За масками

      Слёзы, высохшие на щеках, неприятно стягивали кожу. Гарри нехотя открыл глаза. Глазницы пульсировали изнутри, отдаваясь в желудке тошнотворной волной. В такие моменты он вспоминал отца — тот мучился от похмелья на утро. Он недовольно приложил руку к животу и почувствовал неприятное бурление, будто внутри просыпался вулкан. Голод. Рот наполнился слюной. Он вспомнил, что внутри холодильника, на верхней полке, лежал недоеденный омлет с жареной курицей.       Удар в висок. Хриплый смех. Воспоминания пропали снова, оставив после себя незримую стену отчуждения.       Он дёрнулся и тихо застонал. Перевернулся на бок, уставился на тёмную стену… её здесь не должно быть. За эти недели он привык к небольшому столику справа возле стены, к тумбе, стоящей рядом с кроватью. Она держала в своих объятиях белую лампу с пожухлыми жёлтыми цветами, и оранжевой лампочкой, светящей светом двух солнц. Он даже мог вспомнить, как несколько раз латал изолентой подогнутый шнур, чтобы тот хорошо подключался к сети. Как жаловался Харперу на неработающую технику, а тот давал советы, мол, «ударь пару-тройку раз, и заработает».       Но здесь этого не было.       Была лишь тёмная стена с дырами, сквозь которые виднелась кирпичная кладка. Он видел это так отчётливо, будто вокруг расцветал день. В груди потяжелело и Гарри попытался сделать глубокий вдох. Не смог. Вспышка хриплого говора, боль в голове — всё напоминало ему о том, что он потерял… -… Но я ничего не терял.       Он прищурился, сжав челюсть. Он не должен был ничего видеть: всё вокруг искрилось лёгким налётом света, отдающим свои тени из-под потолка. Дырки в бетоне давали ему понять, что снаружи день — слишком яркие лучики света, в которых кружились, танцуя, миллионы частиц пыли. Очки были на нём. Гарри не помнил, как надел их, не помнил и прочитанную книгу или газету перед сном. Он ничего не помнил. Лишь на миг плеча будто коснулись чьи-то ледяные пальцы и тут же отпустили, боясь обжечься об живую плоть, что ничего не помнила. Но то не были прикосновения матери или отца, — от них всегда шла лишь боль.       Он сменил позу. Кровать под ним заскрипела, оголила тонкую простынь и несколько выпирающих пружин, оставляющих на боку и спине синяки.       Гарри провёл ладонями по лицу, убирая паутинку сна. Она кутала его в лживое тёплое одеяло небытия, давая понять, что это не его место и время. Ему должно было быть спокойно, — ведь он находился дома. Поттер хотел ощутить внутри себя привычную меланхолию, пока несколько часов лежал без движения, предаваясь грёзам. Но и этого не было. Неприятный запах забирал у него всё. Он забыл убрать курицу в морозильник, а та начала гнить, пожираемая опарышами и мухами? Он постучал себя по груди, пытаясь выбить вонь и появившееся чувство тошноты. Он глубоко вздохнул и обмяк. Так пахло в морге.       Он умер?       Поттер решительно перевернулся на другой бок — это не было его квартирой. Он вопросительно приподнял брови и тихо хмыкнул. Он никогда бы не жил в настолько запущенном помещении, полным мусора и странных пятен на полу. На них садились насекомые; всё ещё свежие лужи чего-то тёмного поблескивали от света лампы, стоящей в углу. Провод тянулся куда-то под потолок. Удлинитель висел рядом: старый, с одной сгоревшей розеткой. Небольшой вентилятор разгонял духоту по комнате. Ему казалось, что он умрёт то ли от жара, то ли от холода, — окон в помещении не было, а оттого и узнать время суток не представлялось возможным. Раньше он засыпал под гудение холодильника. Теперь — только скрип лопастей и капли конденсата, стекающие на пол. Те смешивались с красным, вплетаясь в рутину мира красками.       Он затаился. Стоило пружинам пискнуть — и кто-то поймёт, что он не спит.              Спустя пару минут бесконтрольного страха, пронёсшегося по внутренностям, он сумел вздохнуть. Почему-то всё молчало. Он не слышал ни звуков, ни стекающих на пол капель крови — всё было смертельно тихим. В морге нет звуков, лишь завывание сквозняков и ужасный запах конца жизни. Он впился в рот ладонями. Прикрыл глаза и снова вздохнул. Это не было внезапно изменившей свой внешний вид квартирой. Да и моргом, впрочем, не было. Помещение вообще не являлось домом, потому что запах старья и металла перекрывал другой. Место казалось ему комнатой мясокомбината, спрятанной от людских глаз. Он представил, как сюда заносили непригодные для готовки колбас туши, оставляли и… забывали. Как забыли и о Гарри. — Не забывайте меня… — он впился в рот до скрежета ногтей об зубную эмаль и зажмурился. Нос кололо, по щекам текли слёзы. — Я не хочу быть один.       Когда-то, капитан Андерсон сказал ему, что нужно проговаривать свои страхи вслух, чтобы понять, какие они жалкие и непригодные для жизни офицера.       Он громко сглотнул — звук неспешно оцарапал глотку.       На периферии сознания шаталась нетрезвая мысль, которой нужен был упор на стабильность. Он приподнялся на локтях. Сердце билось, как моторчик, что не останавливается даже во время апокалипсиса из подзабытых книжек. Оно болело, пульсировало в центре грудины и Гарри не нашёл занятия лучше, чем прижаться туда ладонью, слушая пульс. Он совсем не успокаивал, продолжая наслаивать страх и панику до крайностей.       Вчерашний вечер был поддёрнут дымкой неизвестности. Его словно вычеркнули чёрным маркером, оставили без внимания, оставили одного погибать в одиночестве. Он не мог вспомнить ни время, когда он лёг спать, ни жалкую попытку добраться до дома после явно трезвого вечера. Даже неизвестный, принёсший его сюда, был загадкой.       Гарри не удалось побывать в следственном изоляторе Грейхилла, но спустя минуты, проведённые наедине, ему казалось, что это именно он. Без права на досрочное освобождение, за нарушение каких-то неочевидных правил его отправили сюда. Возможно даже поняли, что он пытается вмешаться во внутренние дела города. Но сердце не слушало — продолжало свою работу, не смея успокаивать галоп. — Я в безопасности, — повторил он, и внутренний голос подтвердил.       Он медленно опустил ноги на ледяной, бетонный пол. Обувь стояла рядом, сверкающая странными брызгами чего-то красно-чёрного, блестящего. Красивого. Гарри не обратил на это внимания, разглядывая белую подошву кроссовок. Сознание делилось на «после», не желая показывать ему моменты «до». Но, впрочем, он привык к этому за годы службы — амнезия не раз и не два преследовала его.       Секунды понадобились ему, чтобы натянуть на ледяную стопу кроссовок. Он привык быть холодным, но Андерсон всегда говорил ему, что это из-за постоянного стресса. Он не понимал, почему стресса было так много в его жизни. Он отрицал. Могло ли быть это правдой? В этом холоде не было ничего нормального, кроме очередного доказательства его неправильности. Как Гарри ещё не уволили за поведение и подзабытый отчёт у психиатра, который раз за разом портил ему медицинскую книжку, он не знал. Но продолжал работать с должным усердием, которое было нужно департаменту.       Он поднялся, попытался осмотреться. Может, что-то подскажет ему, что было вчера? Или позавчера. Дни, недели назад, пока он провалялся в импровизированной коме, без желания узреть солнечный свет.       Лампа беспокойно моргала в углу. Сквозняк холодил и так замёрзшие ноги, пока вверху было нестерпимо жарко. Он не мог понять, находится ли он в подвале или в древней тюремной камере. Задать вопросы было некому, а оттого ему приходилось молча наблюдать за подсохшим лужами, отражающими свет.       Он споткнулся обо чью-то ногу, тихо извинился и продолжил осматриваться. Стены и впрямь были полуразрушенными, оголяющими внутренности — кирпичная кладка. Потолок и пол были просто залиты бетоном, словно бы хозяин не желал даже думать о капле уюта и тепла, что давали деревянные доски. Звякнула цепь.       Гарри совсем не помнил, как попал сюда. Что произошло, раз он так вляпался. Он посмотрел на того, об кого споткнулся, и не узнал его лица. Точнее лица не было вовсе. Лишь пустая оболочка, которую Гарри, как бы не старался, не мог разглядеть, хотя очки были на нём. Он тяжело вздохнул, провёл ладонью по потному лицу. На языке ощущалась горечь, в грудине небрежным отзвуком отбивался похоронный марш. Он горячил кожу, даруя такие ненужные сейчас воспоминания. Гарри отмахнулся от них и помотал головой — Извините… Вы не знаете, что это за место?       Ответа не было. Наверное, пьяница.       Он сделал шаг назад, но споткнулся о цепь и едва ли не полетел назад, опрокинув на пол и лампу, и удлинитель. Лампочка на миг зажглась отвратительным, яростно-жёлтым солнцем и погасла, напоследок окропив всё заревом перед заходом солнца. В голове неприятно загудело. Он безразлично мазнул взглядом по чужому лицу, по лужам, тянущимся от неизвестного к ноге Гарри. Поттер несколько раз обтёр подошву о бетон и тут же забыл, что делал.              Его привлёк шум сверху. Такой, который бывает от того, что кто-то пришёл домой. Гарри наяву представил, как этот неизвестный «кто-то» открыл дверь, бросил ключи на полочку возле двери и, даже не разуваясь, подошёл к холодильнику, чтобы взять банку с пивом.       Гарри замутило. Он прислушался, но ничего более не услышал. Значит, это помещение — не морг и не мясокомбинат? Чей-то дом? Линчеватель — это и есть хозяин?.. Он зажмурился, помотал головой и едва слышно выдохнул. Страх и непонимание улетучились, ушли, оставив после себя глупое любопытство. Лестницу, ведущую наверх, к выходу, он благополучно игнорировал. Отдал предпочтение разглядыванию собственных кроссовок, которые надо было уже протереть чистой тряпочкой для обуви. Смахнуть и пыль, и застывшую грязь, так огорчающе напоминающую ему кровь.       Гарри сделал шаг к упавшей лампе и осмотрел её на предмет повреждений. Та была на удивление тяжёлой, тянула руку вниз, и он с усмешкой направил её на мертвеца, изображая стрельбу. Так по-детски глупо. Так жалко, что он не мог со всей серьёзностью полицейского обратить внимание на ужас, творящийся вокруг. Но ему не хотелось. Всё кругом казалось ему страшным. Неправильное действие — это научиться соображать, что не приносило ему ничего, кроме паники и дополнительного уровня страха. Нечто прижалось к его разуму, пульсировало в черепной коробке странной алой лампочкой опасности. Он не реагировал.       Поттеру было всё равно.       Он вдохнул грудью глубоко, но тут же закашлялся, когда пыль и гниль проникли в лёгкие, отравляя не только его мысли, но и пространство вокруг. Стало подташнивать. Он махнул рукой и вытер губы тыльной стороной ладони, удивляясь металлическому привкусу. Нос свербел не из-за начинающегося плача, а из-за крови. Вытекая бордовыми каплями, она холодила лицо, скапливалась в носоглотке, когда он сглатывал вязкость слюны. Горло зачесалось, и он с напряжением сплюнул кровавое месиво под ноги, раздражённо наступая на пол.       Где-то внутри ему казалось, что он уже был здесь. Это место приходило к нему во снах — едких, отравляющих плоть и кровь. Но он не помнил, что конкретно он видел. Может, пыточную, а может — смерть в морге.       Он хрипло рассмеялся и подошёл к кровати. Сел — и понял, что смеяться совсем не хотелось. Хотелось сжать волосы в кулак, побиться головой о стену и расплакаться, прячась в шкафу собственного дома. Но дома здесь не было. Была только темнота, нарушаемая неровно бьющимся пульсом лампочки, что после удара об землю разваливалась на куски. Гарри понимал, что он разваливался лампой тоже, которую не было жаль от слова совсем. Сама виновата. Вставать на его пути — не есть хорошо.       Он до крови закусил губу, провёл по ранкам от зубов языком. Уткнулся в ладони лицом и заплакал. Почему? Он не знал. Но на душе было скверно. Только плач и помогал не сорваться окончательно, не достать из шкафа револьвер и не выбить из себя тревогу. Да, так было правильнее. Русская рулетка помогала не сойти с ума.       Усевшись на кровать удобнее, он откинулся к стене, прижимаясь затылком к ледяной поверхности. Удивительно, но мысли словно проходили проверку временем — становились более тягучими, страннее, тогда как голова пульсировала. Он отодвинулся и резко обернулся, ощутив на себе взгляд. Но там ничего не было. Кроме засохшей крови там, где он прижимался головой. Словно бы он так уже делал. Но когда? Он не помнил. Он ничего не помнил.       Гарри вгляделся между досок, обнаружив там небольшое тёмное нечто — проём между стенами. Он громко сглотнул и притянул ноги к себе. Цепь звякнула. Если бы сзади был кто-то агрессивный, то он бы уже сожрал его.       От горя захотелось завыть. Откуда оно взялось он не ведовал, но знать хотелось.       Наверху заскрежетали замочные скважины, открываемые особым ключом. Прерывая его горестный порыв. Мир вокруг вдруг стал таким огромным, таким страшным — Гарри не понимал, насколько силён был его страх перед неизвестным. Он скинул кроссовки, сжался в небольшой комочек и прижал голову к коленям. Его здесь больше не было.       Громко выдохнул и сквозь пальцы смотрел на небольших мух, кружащих вокруг кого-то. Те были мерзкими, — зелёными и чёрными, — абсолютно уверенными в своей нужности хозяину тела. Поттер потёр глаза, но лица на покойнике так и не появилось. Наоборот, тот стал ещё менее похожим на человека, пугая рыбьим, пустым глазом, над которым не было века. Почему-то Гарри был уверен, что именно глаз — это то, что прилипло к его подошве несколькими минутами ранее.       Он начал замечать больше, пока сверху доносились тихие шаги. Половицы первого этажа скрипели, хотя Гарри надеялся не слышать ничего из внешнего мира. Мир словно кто-то выкрутил на максимум — писк мышей, свист труб, биение сердца в груди. Гарри переживал за сохранность техники, собственной жизни, — разлетался шум вентилятора, падала лампа, — всё могло закоротить и испортить ему вечер внезапными ожогами четвёртой степени.       Становилось прохладно. Только так Гарри понял, что наступил вечер. Разбитая лампа, починенная кое-как, давала всё меньше света, в тенях копошились черви, а человек всё так же не двигался, доставляя дискомфорт своим присутствием. Гарри слышал, как сверху гремела посуда, как кто-то тихо разговаривал, но голос не был знаком. Он был мёртвым на периферии. Грубым, как бас простывшего человека. Гарри не желал помнить этот голос. — Джей, ты…       Гарри не звали Джейсоном. Он был просто Гарри, Гарри Поттером, мальчиком, которого воспитал капитан его почившего отца и близкий друг семьи. Но кто догадается спросить у него о настоящем, когда внутри так колотится сердце?       Труп молчал. Статно, по-военному, как и Андерсон. Молчал, даже когда ему вкручивали нож в бедро, когда протыкали лёгкое острой заточкой, заставляя захлёбываться в крови. — Сопляк…       Гарри и сопляком-то не был. Он был просто Гарри Поттером, у которого грязные видения и смерть, живущая в надпочечниках. Он видит мёртвых мать и отца, видит их заботливые силуэты, вспоминая как часами разглядывал безвременно почившую мать на фотографиях. До этого, — сидя на высоком стуле перед морозильной камерой. Отец был рядом. Просто чтобы показать жестокость жизни, наказав за поцарапанные дверцы шкафа. После он заботливо вынимал занозы, обрабатывал ранки перекисью, хотя Гарри говорил, что так отец убивает и добрые бактерии. Но им двоим было всё равно. Смерть преследовала его до порога и обратно — вечная ниша, где не спрятаться и не выглянуть, — быть внутри неё заместо кишок, заботливо укутанный чёрной мантией.       …Пустой гул флюоресцентных ламп и прохлада в ногах из-за морозильных камер морга. Мысли о прошлом были жестоки.       Он кусал губу, желая сожрать себя заживо. Почему-то такие действия казались ему верными — он не заслужил быть в порядке. Тошнота подступала к горлу. Рот полнился слюной, желчью, и он сжался, пытаясь забыть тот мерзкий запах разложения и свежей крови. Пытаясь забыть крики. Они симфонией агонии звучали в голове. — Ох, ты уже проснулся, Джей? — на лестнице послышались торопливые шаги. — Я думал, ты будешь без сознания ещё как минимум несколько дней.       Гарри не поднимал головы, только догадывался, кто там может быть. Чёртов Томми, от которого тошнило больше, чем от воспоминаний. Больше, чем от вони. — Ты хорошо себя чувствуешь? — прохладные пальцы коснулись лба, смахивая капли пота. Гарри всхлипнул и ударил по ладони, сворачиваясь в плотный клубок, закрывая живот и голову руками, словно бы это его будут избивать до крови, а не… того человека, что сидел возле стены. Лица он до сих пор вспомнить не смог. Наверное, когда-то он был рыжим. Гарри вспоминались покрашенные волосы, голубые, водянистые глаза, уже слегка подслеповатые от военного газа. — Ну же, Джей, не молчи.       Гарри не хотел больше быть здесь. Никогда не хотел. Он желал кричать, чтобы его наконец-то отпустили восвояси, чтобы дали возможность выехать из города без слежки, а не с предполагаемым следом от пули в черепе.       Поттер медленно выдохнул и вдохнул. Учил лёгкие заново работать. Его взгляд был затуманен слезами, а голос, подступивший к губам криком, вырывался едва слышным выдохом. Он чувствовал, что скоро, совсем-совсем скоро, к нему подойдут силы и он сможет выбежать, отбиться, но… железная цепь, которую он не желал замечать, сковывала лодыжку. Он мечтал лишиться ноги, мечтал освободиться, мечтал о гангрене и последующей ампутации конечности. — Джей, Господи, на меня посмотри! — по щекам ударила тёплая ладонь и голова Гарри мотнулась назад. Удар был сильным, заставляющим кожу гореть пламенем. — У-убийца… Ты чёртов убийца, Томми! — Гарри зарычал и бросился вперёд, но ко лбу прижался револьвер. — Занимательная игрушка, да? Нашёл у тебя. Разве, писателям разрешается хранить у себя табельное?       У Поттера остался лишь хриплый шёпот, который больше ни на что не был похож. Горло содрано, голосовые связки не работали должным образом. Сам он был слабым и немощным, без очередной идеи на существование. Внутри ничего не было. Лишь пустота, приправленная ненавистным пеплом с запахом одеколона, смешанного с мужским потом. Слёзы текли по щекам, пока он умолял Тома убить его вчера. Он не помнил ничего, но почему-то, — эти погибшие от лезвия в глотке воспоминания были важны. Возможно, потому что труп, лежащий рядом, был ему знаком. Может, ему самому стало слишком пусто и горько без прошлой жизни, что обошла этот дом стороной.       Гарри икнул и прикусил губу. Кровью наполнился рот. — Какого хера ты имеешь право рыться в моих вещах?..       Он приподнял голову, но в глазах Реддла не было и капли сочувствия, лишь какая-то неправильная неловкость, возникающая при попытке успокоить. Он гладил дрожащей рукой спину Поттера, сидя на коленях перед койкой. Гарри только что заметил синяки от бессонницы под его глазами. Сочувствия не было. — Знаешь, я привык, чтобы передо мной плакали. Но это было… ммм… только во время пыток. Ты вызываешь во мне голод. — он покрутил барабан револьвера и выстрелил в потолок. Уже знакомые Поттеру дырки пополнились ещё одной. — Просто объясни, почему ты ничего не сказал, что у тебя есть оружие?       Гарри вздрогнул и закашлялся, панически вырываясь из объятий. Это настолько потрясло его, что не позволяло дышать. Глотку что-то царапало, рвало голосовые связки щипцами, пока он вгляделся в лицо Тома. Тот, тем временем, продолжил так, словно ничего не было. — Дорогуша, я хотел извиниться за то, что оставил тебя вместе с Харпером этой ночью. Мне нужно было на работу, а после обыскать твою квартиру. Я не хотел, чтобы он оставался рядом с тобой даже после смерти, но… если бы я оставил его в твоей квартире, то тебя точно приняли бы за соучастника… или за убийцу. Мы же не хотим этого, правда? Но если ты хочешь взять всю вину на себя, то я позволю тебе. Это удобно — люди любят метафизику греха.       Том нежно улыбнулся и взял ладонь Гарри в свою. Он ласково потёрся об неё щекой, поцеловал каждый палец, слегка прикусив кожу на большом. Гарри стало плохо. Эти действия казались ему настолько издевательскими, что к горлу поступала не только тошнота, но и очередная порция слёз. Было мерзко и страшно. — Так странно не слышать от тебя мерзкий каталитический бред. — Гарри ухмыльнулся. Уголки его губ дрожали.              Том не сделал и движения, чтобы отодвинуться, когда увидел отвращение на лице Поттера. Может не понял этого чувства, может решил не обращать внимания вовсе, предпочитая вдыхать нервный пот чужой кожи. Он словно вырос из пола, врос в пространство, стал частью комнаты, словно пятно крови на стене, которое не отмыть. — Правда? Я думал, тебе не нравится мой говор… Я бы с удовольствием начал разглагольствовать Божественной каре и боге пред тобой, дорогуша, но не думаю, что сейчас самое время.       Гарри больше не смел поднимать головы. Знал — если посмотрит, то снова сорвётся, выплеснет свои внутренности на садиста. Поттер знал, что это его конец. Здесь никто не станет искать его, никто не придёт на помощь. Он был один. Разбитый, отчаявшийся, распадающийся на куски. Всё внутри просило не смотреть. Не видеть собственной слабости в лице убийцы. Сам Гарри не знал, почему он сказал, что Реддл был убийцей. Не помнил подоплёку, в которую была выкрашена правда.       Воздух вокруг был ещё более тяжёлым, — кто-то уронил градусник и теперь он вдыхал ртуть, — ненавистным, терпким от сладковатого гниения и пота. От него кружилась голова. Он сжал пальцы, но чувствовал только липкость. Кровь и пот — не разобрать, что конкретно. Не разобрать, где именно он прокололся. — Ты ведь не хочешь, чтобы я злился… — тихо произнёс Том, наклоняясь. — Правда, Джей?       Реддл говорил ласково, будто пытался убедить самого себя. Сердце Гарри же билось неравномерно, неустойчиво. Он не знал, что ответить. Не знал, разрешено ли ему вообще дышать. Всё его тело превращалось в цепь, натянутую до последнего звена, как и та, что была на его лодыжке.       Том с фанатичным благоговеньем провёл по его щеке, и после — прижался лбом к его лбу, вдохнул в губы свежее дыхание. Мятное, как зубной порошок. Пристально следил за эмоциями в глазах, параллельно наслаждаясь их зеленью. Он задрожал и улыбнулся неестественно широко, пока Гарри глотал слёзы. Бежать было некуда и они оба знали об этом. Цепь сковывала, а хозяин цепи — наседал, сжимая револьвер в руке. — Я не хотел, чтобы всё вышло настолько грязно. — Его голос был странно тихим, виноватым. Но глаза не выражали чувств — были блестящими, нечеловеческими. Гарри сравнил их с пуговицами, — тёмными, как ночь, но удивительно синими, как небо летом. Всё сплеталось в безобразные комья отчаяния. — Я не умею останавливаться… Просто… захотел тебя рядом. Знаешь, в церковных песнопениях говорят «и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас». Я бы хотел такого же с человеком, который… мой. Всегда хотел. Но не мог найти… до тех пор, пока не встретил тебя.       Гарри замер. Всё замерло вместе с ним: пыль, воздух, капель крови, до сих пор падающих в углу. Он сглотнул мерзость в желудок, шмыгнул носом и попытался отползти, но ему не позволили, крепко сжав волосы на затылке. Поттер заскулил и стукнулся лбом об лицо Реддла, да так сильно, что слёзы брызнули из глаз снова. — Ох, будь аккуратнее, дорогуша. Мне принести тебе бинты? Или мне самому сделать тебе лучше своими руками? — Том слегка ухмыльнулся, но тут же стал серьёзнее. — Здесь не проветривается, так что мёртвая плоть Эллиота будет отравлять тебя несколько дней, пока я не придумаю, куда его девать. Ты же потерпишь? Ты же у меня хороший мальчик?       Дыхание легло на губы Гарри. Неприятное, пахнущее гнилым мясом и зубным порошком. Гарри не нравилось, что сам его рот был пропахшим неприятной консистенцией крови и желчи, которая никак не хотела убираться. Его замутило.       Живот протестующе заболел от голода, когда он отстранился, прикусив собственную ладонь до мяса. — К-какой Харпер…? — с нервной дрожью спросил Гарри. — Ответь! Ты не можешь… не можешь просто сказать чушь и думать, что все в это поверят!       Он вскочил, но цепь не позволила ему благополучно ударить Тома — резанула по ноге, до крови ободрав кожу. Он споткнулся и рухнул на живот. Выхода отсюда, увы, не было.       Реддл медленно встал с пола, отряхнул колени. Его лицо ничего не выражало, слабый интерес. Том не помог Гарри подняться, лишь наблюдал за жалкими попытками Гарри приподняться на локтях. Силы ушли, оставив после себя полное бессилие. — Вы, люди, всегда бежите, когда происходит что-то, что не входит в вашу зону контроля и комфорта… Ты знал? Когда у вас под рукой нет оружия, когда тошнит от любого запаха, даже от чёртовой крови, которым пропиталось здесь всё. Ты должен был благословлять, ведь это — алтарь, на котором проводились жертвоприношения. Место, благословлённое богами ради того, чтобы я нашёл тебя, Джей. Так относись же благосклонно к этому месту и не ломай ничего, — в голосе послышалась толика раздражения, от которой Гарри сплюнул на пол и медленно попытался подняться, но на спину надавила туфля, заставляя его уткнуться лицом в собственные кровавые слюни. Он надеялся, что его нос не сломается от силы, что для этого приложил Реддл. — Лежи. Мне надо осмотреть тебя. Если ты подохнешь здесь, меня будет раздражать твой труп. — Т-ты чёртов псих… Лучше бы это ты сдох, вместо… — Вместо кого, он так и не вспомнил. Голосовые связки резко сжались и перестали функционировать, оголяя нервы и новый поток слёз. — Я не могу вспомнить…       Он не помнил имени отца, потому что оно вызывало мерзкие видения. Он не помнил имени и лица человека, что беспробудно спал в углу. Он громко сглотнул и закашлялся, когда слюна попала не в то горло. Прошлая вспышка боли наполнила его рёбра давлением. — Не называй всё такими громкими именами, Эванс, — с прохладой в голосе пробормотал Реддл и сжал переносицу двумя пальцами. Вдохнул и выдохнул. Гарри почувствовал себя несмышлёным ребёнком на руках у старшего брата. — Свет не любит нас, Джей, поэтому я состряпаю из тебя такую же тёмную лошадку, что теплится и внутри моей души. Даже если ты и не хочешь. Но твоё слово здесь последнее. Мои… ритуалы позволят мне приблизиться к Богу. Они уже послали мне тебя, поэтому я не отпущу. Никогда. Даже если мне придётся самолично переломать тебе ноги и руки. Но предупреждаю, в этом случае будет очень больно, да и мы ведь не хотим этого, не так ли? Прошу тебя, — взмолился Реддл и сощурил тёмные глаза. В тусклом свете лампы, Том казался Гарри тёмной мессией. — Я не хочу причинять тебе боль. Только не тому, кто способен меня понять. Обязательно поймёшь и мои действия, мои слова — всё, что скрывается от глаз «нормальных» людей.       Гарри положительно угукнул и его тут же отпустили. Он болезненно заскулил, когда попытался встать, но не смог — рёбра протестовали против столь плохого обращения с телом. Мышцы пульсировали растяжением, когда он вспоминал, как пытался выскользнуть из верёвок, как те перекрывали доступ к свободе, к кислороду, обвивая жилистое тело. Он не помнил точно, но свобода была настолько отвратительно правильной, что он перепугался и снова попытался отползти к кровати. В этот раз у него получилось.       Даже когда в нём не было сил чтобы пойти, он шёл. И всё для того, чтобы в конце наткнуться на твёрдую стену отчуждения. Гарри не мог понять, что от него ожидает Реддл, что ему нужно сказать, даже если он не хотел. Нужно ли ему сказать что-то иное, чтобы не быть мёртвым в его руках. Чтобы жертва его товарища, друга, не была бессмысленной. Он закашлялся и вытер рот тыльной стороной ладони. Внутри не было ничего, что он бы мог назвать счастьем — лишь отвратительное ощущение того, что больше он не принадлежал себе ни в грамме этого слова. Ничего больше не принадлежало ему — особенно жизнь. И револьвер, что эту жизнь должен был отнять, — тоже.       Том тихо посмеялся. Явно наслаждался испугом человека, что принадлежал ему. Наслаждался тем, что смог получить его спустя долгие недели беспокойства и невозможности быть рядом. Гарри это чувствовал, от чего тошнило. Насколько человек мог быть отчаянным, чтобы сотворить противную мерзость убийства? Теперь они находились рядом, и Гарри видел не скрытую более часть Реддла, — полное безумие, от которого ломило кости. — Что ты сделал с Харпером? Я ничего не помню. Скажи мне. — Приказал Гарри, бросая неуверенный взгляд на угол, где лежал труп. Но ничего не увидел. Лишь тьму, окутанную смогом. А там… и правда кто-то лежал? — Ты, разве, ничего не видишь? — Том нежно провёл пальцами по губам Гарри, прослеживая неприятную текстуру потрескавшейся, обкусанной до мяса кожи. — Он сидит в углу. Кстати, живучая тварь — он хрипел около десяти минут после того, как я вспорол его глотку. Ты уже потерял сознание.       Реддл внезапно прижался ближе и уткнулся носом в щёку Поттера, наслаждаясь его близостью. Гарри сжал зубы и попытался абстрагироваться от мужчины перед собой, но ничего не вышло — отвращение было полным, раздражало глотку спазмом.       С Драко такого не было. С ним мир казался нежным, неловким, приятным: искренность сквозила в каждом движении, была продолжением их тел. Именно это Гарри называл приятной близостью. Но уж точно не гонки со смертью и с человеком, который убивал ради призрачного «чего-то». — Значит, в тот день я был прав, называя тебя «Неназываемым»? — слова тянулись патокой, были такими полными и растворялись в воздухе. Гарри не чувствовал их вес, не видел, чтобы о словах могли заботиться, могли видеть их уродливую сущность. Та раскрывала чрево мёртвой женщины грязными руками, орошая акушерское крыло диким плачем. Гарри почему-то был уверен, что мать Тома не желала видеть своего сына живым. Желала видеть потухшим, мёртвым, — хоть кем-то, но точно не живым. — Разве, мой ответ что-то изменит? Заставит тебя относится ко мне иначе, нежели ты относился ко мне до этого? — спросил Том. В его голосе сквозила расслабленность, как у удава после сытного ужина. Реддл был сыт, а значит, вопрос был безопасным. По крайней мере, Гарри так казалось на первый взгляд. — Да. Я и есть тот отвратительно неправильный серийный убийца, «Неназываемый». Но я презираю эту кличку. Называй меня Волан-де-Морт. «Полёт смерти». Красиво звучит?..       Гарри понял, что начал душить Реддла. Глаза мужчины в темноте полыхнули алым, уничтожительным огнём. Он без предупреждения сжал запястья. Сжимал, сжимал, сжимал, — и так до тех пор, пока не послышался отвратительный хруст, а кость Поттера не прорезала кожу. Гарри вскрикнул и отпустил. — Не смей прикасаться ко мне без разрешения. Не смей. Твои действия будут иметь последствия.       Гарри так и не понял, как такой добрый Том Реддл, превратился в монстра, что ударил его головой об стену. Волосы пропитались кровью. — Я люблю тебя, Ева. Но даже тебе не разрешено прикасаться ко мне так, как ты хочешь. Надеюсь, ты поймёшь это в будущем.       Гарри потерял сознание. Мир подёрнулся чернотой, где были приятные сны о матери, делающей ему чай, об отце — храбром и смелом, который бы не позволили никому другому причинить Гарри боль. О Харпере, до хрипа спорил с ним об Уотергейтском скандале. О Томе, что душил его в ответ, шепча сладостные речи о Еве, жертвоприношениях и любви.

***

      В подвале царил холод. Густой туман из несбывшихся надежд пульсировал откуда-то изнутри. Там разрушались целые иллюзии о жизни тех, кто должен был жить и радоваться, у кого были тонны счастливых и не очень моментов, в которых обычно тонули люди. Гарри представлял, как медленно умирали они здесь, как разрывались сердца родителей, увидевших своих изуродованных детей, вырезая картинки из газет.              Поттер вцепился в порванную, грязную рубашку у груди, сжавшись в комок. Всё внутри болело, горело адовым пламенем, пока пытки, безжалостные пытки, проносились перед внутренним взором век. Он не мог это больше выносить. Предательство, которое он столько мгновений гнал от себя, вновь съедало его изнутри. Злые слёзы, сдерживаемые днями, проведёнными здесь, снова наполнили глаза. Влажная от крови и слёз подушка липла к щекам, пока он пытался вздохнуть. Рыдания душили. Он не мог дышать, попросту не хотел.       Гарри перевернулся на спину. Вгляделся в бетонный потолок и принялся мечтать о вечном сне. Даже такие как он, закалённые с детства в потерях, не могли отделаться от мысли, насколько всё плохо складывалось — его точно убьют. Поттер клялся себе, что прожил достаточно хорошую жизнь, чтобы ни о чём не сожалеть, но горечь разрывала внутренности на атомы. — Сопляк… Включи свет…       Гарри вгляделся в потолок, увидев в разводах бетона силуэты тех, кто навечно остался запертым в этих стенах.       Мужской и женский голоса наполнили его разум своей ненавистью к Реддлу. Он представил, как своими пальцами впивается в глотку мужчины, как… как не пытается сделать хоть что-то, предпочитая душить именно себя целлофановым пакетом. И это после того, как порушилось доверие от того, кому он… был обязан безопасностью. Когда-то. Но сейчас вера в Тома схлопывалась чёрной дырой разрушения.       Раздражение, страх и глухая ненависть наполняла глаза, привыкших находиться во тьме. Странное опустошение не давало ему прийти в себя, лишь опускало глубже в пучины грусти. Он не видел в себе будущего, не представлял, каково это жить, ожидая проснуться с разорванной глоткой. Или не проснуться вовсе. Том казался ему интеллектуальным психопатом, а оттого и бредни про «Еву» и богов были страшны. Только время знает, сколько ему осталось жить, пока Реддл не захочет провести ещё один ритуал, пронзая его сердце.       Он не мог понять, что чувствует. В происходящем не было ничего хорошего. Ничего, что дало бы силы — ни месть, ни сопротивление Тому, что сходил с ума прямо на его глазах. Слово «Ева» звучало от него всё чаще, вызывая лишь раздражённый скрежет зубов, да странное ощущение тяжести в груди. Тоска по чему-то? Гарри не мог вспомнить, чтобы кто-то относился к нему с таким же трепетом, как и Реддл. Он не мог вспомнить, когда кто-то любил его за вещи, о которых он даже не подозревал. Буквально, — пустошь в глазах, в сердце не была ничем для Реддла. Только странной версией неправильной любви.       В подвале царил холод. Густой туман из несбывшихся надежд пульсировал откуда-то изнутри. Он не мог не ощущать эту атмосферу особенно остро, когда сам грезил о прохладном ветре, не тронутом чужим дыханием, да о безоблачном небе. Он верил, что стремление к лучшему было даже в таком маленьким местечке, как Грейхилл. Но это было не точно — все жили в страхе, что именно их дочь или сын погибнут этой ночью, если задержатся хоть на несколько часов дольше положенного, блуждая во тьме ада другой стороны.       Он начал представлять, если бы он тоже умер. Если бы он пропал, а потом его нашли мёртвым, с перерезанной глоткой, как и Харпера, то… мама бы переживала. Она бы плакала над его фотографией горько, проливала крокодильи слёзы. Ненавидела бы убийцу всем сердцем, которое у неё есть. Она лично бы перегрызла глотку Реддла, если узнала, что это мерзопакостное деяние сделал именно он. Именно он — тот самый убийца с прилежной улыбкой на мягких губах.       Но нет. Мама бы не пришла.       Гарри передёрнуло от неприязни, когда он подумал о Томе. Тот пытался кормить его, но сам Гарри не смел прикасаться. А ведь Поттер был голоден. Реддл пока не начинал насильно кормить его, но Поттеру казалось, что до этого ещё несколько отказов. Гарри замутило снова, и он перевернулся на бок, вглядываясь в противоположную стену, где лежали письменные принадлежности и небольшой дневник Тома. Гарри очень сильно хотел прикоснуться к нему, взглянуть в мозг Реддла под другим углом, чтобы понять: за-чем? Можно ли его оправдать клиническим психиатрам или он настолько пропащий человек, что конец Тома — это смерть на электрическом стуле?       Гарри много думал обо всём этом. Зной пронизывал всё, впитывая внутрь себя пыль. Он знал — ему нестерпимо холодно от мыслей, где он погибает. Он дрожал, кутался в старые вещи, предложенные Томом, клялся убить Реддла за ледяную цепь на лодыжке, но забывал обо всём, стоило ему увидеть его. Как он ставил стул посреди комнаты, как садился на него и читал проповеди. Возвышал Евангеле как единственно правильную вещь в целой вселенной. Гарри с ужасом понял, что начинает верить, потому что веры во что-то иное у него не оставалось.       Духота была невыносимой, — так говорил Реддл, — липкая испарина покрывала кожу Тома, напоминая о раскалённом июле семьдесят четвёртого. Ночью же Грейхилл замирал: он представлял, как асфальт дымился из-за шагов монстра, как дрожала очередная жертва под ножом. В окнах не было ни малейшего признака жизни. Город затаил дыхание в преддверии обнаружения шестнадцатого трупа. Гарри надеялся стать семнадцатым. Жить с такой виной на душе казалось ему невозможным.       Поттер сидел на краешке старой кровати, чувствуя, как ткань прилипает к спине от холодного пота. Ледяная решётка каркаса была такой жёсткой, словно издевательское напоминание о несвободе. Капли пота струились по лицу, собираясь у затылка, когда он думал обо всём. Собирались вместе с солёными слезами, напоминая о долговечной страсти мученика.       Оставалось только мерить время вдохами и выдохами, как учили в допризывной подготовке, когда каждая секунда ожидания казалась вечностью. Он видел, что дверь была закрыта на замок. Такая старая, как и всё в этом доме. Он всегда слышал скрип половиц, тихий скрежет мёртвого хитина по поверхности. Как ключ медленно поворачивался в замочной скважине с уверенным отзвуком, тошнотворно подтверждающим, что Гарри здесь гость, а не узник. Он не верил Тому, потому что нигде не принято, чтобы гости ходили в цепях, готовые принять пулю в лоб.       Но в этот раз скрежет стал не видением. Шаги над головой затихли, а после направились к двери в подвальное помещение. Он надеялся, что это будет кто угодно, но не Реддл. Что его спасёт кто-то, но не Реддл.       Ожидания не оправдались. За дверью его ждал Том.       Гарри сжал кулаки, поломанные ногти впились в ладони. Капли пота скатились по спине, оставляя неприятные разводы на и так испорченной ткани. Он знал — Том ждал. Не просто ждал, а наслаждался этим беззвучным моментом ожидания, томительным предвкушением, когда страх смешивался с ненавистью, оставляя прерывистое дыхание цепляться за воздух. Возможно даже шептал молитву себе под нос. Гарри напоминал сам себе загнанного в угол дикого зверя, у которого не было ничего за спиной, кроме отчаянных попыток подстроиться и спастись от садиста.       Дверь скрипнула, нарушая тишину. Не резко, не с грохотом. Специально пугая Гарри, заставляя его за секунды до того, как нога в кроссовке появится на лестнице, привести себя в порядок, убирая лицо от пролитых слёз. Он икнул, сглатывая последствия рыданий, и дрожаще выдохнул. — Ну что, Джей… — голос Тома прокрался сквозь полумрак густой смолой. Не ступал, говорил сверху, словно Божество этого мира. — Надеюсь, ты соскучился по мне. Я — да. Добрый вечер, Джей.       Гарри не нашёлся, что ответить. Просто молчал, стиснув ударяющие друг об друга зубы. Духота, пронёсшаяся по помещению вслед за открытой дверью, не согревала. Лишь добавляла больше пота. Том шагнул в комнату, и тень от его высокой фигуры легла на пол, скрывая свет собой. Для Гарри это было похоже на щупальца, ведь именно так он душил его каждый день, если что-то было не по его воле. Заставлял терять сознание, потому что для него это было верной стратегией. — Опять молчишь? — Том приподнял бровь, прикрывая за собой дверь. В этом звуке было что-то пугающе отчаянное. — Хорошо. Молчи. Но тогда ты получишь свою еду так, как заслуживаешь. Я не хочу, чтобы ты умер. Или ты говоришь, или я начну кормить тебя насильно уже сегодня.       Он приблизился. Гарри почувствовал запах его кожи — дешёвое мыло, дым и сладковатый запах мяса. Во рту стало горько, но Гарри лишь помотал головой и не позволил затуманить мысли. Реддл протянул руку, пальцы скользнули по шее, обжигая. Гарри вздрогнул и плотнее завернулся в тонкую ткань. — Но знаешь, что мне нравится ещё больше? — Гарри не успел отпрянуть. Ладонь Тома вцепилась в его волосы, резко запрокинув голову назад. Губы обожгли кожу у самого уха, шёпот прокрался в сознание ядом: — Когда ты сдаёшься.       Гарри показалось, что его глаза стали видеть лучше. Губы у Реддла оказались слегка пухлыми, как он заметил это раньше, но острых зубов он не замечал. Щёки были тёмными, явно покрытые румянцем. В глазах блестело что-то, от чего желудок Гарри сжался и прилип к спине — голод. Гарри тоже хотел есть, но не позволял себе. — Меня ищут? — едва ли слышно спросил Гарри. — Хотя бы слово обо мне говорят? — Внутри всё вымирало от боли, потому что этот Томми больше не являлся другом. Он больше не казался кем-то близким, с кем можно было бояться…       Ах. Гарри, ведь, его и тогда боялся. Не понимал его мотивов. Том Реддл представлялся для него ненавистным мужчиной-насильником, у которого на уме одно страшное преступление за другим, результаты которых он видел перед телевизором, выслушивая о новых чудовищных монстрах штата. Будь у Реддла родители, они точно были бы мерзкими — плакали бы перед железной клеткой любимого, маленького мальчика, умоляя отпустить его на свободу. «Ведь он же красивый и хороший». Конечно.       Тем временем, Том ничего не делал. Лишь смотрел, пока внутри черепной коробки отдавалась мерзкая запись диктофона, которую слышал несколько лет назад. Гарри сглотнул и прищурился. Если бы его любимую маму изнасиловали, а после оставили хладный труп у окна в его комнату, то он бы не выдержал — самолично убил бы и чудовище, и людей, породивших его. Он ненавидел такие мысли даже больше своей подозрительности. Ведь его мама, любимая мама уже была мертва и лежала истлевшим скелетом под землёй в деревянном гробу… Тогда как он, служитель закона, должен хвалебно прославлять свою Родину, заботясь о жителях. Такова была клятва. — Только… только не лги мне, Том. Я узнаю, когда ты солжёшь мне. — пробормотал он и приподнял голову, прежде чем сжать челюсть до скрипа — на лице Тома опять был лишь поверхностный интерес и больше ничего. Том вглядывался в его лицо, закрывая своей спиной свет. — Нет. Кому ты нужен сейчас, кроме меня? Харпера ищут, но… если ты попытаешься сбежать от меня, то тебя сочтут убийцей, дорогуша. Ты исчез вместе с ним почти в одно время, а я обязательно дам показания против тебя. Чтобы ты не ждал спасения… Мне так сложно говорить об этом, Джей… Ты должен быть благодарен, что я люблю тебя… а так бы гнил бы ты сейчас в тюрьме с копами. Они бы не стали разбираться в твоей родословной, просто бы прибили на месте, поднимая рейтинг раскрываемости преступлений. Это, ведь, так просто — захватить человечка без доказательства для спокойствия жителей, которые уже и не доверяют правоохранительной власти… Но ты, моя Ева, не чурайся… Лишь обряд способен отвадить от тебя чужие глаза.       Гарри почувствовал, как сердце заколотилось в груди, пытаясь вырваться наружу… Том был прав в одном — его бы точно посадили бы под арест, только вот, преступление против Родины звучало куда страшнее. Шея горела в том месте, где губы Тома оставили след воздуха, а его голос — низкий, вязкий, — проникал в самое нутро, застревая там, казалось, навечно. Он попытался отстраниться, но пальцы в его волосах сжались до хруста в суставах, вырывая у Поттера короткий стон. Он скривился и недовольно посмотрел исподлобья, почти скалясь, но недостаточно агрессивно, чтобы Том хотя бы повёл бровью. Корни волос горели, и Гарри казалось, что Реддл может вырвать их вместе с кожей, — настолько он казался сильным. — Ты всегда так реагируешь, когда чувствуешь, что проиграл? — прошептал Том и его дыхание обожгло кожу до ожогов, волдырей. Гарри задрожал. Конечно же нет. Он так реагировал только когда не видел в ситуации ничего хорошего. Для себя, для других. — Я даже не начинал играть, — вяло усмехнулся Гарри, но его голос предательски дрогнул, выдавая заинтересованность в интересной игре. Том улыбнулся в ответ, кивнул. Идентичные друг другу усмешки разрезали уголки губ лезвием, открывая самое мрачное нутро их желаний. — Но… если я начну, ты не боишься, что проиграешь? — Конечно боюсь, — Том выдохнул и склонил голову к плечу, словно пёс, не понимающий команды хозяина. — Почему ты такой спокойный? Ты лжёшь мне, не боишься последствий, не боишься показательной казни, которую я устроил… Героическая смелость или глупость — я пока не понял, но ни один вариант из этих не приводил к добру, лишь к потерям.       Гарри замер и тихо хмыкнул, смотря на Тома. Некоторые слова потонули в глухом шуме, но он не обратил внимания, списав всё на очередные видения. Только вот страха больше не было. Клинок азарта пронзил его, пока бесовские глаза Реддла, пытались узреть глубины его души, в существование которой он не шибко-то и верил. Пытались вытащить самое отвратительное, что, когда-либо составляло его сущность, спрятанное за тяжёлыми дверями самосознания. Не всегда это получалось, но он старался. Не всегда сам, но он учился. Учился у лучших.       Харпер пришёл на ум и Гарри нахмурился, не в силах вспомнить что-то потрясающее в своей жестокости. Он мог вспомнить матушку, мог вспомнить отца, но не… больше не его. — Кстати. Харпер. Почему ты так жесток с ним? — тяжёлый вздох. Тяжёлые резкие вспышки продолжили наводнять разум, впиваясь остриём ритуального клинка до основания рукоятки. Он задрожал. Кровавая пена наполнила рот. Он сплюнул. Во рту крови не было.       Почему-то его стало тошнить от запаха крови и разложения, к которому он должен был привыкнуть за годы, проведённые в морге. Поттер несколько лет своего детства думал о том, чтобы работать патологоанатомом. Вскрывать трупы, помогать с расследованиями, чтобы быть тем, кто уничтожает саму сущность преступлений изнутри. Он грезил этим — не редко грязная работёнка сама приходила к нему во снах. Представлял, как вскрывает маму, как ищет в её внутренностях причину её гибели. Снова забывает о жестокости наёмников, но после с отчаянием вспоминает. Забывает и о том, как болели руки после того дня. Почему-то.       Он не мог поверить в то, что кто-то не мог вспомнить свои первые годы жизни, тогда как он помнил многое, если не всё. Гарри мог подробно рассказать о том, сколько толчков крови он посчитал своими тоненькими ручками, пока мама умирала от ножевых. Мама шептала ему:       «Включи свет, дорогой. Не забывай, что свет отгоняет тьму!»       …Почему-то, больше он ничего не помнил, хотя хвастался о своей памяти не только Рону с Гермионой, но и Драко. Зато желание стать патологоанатомом, купая руки в ледяной крови, копошась в чьих-то гангренах, перестало быть его собственным желанием. На самом деле, он просто мечтал принадлежать к месту их смерти. Этот факт он помнил достаточно хорошо, чтобы вдохнуть спёртый воздух так глубоко, что закружилась голова. Гниль, жара проникли в лёгкие, заставив закашляться. Жара была, жары не стало под гнётом холодных рук. — Дорогуша… Харпер мёртв, — прошептал Том задумчиво. — Ты не помнишь? Ты не видишь его труп? Господи помилуй, но ты ещё более странный, чем я. Знаешь… когда я читал атлас по психическим болезням, там было что-то, связанное с войной. Пост-травматическое стрессовое расстройство. Ты такой же. Был на войне?.. Но тебе едва ли исполнилось двадцать…       Голос Реддла напоминал ему поверхность воды перед штормом — обманчиво спокойный, тёплый, не похожий на обычного Реддла. Задумчиво, почти болезненно красиво. С нотками испуга и непонимания. Гарри подумал, что Том принадлежал к той категории людей, которые обязаны знать абсолютно всё о своём оппоненте, но не так. Гарри упомянул какого-то мертвеца и он тут же вспыхнул огнём, якобы опасным, но на самом деле попросту непонятливым. Который легко потушить одним ведром воды или кинуть комья земли.       Гарри вздрогнул и медленно кивнул самому себе. Конечно. Он и есть странный. Не стоило даже пытаться убедить и его, и себя, что он был нормальным. Слова о мертвеце наполнили разум кратковременной вспышкой памяти, где он захлёбывался в чужой крови, где он… просто прекращал своё существование, потому что друга больше не было. Он снова остался один на один со своими эмоциями. Голова заболела и он без сил прикрыл пульсирующие болью глаза. — Почему ты так жесток со мной, Том? Я тебе что-то сделал? — Гарри отвёл взгляд в сторону, но пальцы Реддла крепко схватились за его горло, сдавливая до побелевших костяшек. Молчаливый сигнал «смотри только мне в глаза и никуда более, пока разговариваешь со мной». Его руки стальными капканами, удерживали его на месте, не давая и шанса на другой манёвр. — Эти цепи, шутка про смерть Харпера… — Я не жесток с тобой, — перебил его Том и впился пальцами глубже, оставляя белые отпечатки на коже. — Просто интересно, почему такие люди, как твой Эллиот, как другой слой населения, к которому принадлежим мы с тобой, так цепляется за жизнь? В чём прелесть жития среди лжецов и предателей, готовых отдать тебя на растерзание псам за кусочек хлеба? Почему так важно быть с женщиной, рожать детей пачками, хотя денег на существование нет? — Том поджал губы и отстранился, крепко схватившись за спинку кровати. — Почему никому нет дела до бытия внутри чего-то большего, что не является репродуктивной системой, не является продолжением рода? Скучные будни без веры в отсутствие моральных принципов, без интереса к широким познаниям, что сквозит в венах!.. Почему, Джей? Неужели, только я думаю об этом?       Том говорил проницательно. С таким интересом к теме, что Гарри не заметил, как заслушался. Нечто плохое, неправильное, перечёркнутой моралью неспешно вплеталось в кровь, в само его существование. Он прекращал быть самим собой, но и в этом было что-то восхитительное. Фантазии о безвременной кончине друга улетучились, оставив после себя лишь яростный запах разложения. — Ты описываешь чёртовую секту, Том, — медленно начал Поттер, даже не понимая, сколько правды он видел в этих словах, пытаясь абстрагироваться от того, что сжигало сердце в пепел. За такую правду умерли все те люди, Том? — Только вместо умного и харизматичного лидера, которого волнуют лишь деньги, во главе будет психопат, помешанный на вере и жертвоприношениях… — Гарри отвёл взгляд к полу, прослеживая пыльные следы, пропитанные кровавыми ошмётками. Значит, именно здесь «Неназываемый» держал своих жертв? В этом было что-то сокровенное — находиться на месте преступления, быть его частью… Гарри сдержал смех, но эйфория, пронзившая позвоночник, наполняла его сильнейшим кайфом, будто он в первый раз попробовал курить травку. — Ты ведь прекрасно знаешь, что тебя приговорят к смертной казни. Тебе… тебе лучше бежать. И не оставлять следов.       Гарри не понимал ничего, — помещение питалось безумием хозяина, душило осознанием полной невменяемости убийцы и его последней жертвы. Он не понял, как слова вырвались первее, прежде чем он смог хорошо обдумать их. Он с недовольством покосился на сжатые в нервном порыве кулаки, на кровоподтёки на костяшках, и… застыл. Просто застыл, не ощущая внутри чего-то светлого, что было у него раньше. Он считал, что у Тома ещё вся жизнь впереди, что Гарри как-нибудь выкрутится, что… — «Первое правило — никогда не привязываться к моральным уродам. На то они и уроды, чтобы морально воздействовать на ваши незрелые мозги и заставлять перекраивать своё мировоззрение ради них. Всем понятно?»       Голос Андерсона зазвучал внезапно. Поттер тяжело вздохнул, натягивая цепь так сильно, чтобы ноге стало больно. Это казалось правильным, даже после слов приёмного отца. Ведь у Тома вся жизнь впереди, а Гарри не сможет жить дальше. Не с таким чувством вины, что давило на плечи бетонными плитами. Не с таким голодом, пожирающим всё его существо болезненной дрожью желудка. — Не говори о таком, Гарри. А кто позаботится о тебе? Ты был там, внутри квартиры. Ты исчез. И теперь… теперь, — Том прикусил губу, задумчиво пожевал кожицу. Гарри передёрнуло, — он сам не редко ел себя заживо, но видеть такое у другого человека казалось верхом неприязни, — ты принадлежишь мне. Мы сможем читать любимую прозу, вместе обсуждать её! Я сделаю твою жизнь лучше. Не хочу, чтобы моя Немезида нуждалась в чём-то… Я дорожу тобой, даже если ты не веришь. Очень и очень сильно. Ты — моя Ева, и я не хочу тебя терять, даже если эта самая Ева больше не хочет жить.       Нежно говорить с Реддлом сейчас не имело смысла, — он мог запросто пробить череп за такой высокопарный тон, чем за что-то другое. Гарри почувствовал, как его собственной дыхание стало прерывистым. Внутри поднималась тошнота и неправильность происходящего. Том вжался в его плечо лбом, нежно поглаживая бедро. Как мальчишка неловко взял его ладонь в свою и переплёл их пальцы.        — Тебе следует просто сдаться. — Зашептал. Его тёмный голос тёк по комнате густой смолой. — Ты же прекрасно чувствуешь, что так будет правильнее. Я могу пообещать, что в таком случае никто не умрёт более. Останется вдалеке от смертной казни, которую я приготовил для других.       Гарри распахнул рот, словно рыба, выброшенная куда-то, где она не должна быть. На берег, в мусорку, в аквариум без кислорода и света, — он начал тонуть в слезах также. Он разрыдался, не в силах сдержать всхлип, закрыв лицо руками. Он не хотел смотреть на монстра более, не хотел видеть искреннее недоумение, что разыгрывали мышцы на его лице. Он бы с радостью поверил Тому, — тот просто был глупым мальчиком, отстающим в развитии, — но не мог довериться своим мыслям, не потребовав от них доказательств. — Пообещай. — Промямлил Поттер, едва ли шевеля губами. Он вытер лицо разорванной тканью, что осталась от рубашки и снова громко сглотнул. — Пожалуйста. Я не хочу больше смотреть на чью-то смерть, я не хочу, чтобы кто-то другой видел… Убей меня вместо того, кого ты выбрал следующей жертвой, но я позволю тебе смотреть на их страдания. Только на мои.       Том внезапно посмотрел на него с детским недоумением, будто даже не видел смысла в такой глупой просьбе. — Я не убью тебя. Никогда. Ты мой, — сказал он тихо, почти растерянно. — Кого угодно. Не тебя.       Гарри нахмурился, почувствовав ледяные пальцы у себя на щеках. Он вздрогнул, но на этот раз не отстранился, — позволил рукам стирать с покрасневших щёк слёзы. — Ты бреешься? У тебя такая гладкая кожа… Как у девушки… — задумчиво пробормотал Том, наклоняясь ближе, словно пытаясь разглядеть микрошрамы от лезвий.       Гарри истерически фыркнул, его смех застрял в горле. Он звучал болезненно, нелепо, словно открывая Реддлу мир, в котором ось вращения окончательно сошла с ума, уходя от прямого столкновения. — Ты сейчас смеёшься надо мной? — сквозь смех, сквозь слёзы прошептал он. — Не смей переводить тему. Я не боюсь умирать от твоих рук — я боюсь, что ты найдёшь ещё кого-то и окончательно сойдёшь с ума. — Я не сошёл с ума!       Рука Тома ударилась об бетон. Кровь из разбитых костяшек брызнула по всей поверхности, пока он рычал, с непонятной ненавистью глядя в глаза Гарри. Его большой палец смахнул слёзы с ресниц, заставил заткнуться, словно он презирал одно только слово из которого состояло предложение, которым разговаривал Поттер. — Кто поверит новенькому в городе, когда я годами пытался выбраться из грехов своей семьи? Годами поддерживал репутацию, был лучшим, был приветливым, был самым-самым хорошим, — Том погладил его по щеке. Жест, на первый взгляд, казался лишь утешением, а не владением его телом. — Это ты приехал в город с огромным количеством убийств. Ты заинтересовался, маленький писатель. Ты был там, среди жителей, ты был там! А теперь… теперь ты только моя раздражающая проблема.       В комнате становилось холодно. Гарри чувствовал, как в грудной клетке что-то огромное сопротивляется, сдаётся, — одновременно с этим тянется ввысь, к солнцу, которое он подзабыл за дни, что провёл здесь. Внутри опускалась гладкая и тёмная плоскость, пока он стал слушать собственное дыхание, которое вдруг оказалось чужим.       Том улыбнулся ему. Улыбнулся так, словно знал каждую мысль, каждое направление извилины извне, которую он старался скрыть, но не мог. Читал его открытой книгой, наполнял собственными строками на полях, перекраивая каноничность произведения. Шёпот его был ядом, который медленно растворял остатки волевой свободы. В Поттере не оставалось больше ничего, кроме отвратительно неправильного служения человеку без морали. — Я готов повторять вечность для тебя. Целую вечность возносить дифирамбы твоим глазам, отгораживать их свет от сотен зеркал… Твои зелёные глаза… — шепчет он на ухо, влюблённо, до дрожи в пальцах прикасаясь к веку. — Сдайся. Ты будешь лучшим человеком внутри меня. Единственным. Я буду защищать тебя так же хорошо, как когда-то защитила мою свободу мать… Ведь, это я убил своего отца.       Рука его скользнула по шее, не даруя воздуха, но и не забирая его. Оставаясь там, как напоминание о грехах, что пронизывали каждый уголок этого юноши. Сердце сжалось; сознание потянулось вниз. Гарри зажмурился, ощутив, словно в бездне его собственной души дрогнула мутная водная гладь, закрывая остатки мечты о спасении. Выхода не было, если нет входа. Он прекрасно знал это. — Монстр…       На этот раз Том не стал спорить. Лишь молча подтверждал откровенностью грязь слов. Гарри ощущал, как сходил с ума, как полнилась чаша его терпения, как… руки не находили опоры и он падал, глубже и глубже в эту пустошь, внизу которой скапливалась воды, где не было ничего хорошего. — Не все свиньи заслуживают висеть на крюках, но все люди заслуживают кары.       

***

      Том приходил после каждого нервного пробуждения Гарри. Всегда ровно в одно и то же время, — когда лучи света переставали пробиваться через дыры в бетоне сверху. Сначала приносил еду, уносил ту, что пожрали мухи и черви. А после садился в ободранное кресло и начинал говорить. Его голос был вязким, странным, он говорил как по молитвеннику, — отрывки из писаний переплетались с подробными показаниями во время которых Гарри тошнило. Не каждый убийца готов прямо рассказать о своих убийствах матёрому, молодому копу. Даже если пока эта правда была скрыта от посторонних глаз. Пересмешки с библией, ритуальные искажения, слова о спасении, о свете и о крови, обращённые к одному имени: Джейсон. Джейсон был всем — в каждом самонаписанном писании, он восславлял того, кого поклялся убить за предательство. О мысли о ком-то другом. Иногда в его речи проскальзывали рассказы о ночах, о сорокоградусной жаре июля; Гарри неловко вспоминал о своём приближающемся дне рождении. Иногда он говорил о мёртвых шёпотом, перечисляя их имена мантрой. — Так обидно, что жертв семнадцать… В священном писании это означает победу. Победу над твоим строптивым характером, над моей судьбой, где я наконец-то нашёл смысл.       В этот вечер дверь отчаянно заскрипела, — громче, чем обычно, — и Гарри напрягся, смотря куда угодно, но не на дверь. Его пересохшие губы потрескались и он, то и дело, слизывал капли крови, выступающие на коже. Его взгляд был прикован к почти разлагающемуся трупу. Его снова затошнило, от отравления болела голова, от запаха всё тело дрожало от нервного истощения. Запах перегретого железа, свежего воздуха, приправленного пылью ворвался в подвал.       Том вошёл — бледный, с мокрыми от жары волосами, поставил дрожащий стакан и миску супа на стул рядом с Гарри. Сел рядом, взял руку Гарри, смотрел на Гарри стервятником. — Ты можешь умереть, если продолжишь отказываться от еды. У тебя обезвоживание, ты знаешь? Я вскоре придумаю, куда деть труп, не беспокойся, всё уже решено, — сказал он тихо, почти интимно. — Этот город, его кровь и страхи — они ведут к одному. К жертвоприношениям, если ты не поешь.       Его глаза внимательно проследили за тем, как вяло дёрнулся Гарри и протянул ему стакан с водой. Том выглядел так, словно знал, что держит в руках последнюю крупицу манипуляции над Гарри.       Поттер приподнялся, нехотя разлепил губы и с жадностью прижался к стакану. Его глаза горели диким пламенем смертельного огня, когда он пил, пил, пил, пока тошнота не наполнила рот. Пальцы Гарри побелели, когда сцепились между друг другом от боли. Он молчал, слушал, но в голове крутились картинки: вот он приезжает домой, у него все руки в крови, а бумажные досье с аккуратными записями принадлежат только Тому. Лица, развёрнутые в стаканах ламп глядят на него с укоризной. — Это… ты… Я умру?.. — хрипло, совсем обессиленно.       Том закрыл глаза, будто смакуя вопрос, потом открыл, и в нём сверкнуло нечто жаркое и опасное. Недоверчивое. — Шестнадцать, — проговорил он мягко. — В Писании — число любви. «Ахавá», Джейсон. Каждая смерть — признание. Каждое тело — письмо. Семнадцать, же, — это число, означающее победы. Но… почему-то победу от твоего состояния не ощущаю я. Ощущаю лишь раздражение и страх. Ты собираешься меня покинуть?       Слова врезались в Поттера настолько сильно, что у него прикрылись глаза, — только так он показал своё раздражение. Сны, запахи, шёпот, — всё выстроилось в ряд. Не просто случайный набор образов, а линия, что была направлена к одному концу. Этот ряд отрезал прошлое от будущего. Оно проецировалось почерком Реддла под веками. — Нет… Нет… что ты… Я просто боюсь умирать, — признался Гарри.       Впервые в своей жизни он позволил этим неправильным словам вырваться в припадке бреда. Даже после сотен игр с револьвером, даже спустя годы, проведённые в морге, слушая шёпот сквозняков, он впервые признаётся, что боится погибать. В безызвестном городе на окраине, без средств массовой информации в телевизоре, без еды в желудке… он обещал себе, что покончит с собой лично, но сейчас — это не было его мечтой. Это было его отвратительной догмой проповедей безумца, которые никто не заслуживал.              Том, внезапно покраснел. В его смущении было нечто неожиданное и отвратительное: уязвимость, делающая монстра ещё опаснее. Ещё наглее. — Если ты для меня значишь безумие, — заикнулся он и вжался в рубашку Гарри. Спрятал в ней своё лицо, схоронил безумие и в нём, — то я не желаю исцеления. Не хочу лечиться от голода по тебе. Когда я смотрю на тебя, то забываю все слова своей проповеди, заученные годами ранее наизусть. Ты приходишь ко мне во снах… Ты всегда был и остаёшься моим… восемнадцатым. Последним ростком моей жизни, принадлежащим только мне.              Гарри отшатнулся, но убегать не спешил. Удар его сердца был настолько силён, что выбил воздух из грудной клетки — казалось, что рёбра разорвут лёгкие к чёртовой матери, а после найдёт сердце, не послушное его терпению. — Ты правда уверен, что я приму это? — его голос порвался на лоскуты, которыми не было времени закрывать раны. — Я не желаю становиться частью твоей резни. Я просто хочу жить… — В числе восемнадцать сокрыта жизнь и обновление. Так и ты стал моим, — ради любви, ради новых свершений, ради жизни, не омрачённой прошлым. — Том двинулся вперёд, но остановился в нескольких сантиметрах. Голос его тронулся, стал мягким, жалостливым, совершенно не похожим на искренность. — Ты уже стал моей недостающей частью, маленький писатель. Число вписано в тебя… — он достал нож. — Я впишу это в тебя, если не желаешь самолично принять моё подношение.       Воздух сгущался, стены сжимались, а тени на досках становились живыми; Гарри чувствовал, как развороченная грудь сжимается жаром и холодом одновременно. Но в нём, совершенно внезапно, вспыхивает искра чего-то потерянного, не живого, — пока, — решимость, чьих черт так не хватает в нём. Поттер внезапно вспомнил своё первое расследование, многочисленные лица в папках, горькие отчёты со вкусом кофе и чернил на губах. И вдруг осознал: выбор всегда есть, пока воспоминания о прошлом живут в нём. Пока он помнит. — Я не желаю быть твоей любовью — это не правильно. Каждый человек достоин сам выбирать своего партнёра на всю жизнь, — прохрипел он едва ли слышно, а потом приподнялся на локтях. — Я, пока ещё, человек. Я могу уйти.       Но Реддл не слушал. Его глаза вспыхнули удивлённым блеском, когда он вцепился руками за рубашку Гарри и притянул его ближе, едва ли не заставив упасть на холодный пол. — «На всю жизнь»? Значит, ты тоже поклонник постоянной любови внутри семьи? Я тоже, Джей, я тоже! — Реддл криво, неумело улыбнулся, — одна часть лица дрожала, — словно ему было больно и сладко от этой правды одновременно. — Всегда можно уйти от дверей, Джейсон, — прошептал он в пересохшие губы Гарри, будто бы пытаясь вдохнуть ему свой собственный воздух, — но не от чисел. Оно уже вписано внутрь тебя. Ты проклят им так же, как и был проклят я.       Гарри почувствовал слабость в коленях. Пусть он и лежал на одном месте днями, но двигаться так же спокойно, как раньше он уже не мог. Он посмотрел на Реддла, — увидел в нём не только монстра, но и мальчика, впервые пойманного во лжи. Это веяние было хуже всякой угрозы.       Реддл приподнялся и исчез на лестнице на первый этаж. Спустя пару-тройку минут вернулся с чаном, в котором отчётливо плескалась вода, и поставил его на табурет посередине комнаты. В его движениях была церемония: простой предмет, но в значении ритуала. — Сегодня мы проведём омовение, — сказал он ровно, без прошлого всплеска эмоций. Видимо, это некое подобие времени позволило взять себя в руки. — Раздевайся.       Том приказывал. Даже если у Гарри не было сил на обратное, он не мог двигаться, но всё равно приподнялся из последних сил. Голос Реддла был тих, но в нём не сквозило вариантов выбора. Поттер задержал дыхание. Сердце стучало так громко, что казалось его можно услышать в соседних комнатах разом.       Гарри так и не понял, как устоял на дрожащих ногах; разум бился в обороне, не хотел подпускать убийцу к себе ближе, но железные наручники на запястьях, цепь, приковавшая его, приземляли его. Он попытался расстегнуть клочки рубашки, пальцы дрожали, а воздух на коже казался снова ледяным, а вместе с тем — горящим. — Брюки тоже. Том наклонился к нему ближе, с интересом разглядывая рубцы на грязной от пота и крови коже. Провёл ладонью по его плечу, был для него священником, что готов был отдать за мерзотный обряд свою душу, свою искренность и даже жизнь. Гарри не было страшно… Ему было одиноко. Ему захотелось закричать, сорвать голос до хрипа, но он и так едва ли разговаривал. В прикосновениях Реддла были и забота, и собственничество, и молитва, и приговор.       В комнате запахло душистым мылом. Потянуло стылой влагой из чана и Гарри передёрнуло от того, как давно он не заботился о себе. Он поклялся: если он когда-нибудь выберется из этого подобия тюрьмы, то он не будет лениться, не будет забывать о том, чтобы чистить зубы два раза в день, что… он человек, заслуживающий право на гигиену. Том начал процедуру. Медленно влил воду в ладони, он принялся омывать тело Гарри. Настолько тщательно, будто смывал не только грязь, пот и кровь, но и прошлую жизнь, которую он считал неправильной для личной религии. Каждая капля, стекающая по бёдрам, по грудной клетке, направлялась к бетону. Гарри видел в отражении своё изнеможденное, осунувшееся лицо. Каждая капля, что падала на кожу, шептала ему:       «Ты не принадлежишь себе больше».       Гарри стоял, дрожал, позволял. Не потому что смог смириться со своей судьбой, а потому что понял — пока он носит цепи, пока говорит «я», его голос едва ли звучен. В тот момент вода текла по его телу в извращённом танце, смывала соль пота и слёз. В её холоде он слышал, как где-то сверху, далеко за окном тихо шумело радио. Он представлял крах великих вещей, созданный такими же монстрами, как и Том. Представлял, как рушатся идеологии под правдой, что была ложью, под ложью, скрывающуюся в правде. Внизу же, в тихом подвале на отшибе мира, рождалась иная вера, сотканная из тьмы и плоти человека, что подобен воску.       Стоило Реддлу замолчать, как в комнате повисла нагнетающая тишина, нарушаемая стекающими каплями, да звоном цепей. Ломкая, новая. Гарри понял, что это омовение — не подготовка к его смерти, а к перевоплощению его. Вопрос, страшнейший из всех, застыл у него на губах. Он страшился задать его, препирался, но после не выдержал и шепнул самому мирозданию: — Смогу ли я после этого снова назвать себя человеком?       Том приподнял голову, недоумённо склонив её к плечу. — Ты что-то сказал, Джей?       Но Гарри больше не мог говорить. Только смотреть, слушать псалмы, да быть Евой в руках самого греха.       Руки Тома двигались медленно, церемониально. Губка шлёпалась о тёплую воду, собирая на себе чёрную пену — смесь пота, старой грязи и прилипшей крови. Он скользил ею по коже Поттера: по шее, по ключицам, по груди — каждое прикосновение было не столь заботой, сколько пометкой. Он будто бы обводил контуры его тела, ножом помечал своим именем, числами, писал молитвы прямо на дерме. Вода гадко журчала, стекая по ребрам, и растворяла в себе прошлое и настоящее, пока запах разложения не расположился в их носах на вечность, не смел покидать помещение, въедался в ткань.       Гарри ощущал прохладу только местами: там, где ладонь Реддла давила сильнее, там, где собиралась старая сукровица от беспочвенных попыток истощить себя, исцарапать до крови и мозолей. Становилось жарче. Не из-за прикосновений, не из-за близости дыхания, но из-за силы, с которой тот держал его. Руки Поттера были перед ним; он не мог вскинуть плечи, не мог отодвинуться, лишь качался на ветру одинокой травинкой, проросшей в могильнике. Он не мог дёрнуться; под лопаткой в него упирался стальной холод револьвера. Он чувствовал его аккуратной тяжестью, слышал слабые щелчки боевой спирали около грудной клетки, и это, странным образом, давало ему надежду, рамку, — границу, за которую нельзя было бежать и прятаться.       Том заговорил внезапно. Тихо, шёпотом, превращающимся в знакомую и искажённую литанию. Он шёл по тексту, что выучил не для спасения заблудших душ, но для узаконивания своих рук на этих самых душах. Том был жестоким, в нём не было и грамма сочувствия, — Гарри знал об этом, — но почему-то хотелось открыть его с другой стороны. Сначала были отрывки и фразы, которые Гарри не совсем понимал, почти не помнил за своим бредом. Слова лежали на краю привычного смысла, — «искупление», «жертва», «разум и плоть». После звук начал нарастать. Голос стал глубже, твёрже. Он произносил так, словно слова смогли бы перекрыть запах крови и разложения, дать новый смысл существу, покорно стоящего в его лживых объятиях. Омовение было для него обрядом очищения, обрядом посвящения одновременно.       Гарри мог слышать каждое слово, но не до конца понимал их. Оно попадало не в уши, лишь в тело, — в грудь, в сонную артерию, что начинала стучать чаще с каждым выдохом на ухо.       Где-то между одной строкой и другой, Том вдруг замедлил дыхание, наклонился ближе. Губы его уже не произносили слова, — становились губительной мягкостью у самой кожи. Его голос шёл искажёнными религиозными обетами; в каждом повторе было всё меньше молитвы, всё больше маниакальной уверенности в завтрашнем дне. То, что он делал, было правильным, святым, необходимым.       Внезапно, Том укусил. То был не театральный жест, не жест любовника, решившего оставить любовный знак: в Реддл просыпался зверь, готовый вцепиться в плоть, воссоздать метку собственного происхождения. Звук отозвался хрустом в полумраке. Гарри ощутил резкую вспышку боли, вкус железа во рту, — он снова прикусил губу, — и на плече расползлось тёплое пятно. Том не отодвинулся, не помедлил: его зубы были близко, пальцы крепче вцепились в плечо. Прикус был подписью, знаком, который нельзя стереть простой водой. Реддл с улыбкой отмечал каждый жест в своём молитвенном бормотании. Голос становился всё мягче и всё безумнее — молитва скользила в речь одержимого, где каждое «аминь» звучало приговором, обещанием никогда не уходить далеко.       Губка снова прошлась по коже. Вода смыла свежую рябь на руке, но не смогла украсть боль и знание, что на его теле теперь не было обычной раны. Том убрал руку. Глаза его блеснули адом в полумраке, и на мгновение Гарри показалось, что из тела Реддла вырвется нечто жуткое, прямиком из сказок Лавкрафта, убивающее всё на своём пути. В глазах светилась смесь трепета и удовлетворения. Он поглаживал сжатые ладони, а после перешёл на плечо, словно проверял, прижилась ли метка. Поттер заметил в уголках губ Реддла кровавую пену и его замутило.       Том продолжил читать, пока слова не превратились снова в шёпот: там, где был укус, кожа превратится в чёрный пепел. Гарри представил, как из черепа выползает змея и его передёрнуло.       Пока Реддл читал свои псалмы, Гарри впервые в жизни понял, что изнасилование может накладывать свой отпечаток не только на тело, но и на страдающий от чумы разум и душу, которые заразил Реддл своей верой.

***

      А за окном шипело радио из соседней квартиры. Сквозь шум доносились старые записи о Уотергейте, голоса политиков и комментаторов сходились в одной плоскости, изничтожая друг друга комментариями. Где-то далеко кипела Америка, рушилась вера в президента, рождался новый мир… но не здесь. В этом месте, в богом забытом подвале заброшенного ранчо на Филд-Роуд, совсем недалеко от мясокомбината, рождалась новая вера.       Гарри закрыл глаза и понял: чтобы выжить, ему придётся смотреть в глаза собственной тьме. Идентичная тьме Тома, что плескалась у него в глазах. Потому что в них отражалось многое: жара, смерть, искажённая в вере любовь. Всё, от чего не было возможности уйти, ради чего нельзя было остаться.       И он не знал, что страшнее: убить монстра напротив — или поверить, что в нём ещё остался человек.