздражающее и смешное одновременно. — Один ноль, в пользу… А это мы уже после узнаем. Плевать кто победит, — проворчал Харпер, в голосе ворчливая усталость, но под ней пряталась натянутая, готовая пружина. Старик встал, и его голый локоть дрожал, будто струна, готовая сорваться.       Гарри поднялся тоже. Тело налилось тяжестью от бессонницы и дешёвого кофе, но выученный рефлекс мгновенно вернул резкость: взгляд сузился, оценивая угрозу; мускулы натянулись стальной проволокой. Он подошёл к двери, и пальцы на ощупь нашли привычный холод ключа; как старый рефлекс — держать руку на кобуре — напомнил ему о том, что подготовка иногда важнее адреналина. Кобуры не было, а ключ висел в скважине, заботливо скрывая чужие, навязчивые взгляды.       Стук повторился, и на этот раз сквозь дерево прорезался голос. Болезненно знакомый. — Джей, — прозвучало с той стороны, и время застыло. — Откроешь?       Том. Его голос был чуть хрипловат, словно после сна, с фальшивым спокойствием и едва заметной, детской беспокойностью. Голос мальчишки, чья предыстория — приют, детство с травмами, да странные ритуалы, помогающие окончательно не свихнуться.       Гарри на одно мгновение сомкнул глаза, чтобы не затеряться в странной панике. Вспышка воспоминаний — кошмары, сломанные рёбра, чужой шёпот — сгустились под рёбрами неприятным комком. Он до пятен, застилающими взор, потёр болезненно опухшие веки, надавливая на глазные яблоки пальцами. Головная боль стала далёкой, звёздной пылью в ночи. Глубокий вдох. Несколько привычных щелчков — и дверь распахнулась.       Реддл стоял на пороге, именно таким, каким Гарри его запомнил: сухощавый, но жилистый; лицо бледное, а глаза яркие; руки в пятнах грязи от работы, но одежда всегда опрятная, намного чище, чем Гарри привык видеть на работниках мясокомбината.       Его улыбка была лёгкой, почти неестественной: как будто он вернулся не из глубины ночи, а с обычной вечерней прогулки. Губы тянулись мягко, но в этом не было радости — лишь обманчивое тепло, опасное своей естественностью. Глаза оставались тусклыми, но сама улыбка — слишком тёплой. И именно поэтому — жуткой.       Гарри напрягся. Профессионализм офицера взял верх: дыхание выровнялось, внимание обострилось. Но вместе с холодной расчётливостью поднялось что-то иное — странная жалость, почти нежность. Том в этом мгновении был чудовищем и ребёнком одновременно, угрозой и тем, кого хотелось защитить. Он шагнул в сторону, пропуская Реддла внутрь. В кухне запах дыма и жареного сплёлся с новой нотой — тонкой, но ощутимой: лёгким ароматом парфюма, а так же лесной свежести. Гарри слушал каждое движение, следил за каждым жестом. Но глаза… там оставалась искра, не поддающаяся подделке.       Марволо поднял руку и неторопливо пригладил прядь у виска. Его голос разлился мягко, бархатом, скрывающим острую сталь: — Привет, Джей. Здравствуйте, мистер Харпер. Как поживаете? Простите за очередной поздний визит, я увидел свет в окне, вот и… решил заглянуть.       Кухня ожила звуками: позвякивание тарелки, скрип стула, приглушённое радио из гостиной, стрёкот цикад за окном. Всё наполняло воздух напряжением, готовым сорваться. Харпер сидел, сжимая стакан так крепко, что тот готов был треснуть в руке. Гарри слушал внутренний метроном — сердце било, готовое к прыжку. А Том всё стоял, улыбаясь, как будто ничего страшного и не случилось. Улыбка, в которую хотелось поверить; что оправдывала шрамы, нанесённые кем-то другим.       И на этом — тишина превысила слово, и дверь за ними закрылась, будто отметив конец одной ночи и начало другой, более тёмной главы.