Дом Листьев

      Осколок. Район дна. Дом Листьев. 10 сентября 2347 года от заселения планеты. 03:15 по местному времени.       За пределы корпуса Йосс выбирается настолько просто, что впору даже беспокоиться. Но она прекрасно знает, что бояться в данном случае нечего — сейчас, в три часа ночи, никому и в голову не придёт патрулировать коридоры. Глупо, конечно, со стороны охраны, которой даже после того, как сначала пропали, а потом были обнаружены мёртвыми те несколько подростков, с которыми Йосс практически и не была знакома, не позволили находиться в стенах общежития, и прочих, но… но лично Йосс этому факту несказанно рада. Потому что в противном случае пришлось бы поломать голову над тем, как покинуть здание. А так… самое сложное уже позади и теперь останется только перелезть через стену, пересечь небольшой лесочек и угнать лодку. Лодок по берегам острова всегда хватает. Причём, никто толком и не знает, откуда они здесь, учитывая, что в Доме их не держат, а посторонним запрещено причаливать к берегу. И вообще подплывать ближе, чем на семьсот метров. Есть у Йосс предположение, что это лодки Кота и прочих, но доказательства, увы, нет. Да и не так уж это и важно. Достаточно того, что лодки есть, и одну из них вполне себе реально позаимствовать. Можно было бы, конечно, попробовать и сухопутный вариант, но Йосс сильно сомневается в своей способности прокрасться мимо поста охраны незамеченной. Даже при том, что магией она владеет чуть получше рядового обывателя. Только вот охрана — как минимум, та, что на пропускных пунктах — тоже вполне себе владеет магией. Увы. А она всё же не великий Кот, который гуляет сам по себе где пожелает, и никто из Дома Листьев ему и слова поперёк на этот счёт не скажет. Ни ему, ни Эмме, ни Блезу… на последнем имени Йосс прерывисто вздыхает и запрещает себе думать о парне, чтобы не травить душу.       Потому что стоит только задуматься на этот счёт, как тут же появляются мысли, что можно, на самом-то деле, и не сбегать никуда. И видеть… хотя бы видеть… Блеза каждый день.       Только это всё чушь. Хоть засмотрись на него. Уж лучше в таком случае рискнуть и попытаться добыть себе свободу, чем…       Она останавливается на крыльце и с сомнением смотрит на огромный двор Дома с раскиданными по нему корпусами. Взглядом находит тёмный квадрат корпуса для мальчиков и смотрит на тёмное окно комнаты Кота и Блеза, отгоняя шальную мысль попробовать забраться сейчас туда — Кота ведь нет в Доме уже дней пять, и Блез… Йосс прикусывает губу и радуется тому, что сейчас темно и безлюдно, и никто не видит покрасневшие — она чувствует приливший к коже жар — щёки.       Глупости. На третий этаж без подручных средств ей ни за что не забраться. Даже при все её навыках. Так что мечты останутся мечтами.       Она встряхивает головой, посильнее стягивает волосы медицинской резинкой, стараясь не думать, как потом будет её снимать вместе со скальпом, и медленно спускается по ступенькам. Можно было бы и сбежать вниз и, не сбавляя скорости, добраться до стены, чтобы взбежать по ней на самый верх — да, придётся использовать парочку рисунков, который забиты на кожу, из-за чего те потом будут временно недоступны — но хочется сейчас пройтись неспешно. И Йосс не собирается отказывать себе в этом желании.       Ни к чему. Тем более, когда можно полюбоваться по-осеннему крупными звёздами на в кои-то веки чистом небе. Жаль, что не в компании… Да, его. Йосс оскаливается, пытаясь не думать о том, что Блез вполне возможно, сейчас проводит время в компании этой суки Эммы. Из-за чего ноги сами замедляют шаг, а глаза нет-нет, да возвращаются к окну заветной комнаты. Ну, и как тут можно поторопиться?!       Впрочем, задерживаться надолго она всё же не планирует. Просто идёт чуть медленнее, чем могла бы. Но даже так стена появляется слишком быстро по мнению Йосс. И она не совсем уверена в том, что по этому поводу сейчас чувствует. Вроде бы надо радоваться? Всё же уже совсем скоро она навсегда распрощается с Домом. И с…       Ой, да хватит уже страдать по Блезу! Пока с ним рядом сука Эмма, он ни за что не взглянет на такую, как Йосс! И чем только его привлекла эта бета?! Что вообще альфе делать с… Йосс изгибает губы в некрасивой — она не раз видела, как это выглядит в отражении — усмешке, представляя себе такой… контакт, учитывая разницу в анатомии… Как они вообще умудряются… вместе? И на кой так извращаться, если есть нормальные омеги, чтобы… Хватит. Стоп. Решила уходить, так не стоит опять думать о том, что уже практически осталось в прошлом.       Она задирает голову, рассматривая стену. И думает, что издалека та как-то всегда смотрелась ниже. Впору проклинать свой низкий рост, который уже точно не изменится. И всё же возвращаться обратно на середину двора, чтобы взять-таки разбег. Ну, или можно использовать иной путь… Йосс кивает сама себе, заметив, что груду ящиков, которые тут свалили ещё недели три тому назад, так никто и не перетащил. Прекрасно. Стоит почувствовать благодарность к людям, облегчившим ей работу. Она на пробу толкает ногой один из ящиков и удовлетворённо улыбается. Тот даже не шелохнулся. Это, конечно, не значит, что вся груда не решит рухнуть в самый неподходящий момент, но уж лучше всё же рискнуть. И надеяться, что обойдётся по итогу.       Она осторожно, замирая на каждом движении, забирается по ящикам, шипя всякий раз, когда ткань спортивных штанов, которые — стоит порадоваться, кстати, тому, что хватило ума не надевать сегодня мини — постоянно цепляются за то тут, то там торчащие гвозди, об которые она до сих пор не поранилась исключительно чудом. Размышляя о возможных последствиях таких ран, Йосс как-то незаметно для самой себя оказываясь на самом верху. И только теперь понимает, что пусть даже ящики и лежат возле стены, но их всё же разделяет некоторое расстояние. Йосс смотрит вниз. Высота, конечно, не настолько большая, но вообще-то переломать себе всё на свете можно и просто споткнувшись на ровном месте. Дядя по материнской линии именно так и умер — наступив на детскую игрушку в коридоре собственного дома и с размаху впечатавшись сначала в лестницу на второй этаж, а потом провалившись в открытый люк в полу внизу этой самой лестницы. Он, конечно, в тот момент был пьян до невозможности, но это мало что меняет.       Йосс шмыгает носом, думая, что если бы не это обстоятельство, её бы точно ни за что не отправили бы сюда. Дядя, пусть даже он и пил примерно половину своей жизни, ни за что бы не позволил ей оказаться в таком месте. Она встряхивает головой и стирает выступившие слёзы. И мельком думает, что, вероятно, перемазала сейчас себе лицо грязью от ящиков. Ой, да наплевать! Кто её сейчас-то видит!       Она ещё некоторое время рассматривает расстояние от ящиков до стены, но потом решается и прыгает, задействовав один из рисунков, чувствуя, как тот мгновенно нагревается и так же стремительно остывает. И даже почти удачно — только больно ударяется коленом о стену и обдирает ладонь. Но это уж точно мелочи. Вниз она спрыгивает, предварительно повиснув на руках. Но даже так соприкосновение с землёй больно отдаётся в ноги. Так, что Йосс даже прихрамывает несколько шагов, думая, что, быть может, имело смысл потратить уже и второй рисунок.       Она бросает последний взгляд на Дом и переходит на бег. Лесочек, закрывающий Дом от любопытных глаз жителей Дна, конечно, небольшой, но задерживаться в нём лишние минуты не хочется. Потому что что-то в этом лесу определённо есть. Пусть даже в окрестностях Лиственного никогда не появляются сущности, из-за которых невозможно появиться на улицах после захода солнца… а местами и до… но всё равно что-то тут есть такое, что заставляет кожу покрываться мурашками. И озираться, пытаясь понять, кто это на тебя смотрит. А если вспомнить все страшные истории, которые тут передают друг другу шёпотом и с оглядкой — за исключением совсем уж полных идиотов — то лучше бы и не пытаться понять. Ради собственной же безопасности.       Так что Йосс облегчённо выдыхает, когда оказывается у кромки воды.       Самой трудное она сделала. Теперь осталось только добыть лодку, переправиться на другой берег и…       Охранник, в которого она врезается, не произносит ни слова. Но смотрит при этом так, что Йосс пятится.       Спустя пятнадцать минут, которые ушли на то, чтобы связаться с завучем и доставить Йосс обратно, она сидит в тесноватом кабинете Ольги Сергеевны и думает, что в следующий раз побег стоит планировать более тщательно. Нет, ну почему она не подумала, что после того, как нескольких подопечных Дома — с которыми она не была знакома во время их жизни и уж точно не собирается выяснять подробности их личностей после смерти — нашли мёртвыми, охрана берега будет усилена?! В смысле, почему не подумала об этом в отношении планирования побега. Это же было буквально на поверхности…       — Итак, Йоссора Аммейдо, — пробирающим до костей спокойным голосом начинает Ольга Сергеевна. Помимо голоса обычно в комплекте идёт и суровая, пусть даже и красивая, внешность и строгий костюм, что производит на проштрафившихся учеником убийственной впечатление. Но сегодня завучу, которую подняли с постели, приходится обходиться исключительно голосом. Хотя Йосс не может сказать, что то, что Ольга Сергеевна, которую при разговоре с ней даже краем мысли не получается назвать Выдрой… даром, что обычно так её зовут все от учеников до завхоза, которая, кстати, вполне может составить ей конкуренцию по способности вогнать собеседника в трепет голосом… в вязаной серой кофте и какой-то домашней юбке более мягкая, чем при полном параде. Даже то, что она сейчас сильно заспанная, не особенно меняет ситуацию. Йосс бы даже сказала, что как раз-таки и наоборот. — Побег? Чем же вам так не нравится наше заведение, что вы сбегаете под покровом ночи?       — Днём бы это было сделать ещё более проблематично, — пожимает плечами Йосс, откидываясь на спинку стула. Слишком жёсткую, но сидеть, выпрямившись, она точно не собирается. Вот ещё! Не показывать же Ольге Сергеевне, что её тут боятся! Особенно, если это не так. — Сильно сомневаюсь, что охрана бы просто смотрела, как я покидаю это место…       — И всё же?       — Хочется посмотреть на мир… — подпустив в голос наглой насмешки, которую, в чём Йосс не сомневается, Ольга Сергеевна истолкует правильно. В конце концов, она не в последнюю очередь виновата в том, что Йосс оказалась в этом Доме.       — У вас будет эта возможность через несколько лет, — ровным тоном сообщает Ольга Сергеевна. По дёрнувшемуся уголку губ Йосс понимает, что интонация прочитана верно. И позволяет себе лёгкую улыбку, не рискуя при этом сталкиваться с Ольгой Сергеевной взглядом.       — А я хочу сейчас.       Ольга Сергеевна демонстративно разводит руками. Йосс не менее демонстративно изображает пожатие плечами.       — Это глупо. Сбегать от проблем, Йосс, — вздыхает Ольга Сергеевна, переходя на краткое имя, что вызывает желание надеть ей на голову… ну, хотя бы ведро для мусора. После того, как эта…       — Это проще. И потом — почему вы позволяете сбегать Коту и его друзьям?       — Потому что они всегда возвращаются. И потому, что… — Ольга Сергеевна обрывает себя. Вздыхает, трёт глаза ладонью, задевая пальцами линию роста волос под ободком, отчего тот падает на лицо, а следом за ним и более не удерживаемые тёмные волосы, и поднимается из-за стола. Находит в шкафу две кружки, упаковку чая и сахар. Заваривает чай и пододвигает одну кружку Йосс. Та спокойно обхватывает бока кружки ладонями, игнорируя то, как мгновенно нагревшийся фарфор обжигает кожу, и смотрит на темную поверхность чая. Потому что… Потому что Кот и остальные в Доме на особом счету, и никто и слова им поперёк не скажет. Разумеется. Только вот Йосс так и не может понять, что в них такого, что администрация Дома едва ли не стелется перед ними. Что такого? Кто за ними стоит? Лига? Может, конечно, и они. Но зачем Лиге люди в Доме? — Допьёшь чай и отправляйся к себе. У тебя с завтрашнего дня штрафные работы.       Йосс пожимает плечами. Штрафные? Ну, и пусть.       Не первые в её жизни в этих стенах. И не последние. Всё равно ничего более серьёзного, чем чистка собачьих вольеров — в худшем случае — Ольга Сергеевна ни за что на свете ей не назначит. Не с её комплексом вины перед Йосс и погибшими родителями, с которыми она дружила. И которые погибли из-за… Неважно.       Йосс, обжигаясь, в два глотка допивает чай, вкуса которого не чувствует совершенно — слишком сознание захлестнула память о прошлом — и, поставив кружку с выразительным стуком, от которого Ольга Сергеевна, которая явно тоже погрузилась в воспоминания… едва ли не те же самые, что захватили Йосс, поднимается на ноги и покидает кабинет.       В коридоре она некоторое время стоит, вслушиваясь в шёпотки, что всегда обволакивают Дом — о том, что или кто их создаёт, думать в ночи, в безлюдном, пусть даже и в освещённом коридоре не хочется совершенно. Просто, чтобы не вздрагивать от каждой неверно лёгшей тени. И не поддаваться страху, срываясь на бег.       До комнаты Йосс доходит расслабленной неспешной походкой, от которой сводит все мышцы на теле.

***

      Осколок. Дно. 12 сентября 2347 года от заселения планеты. 12:30 по местному времени.       На этот раз Кот вообще предпочёл бы остаться в Доме. Хотя услышь его кто... Только вот некоторые плевать хотели на его желания. Он поддевает носком кроссовка камешек и смотрит, как тот отлетает вперёд, подпрыгивая и переворачиваясь. Не совсем чисто полетел, увы. Догнать, что ли, и попробовать ещё раз? Кот усмехается и решительно сворачивает в сторону переулка.       Ни один здравомыслящий человек не рискнёт сюда даже одним глазком заглянуть, само собой. Ну, если только не желает закончить свою жизнь наиболее неприятным способом. Причём смерть от ножевого ранения как раз-таки будет одной из самых лёгких. Всё остальное, что может поджидать в таких местах, будет гораздо отвратительнее по своей сути. Впрочем, Кот и здравомыслие… конечно, гуляют рука об руку, но здравомыслие бывает разным. Кот проверяет, насколько надёжно закреплён нож на запястье, перед тем, как ускорить шаг. На самую малость, чтобы обитатели этих мест не посчитали его походку признаком страха.       Лучше бы, конечно, иметь под рукой огнестрел или какой-нибудь артефакт, пусть даже и самый слабенький, но чего нет — того нет. Стоит на будущее озаботиться приобретением чего-то вроде — хотя бы у стервы выпросить парочку экспериментальных штучек, раз уж она посылает его в такие дыры мироздания, как эта — но сейчас сожалеть об отсутствии уж точно бессмысленно.       Переулок… не радует. Ни внешним видом, ни запахами. И вот сейчас как раз тот самый случай, когда стоит от души порадоваться тому, что Кот всего лишь бета и не так чувствителен к запахам, как более… как другие жители этого города. Какой-никакой, а плюс всё же! Но даже при сниженном обонянии переулок ошеломляет… ароматами. И Кот малодушно считает минуты до того момента, когда можно будет покинуть это место. Увы, до этого момента ещё не скоро. Он со слабой усмешкой думает, когда это успел стать таким неженкой, но потом решает, что вполне имеет право быть недовольным окружающей реальностью. Даже если и может какое-то время её терпеть. Ну, а кто ж ему запретит-то? Кот вертит головой, отмечая, как под защитой местами разломанных стен, которые в результате превращены в полноценные укрепления, его рассматривают десятки жителей этих трущоб. Оценивают, прикидывают, чем можно будет поживиться. Если присмотреться, чего не очень-то и хочется, то можно заметить блеск стволов то тут, то там. И нет ни малейшего сомнения в том, что эти обитатели нижнего слоя города только и ждут, когда жертва даст слабину… Кот движется расслабленно, не давая ни малейшего повода заподозрить его в страхе или чём-то подобном.       В конце концов, он повидал много больше, чем местные обитатели. И запугать его подобными вещами не получится. Впрочем, перегибать палку и провоцировать их нарочитой наглостью тоже не стоит.       Лучше бы сюда отправили Блеза… У него получается гораздо органичнее… вот это вот всё. Альфа всё же.       Только вот попробуй объясни это… некоторым. Которые вместо того, чтобы ответить на простые вопросы, загружают тебя делами, что… Кот прикусывает щёку, стараясь не выдать накатившего на него раздражения из-за поведения Психа. Хотя бы потому, что Псих — он псих и есть. И подобная реакция, в принципе, не должна была так уж сильно удивить. Но всё же как это бесит!       Для того, чтобы найти нужного человека, Коту приходится дойти до самого окончания переулка. Который захламлён обёртками, пустыми бутылками, окурками и кто б знал, чем ещё. Кривой Эрр обнаруживается сидящим возле стены, в которую упирается переулок, и скалится. Наверное, это стоит считать приветственной улыбкой, но у Кота попросту не хватит воображения на подобное. Так что он чуть склоняет голову и опускается на асфальт, стараясь не задумываться над тем, получится ли после привести в порядок джинсы или нет. Всё же это уж точно не самая главная в его жизни проблема.       — Какие люди к нам! Сам Кот собственной персоной! — излишне театрально на взгляд Кота голосит Эрр. Голос у Эрра высокий и визгливый. И вызывает желание зажать уши. — Давненько тебя не было на наших улицах, дорогой. Что привело?       — Дела… — добавляя в голос мурлыкающих интонаций, сообщает Кот, заставляя тело расслабиться. — Исключительно дела.       — Как печально, — расстраивается почти натурально Эрр. И щерится в улыбке. Кот машинально считает, скольких зубов у того не хватает. С того момента, когда они виделись в последний раз, Кривой Эрр лишился ещё двух. Может, конечно, и больше, но из тех, что видны, недостаёт как раз-таки двух. — Не те ли это дела, из-за которых тебя уже вторую неделю ищут лигийцы?       Так они всё же ищут? Как… неприятно. Кот искренне надеялся, что пусть даже его присутствие и заметили, но не сумели вычислить, кто именно это был. А теперь… придётся быть в сто раз осторожнее. И уже сейчас начинать прикидывать, как именно он будет покидать это гостеприимное к некоторым место. А ещё — думать, как отвести от себя внимание. Или стоит скинуть эту проблемку на стерву? Или Психа… хотя нет. С последним бы лучше и вовсе свести общение до минимума, благо, он не так уж и часто появляется на острове. Впрочем, даже его редких появлений достаточно, чтобы основательно испортить настроение всем, кто имел несчастье с ним повстречаться. В лучшем случае.       — С чего ты решил, что ищут именно меня? Разве лигийцы уже и мой портрет развесили? — Если да, то всё вообще отвратительно. Впрочем, подобный исход всё же маловероятен. В то утро он свалил до того, как кто-либо успел рассмотреть его. А в остальном — не того уровня Кот личность, чтобы его морда была засвечена. В худшем для него случае у лигийцев есть слепок магии. А та… слишком общая, что отличает бет от прочих магов. Даже самых искусных.       — Обижаешь! Как можно не понять, кто именно отследил место встречи самого… — Эрр не произносит имя, но это и не нужно. Сам Кот его не станет произносить даже в мыслях, само собой. Но такая, пусть и несколько сомнительная, слава как-то даже греет.       — Не следил, — небрежно поясняет Кот. Промолчать, конечно, было бы выгоднее — как минимум, сплетни бы не поползли дальше, но Эрр слишком… барыга, чтобы не понимать, что в этом случае он попросту сдаст Кота с потрохами лигийцам. Увы. Так что приходится скидывать часть информации. — Просто оказался в нужном месте в нужное время.       Ну, либо в ненужном — тут уж как посмотреть, конечно.       — Так это правда, что Лига и полиция заключила контракт?! — подаётся вперёд Кривой Эрр так, что приходится призвать всю свою выдержку, чтобы не отшатнуться инстинктивно. Кот задумчиво скользит по перекошенному лицу Эрра, останавливается на покрытом бельмом глазу. И почему этот барыга ничего не сделает, чтобы вылечить слепоту? Деньги у него точно водятся.       Контракт… О каком вообще контракте может идти речь? Порой Кот просто не понимает, какими путями движутся мысли людей. Как, скажите, можно было из информации о встрече Уайта и правой руки босса Лиги сделать вывод, что они пошли на сделку?! Зная о позиции самого Уайта хотя бы… Да скорее «Светоч» примут с распростёртыми объятиями, чем Уайт станет о чём-то договариваться с лигийцами! Да или с любыми другими бандами осколка.       — Нет. Просто проясняли некоторые вопросы касательно смерти парочки журналистов, — качает головой Кот. Журналисты. Которые, как всё же изволил подтвердить Псих перед тем, как убедить стерву отправить Кота на это задание, и правда кое-что раскопали про «Светоч». Ну, а то, что до самих журналистов по итогу добрался именно Псих, и говорить не надо. Собственно, никто и не говорил. — Уайт, верно, желал, чтобы к их смерти приложили руку лигийцы, но те отказались брать ответственность за содеянное.       — Какая чушь! — вмешивается голос сбоку. Кот не вздрагивает. И не оборачивается. Пусть даже ему этого и хочется до чёртиков. — Лигийцы никогда не отказывались от сделанного.       — Из чего следует вывод, что к смерти журналистов они не имеют никакого отношения, разве нет? — невинно улыбнувшись, уточняет Кот. И только после этого чуть поднимает голову. Только для того, чтобы встретиться взглядом с тусклыми голубыми глазами то ли напарницы, то ли охранницы Эрра. Женщина дёргает уголком тонкого рта. — Но это всё, что я знаю. Кто конкретно виновен в их смерти… — «Не вашего ума дело» хочется добавить. Безумно хочется, но это явно не то, что стоит говорить, если надеешься сохранить подобие дружеского… ну, или делового… общения. — Впрочем, не стоит ли перейти к делу, Эрр?       Тот неохотно пожимает плечами и, дождавшись, когда его спутница займёт позицию, пресекающую возможность кому бы то ни было подобраться к ним ближе, чем на расстояние крика, вынимает из-за пазухи коробочку с ампулами. Кот не тянется к ней. Поскольку это не по правилам. Дожидается, пока Эрр — действующий нарочито медленно — откроет коробочку и пододвинет её к Коту.       По правде сказать, Коту глубоко отвратительны эти правила. Но вот только если им не следовать, от местных оборванцев не дождёшься ничего, кроме заточки в бок. И даже громкие имена вроде Лиги или «Светоча» на эту публику практически не производят впечатления. Ну, если только за ними не стоит личная сила, конечно. Но и в этом случае…       Кот бросает взгляд на коробку, отмечая, как поблёскивает стекло ампул в тусклом отсвете фонарей, которые здесь не гасят даже в разгар дня — слишком плотно смыкаются стены вверху, чтобы можно было надеяться на проникновение хотя бы лучика солнца. Двенадцать ампул, уложенных в два ряда, мирно дожидаются, когда попадут в руки Кота. Двенадцать ампул с препаратом, за который большинство банд осколка будут рвать друг другу глотки.       — Лучший товар, не сомневайся! — неверно истолковывает его взгляд Эрр. Неверно, потому что Кот и не думает сомневаться в такой мелочи. Разумеется, Кривой Эрр не станет рисковать репутацией и подсовывать некондицию. Без разницы — кому. Скорее он просто отдаст приказ убить, если ему что-то не понравится, но уж точно не станет опускаться до обмана такого толка. Но…       Впрочем, не его это дело. Кот совершенно точно не собирается выяснять, куда именно пойдёт эта дрянь. Хотя тут и выяснять-то особенно ничего не нужно. Учитывая… многое.       — Я абсолютно уверен в твоей честности, Эрр, — вздыхает Кот и запускает руку во внутренний карман куртки. Чтобы извлечь едва ли не копию шкатулки, продемонстрированной Эрром. Только содержимое там немного… иное. — Полагаю, этого достаточно, чтобы оплатить ваши усилия.       Кот полностью копирует ритуал Эрра. Точно так же открывая коробку и демонстрируя её содержимое. Эрр скользит по уложенным в такие же два ряда капсулам с розоватым порошком, который, как знает Кот, способен продлить жизнь отдельно взятого человека на… лет двенадцать. Если считать по количеству капсул в коробке. Коту абсолютно неинтересно, куда именно Эрр планирует девать этот порошок. Точно также, как не хочет знать, что стерва будет делать с ампулами. Вернее — тут-то всё понятно. Сначала модифицирует, от чего эта отрава станет в несколько раз мощнее, что по мнению тех, кто разбирается в фармакологии, невозможно. Потом — и в этом Кот ни капли не сомневается — вручит капсулы опять же ему и отправит… не стоит об этом. По крайней мере — сейчас. Всё равно это, во-первых, неизбежно, а во-вторых — немного отдалено по времени, чтобы грузить голову прямо тут.       Он и Эрр обмениваются кивками и одновременно забирают то, ради чего встретились.       После этого Кот поднимается на ноги и всё той же расслабленной походкой покидает переулок. Прикидывая при этом, как бы ему не пересечься с лигийцами. Которым лично он не сделал ровным счётом ничего. Ну, в самом деле! То, что он по чистой случайности присутствовал при одном интересном разговоре, не означает, что… Да ничего не означает! Только вот он сильно сомневается в том, что лигийцы вообще станут слушать его оправдания. Лично он бы точно не стал. Всё же лучшая гарантия того, что человек никому ничего не расскажет — смерть этого самого человека. И Кот абсолютно уверен в том, что лигийцы придерживаются этого же взгляда на жизнь.       Поэтому он сейчас краем глаза отслеживает колебания магии в той области, которую рядовые маги осколка не задействуют вообще никогда — большинство из них в принципе не в курсе того, что эта область может существовать! — выискивая яму. Конечно, использовать яму только для того, чтобы избежать столкновения с кем бы то ни было, не то, что можно было бы себе позволить — как-то это отдаёт кощунством, как бы странно для стороннего человека это ни звучало — но… Кот надеется, что стерва отнесётся к его действиям с пониманием. Всё же он сейчас делает это для того, чтобы доставить посылку по назначению!       И от этого, между прочим, зависит и то, будут ли к нему относиться более серьёзно, чем к мальчику на побегушках.       И, быть может, всё же начнут рассказывать немного больше о том, что происходит. Всё же не просто же так он прошёл полное посвящение?       Яма обнаруживается аккурат в тот момент, когда впереди появляются парочка лигийцев. Нет, разумеется, Кот ни капли не волнуется, что такие мелкие сошки, как эти двое, смогут даже опознать его — не то, что задержать — но всё же не стоит лишний раз дразнить удачу. Он сворачивает в проулок и вызывает ворота в нижний мир. Яма гасит всплеск магии.

***

      Осколок. Воздух. 12 сентября 2347 года от заселения планеты. 11:46 по местному времени.       Лиза скользит взглядом по бесконечным наградам, грамотам и дипломам, которыми увешаны стены, и никак не может сосредоточиться на том, что говорят люди, которые привезли её и Никиту сюда. Мысли упорно снова и снова возвращаются к тому, что произошло несколько — Лиза сейчас не может сказать, сколько конкретно прошло времени с тех пор, как они узнали, потому что время как будто бы слилось в одно нескончаемое мгновение — дней тому назад. К тому, что мамы и папы у них с Никитой больше нет.       Она уже устала плакать — слёз попросту больше нет. Но от этого не становится ни легче, ни понятнее. Что теперь делать? Как… как вернуться домой и знать, что…       Она теснее прижимается к брату, который за всё то время, что они находятся в этом кабинете, даже не пошевелился.       Никита не плакал. Вообще. Просто перестал говорить. И Лиза сходит с ума от молчания. Потому что сама она не решается с ним заговорить. Потому что страшно. Потому что она понятия не имеет, что вообще можно сказать.       Всё это время… как в тумане. Лиза некстати вспоминает похожее выражение в какой-то из прочитанных незадолго до того, как… как это случилось… книжке с глупым романтическим сюжетом и поджимает губы. Слишком неуместно это становится, если пытаться облечь ощущений в слова. Глупо и ни капли не отражает реальность. Как будто бы вообще существуют слова, способные передать то, как ощущает себя человек, потерявший родных.       Лиза чувствует, как горло перехватывает рыданиями, и заставляет себя попытаться думать хоть о чём-то ещё.       Соседка, которая и привезла их двоих сюда, сказала, что родителей убили. Она не стала вдаваться в подробности, и Лиза понятия не имеет, что именно с ними произошло, если маму и папу хоронили в закрытых гробах. Если не позволили даже толком попрощаться — перед глазами встаёт пустое кладбище, где теперь стоит один на двоих временный памятник — соседка сказала, что сделает всё, как надо чуть позже. Что-то она ещё говорила про то, что земля на кладбище подорожала просто неприлично… почему-то это врезалось в память так, что никак не получается сейчас выкинуть. Но мысли крутятся около самого произошедшего. Лиза никак не может понять, кому могло понадобиться убивать их с Никитой родителей. Вернее… Нет. Она понимает, что папа и мама своими расследованиями сделали жизнь многих злодеев в городе тяжелее. Многие благодаря этому отправились за решётку, если и вовсе не распрощались с жизнью. Но… но она никогда не могла даже представить, что кто-то из этих людей может пожелать убить… Хотя, наверное, надо было задуматься.       Всё же их журналистские расследования испортили жизнь многим — папа всегда с гордостью говорил, что его работа не даёт злу этого города чувствовать себя полностью безнаказанным. Неужели… Но кто?       — И всё же. Неужели нет никакой возможности оставить детей в их доме? — врывается в размышления раздражённый голос тёти Нины. Соседки, которая взялась помогать им после… после всего. Она организовала похороны, помогла с поминками. И сейчас занимается тем, как Лиза и Никита будут жить дальше. Хотя Лизе откровенно наплевать на то, как именно они будут жить. Просто хочет, чтобы их, наконец, оставили в покое и позволили… — Они уже почти достигли первого совершеннолетия, и я…       — Почти, — уточняет хозяин кабинета. Лиза окидывает его быстрым взглядом, но зацепиться в его внешности совершенно не за что. Абсолютно блёклый человек. И голос у него такой же бесцветный. Рыба. Бесцветная и бессмысленная рыба. — Кто, скажите, будет следить за тем, чтобы дети сумели адаптироваться в жизни? Вы ведь знаете, что именно после первого совершеннолетия начинает в полной мере раскрываться магия? В их окружении есть люди, способные сдержать её, если всплеск пойдёт слишком сильным? И это я сейчас опускаю факт того, насколько они травмированы случившимся. Вы ведь не думаете, что подобное пройдёт бесследно? Вы можете спрогнозировать, как факт смерти родителей скажется на магии?       — Согласно заключениям врачей эти дети неспособны к магии, — возражает тётя Нина, потрясая пачкой документов. Лиза думает, что в первый раз в жизни, наверное, аргумент про отсутствие магических способностей является плюсом. Обычно это всегда подавалось как недостаток. Но неужели и в владении магией есть что-то, что может быть плохим?       — У многих выдающихся магов нашего города… да и не только его… в детстве наблюдалось полное отсутствие способностей, — всё тем же ровным тоном замечает мужчина. Лиза против воли вспоминает биографии некоторых таких личностей. И тут же заставляет себя хоть как-то сосредоточиться на разговоре. Потому что мысль неуместная. Особенно в тех обстоятельствах, в которых они с Никитой сейчас. Ну, нельзя же, потеряв самых близких людей, предаваться размышлениям о чём-то настолько незначительном, как чужие способности к магии! — И только благодаря сильному стрессу спящие способности проявились. Вы же не станете отрицать, что ситуация, в которой оказались эти дети, в достаточной степени стрессовая?       — И именно поэтому вы рекомендуете усилить стресс и отправить их туда, где до них никому не будет дела? — тут же возражает тётя Нина, вскидывая голову. Лиза отстранённо отмечает, как тщательно завитые кудри медного оттенка покачиваются в такт движениям. И думает, что этот цвет не очень подходит тёте Нине… — И я лично оплачу им посещение психолога, если этого потребует ситуация.       Отправить? Лиза выпрямляется и изо всех сил стискивает руку брата. Тот чуть заметно вздрагивает, но более никак не реагирует. Ни на сказанное, ни на саму Лизу. Зачем им с Никитой куда-то ехать? У них есть дом и…       — Туда, где есть грамотные специалисты, которые в случае возникновения нестандартной ситуации смогут правильно действовать, чтобы свести негатив к минимуму, — отрезает хозяин кабинета, перекладывая какой-то бланк из одной папки в другую. По мнению Лизы — совершенно ненужное действие, которое призвано показать, что мужчина занят делом в то время, как его пытаются отвлечь по пустякам. — Кроме того, насколько мне известно, вы сильно стеснены в средствах. Не говоря уже о том, что двухкомнатная квартира, в которой вы проживаете с мужем, его родителями и четырьмя детьми, явно не подходящее место, чтобы разместить там ещё двоих детей, которые, как вы сам заметили, же на пороге первого совершеннолетия.       — У них есть собственный дом… — начинает тётя Нина.       — Уже нет, — перебивает тётю Нину мужчина. — Вам известно, что у покойных Ковалёвых были миллионные долги? Квартира и большая часть имущества после завершения процесса отойдёт банку в счёт погашения оных.       — Вы хотите сказать, что эти дети буквально сейчас оказались на улице? — Тётя Нина привстаёт со стула, прижимает руку к груди и смотрит на мужчину с выражением ужаса. Только вот почему-то Лизе кажется, что ужас не совсем имеет отношение именно к ним с Никитой. Как будто бы есть что-то ещё, что… — Как вы можете…       — Только не устраивайте, пожалуйста, тут сцен, — впервые выказывает какие-то эмоции мужчина. Как будто бы его раздражает сейчас поведение тёти Нины. — Я — не более, чем чиновник. И выполняю свои обязанности. Не более того. Итак. Елизавета Андреевна Ковалёва и Никита Андреевич Ковалёв должны не позднее, чем через пять суток, начиная с сегодняшнего дня, прибыть в Дом Листьев для дальнейшего в нём проживания до момента, когда им исполнится двадцать лет. Машину выделит служба по работе с сиротами. Советую не затягивать со сборами и не пытаться повлиять на решение сценами, взятками или любыми иными способами.       С этими словами мужчина в первый раз за всё то время, что они с Никитой находятся здесь, смотрит на них в упор. И Лизе дико хочется поёжиться под этим взглядом. Настолько неприятно это ощущение. И в самом деле рыба. Лиза потерянно смотрит на тётю Нину, но та отводит взгляд. И Лиза не имеет ни малейшего понятия, что теперь делать.       Она только и может, что медленно кивнуть и позволить тёте Нине увести себя и Никиту прочь из кабинета. И всю дорогу до железа они молчат. Хотя тётя Нина ворчит себе под нос про ворюг, которые позарились на имущество детей, про бездушных чиновников, которым плевать, что дети остались без крыши над головой, и всё в том же духе. А Лиза никак не может найти в себе силы сказать ей, что слушать это неприятно. она просто покрепче сжимает ладонь Никиты и считает до ста и обратно всё то время, пока за ними не закрывается дверь квартиры. Которая в скором времени перестанет принадлежать им. И только после этого она рискует отпустить Никиту. Который моментально оседает возле двери, скручиваясь в комок. Не плачет, нет. Просто сидит, уткнувшись лицом в колени, и тихонечко дышит.       Лиза некоторое время смотрит на него, а потом уходит в комнату. Не хочется вообще думать, но надо решить, что можно забрать с собой в Дом Листьев, про который до сих пор она слышала только в страшных историях, которые рассказывали одноклассницы. Вряд ли получится забрать много. Особенно, если учесть, что по словам того чиновника, большую часть имущества также заберут за долги. Но… наверное, можно взять хотя бы любимую картину мамы и личные блокноты папы? И съёмники, разумеется. С ключом входа от комнаты, которую папа там создал с нуля — Лиза вспоминает, как он с гордостью об этом рассказывал и обещал, что как только им с Никитой поставят татуировки, он лично покажет, что там и как.       Лиза укладывает съёмники, которые с некоторым удивлением обнаруживает в тайнике — в их с Никитой тайнике, про который, как им казалось, никто не знает — на дно своей сумки. Замирает, прикусив губу, а потом разделяет съёмники, положив папин в сумку Никиты. Она выглядывает из-за наполовину закрывшейся двери — подпорка валяется посередине комнаты, и Лиза понятия не имеет, кто и когда её туда запнул — и несколько минут смотрит на так и не пошевелившегося до сих пор брата. Надо бы… Лиза вздыхает, подходя к шкафу.       Вряд ли за долги отберут их одежду, но оставлять её тут? У кого? У тёти Нины? Уж лучше забрать с собой. Лиза снимает юбки и платья с вешалок, аккуратно укладывая в сумку. Потом надо собрать вещи Никиты и… Забрать хотя бы несколько вещей родителей. Лиза слышала, как тётя Нина договаривалась с соседями — кому какие вещи из тех, что не изымут в качестве уплаты долгов, про которые Лиза только сегодня узнала… хотя она не может сказать, что таковых и правда не могло быть потому, что папа и мама вряд ли бы стали им рассказывать… какие вещи кто сможет себе забрать. Кажется, семья из квартиры в доме напротив решила забрать кофейный сервиз, а тётя Нина размышляла о том, впишется ли в её квартиру комод, который папа сначала нашёл на улице, а потом в течение года вместе с Никитой реставрировал, когда у него было свободное время…       Лиза не может сказать, что ей прям жалко именно вещей, но то, какая с ними связана память, заставляет закусывать губу в попытках не разреветься от обиды. И это при том, что она вообще не может уже выдавить из себя ни слезинки. Она выгребает из комода футболки, укладывая их во вторую сумку, куда позже думает докинуть косметику, несколько бумажных книг и прочую мелочь, а потом и отправляется в комнату Никиты, чтобы… может, всё же стоит попробовать растормошить его? Ну, хотя бы, чтоб заставить поесть — Никита за последнюю неделю хорошо, если воду пил. Только вот Лиза понятия не имеет, как убедить его, что голодовкой он ничего не добьётся.       В коридоре тихо. Настолько, что кажется, будто бы там и нет никого. Хотя Лиза знает, что это не так — для того, чтобы знать, где находится Никита, ей не нужно его видеть. Достаточно и чувствовать. Конечно, это не имеет ни малейшего отношения к магии — не просто же так комиссия выдала вердикт, что они двое к оной неспособны — но… наверное, эта та самая связь близнецов, про которую с таким восторгом некоторые её подружки… уже бывшие подружки, потому что ни одна из них даже короткого сообщения через съёмник не кинула… говорили. Лиза вздыхает, бросая взгляд на почти собранную сумку брата, и отправляется в комнату родителей.       Она понятия не имеет, что можно забрать, кроме украшений, которые Лиза уж точно не собирается отдавать тем, кто там взымает долги, и парочки совсем уж личных вещей. Лиза обходит комнату, в которой по-прежнему на пуфике рядом с зеркальным столиком мамы лежит её любимая домашняя розовая кофта, а на кровати, заправленной небрежно — мама торопилась на встречу, после которой уже только скинула сообщение, что они с папой задержатся, и Лизе с Никитой придётся поужинать в одиночестве — валяются несколько игрушек, которые мама покупала при любой возможности. Ещё рад игрушек занимает угол комнаты: огромный белый мишка, на ногах которого в рядочек выстроились разного размера и цвета совы, а на голове примостился чёрный пушистый вязаный котик.       Кому передадут эти игрушки?!       Лиза забирается с ногами на кровать родителей, сталкивает в сторону подушку и с силой прижимает к груди плюшевую акулу с залихватской улыбкой. Утыкается в неё лицом и тихо воет, чтобы не услышат Никита.       Потому что ему совершенно точно не нужно это слышать.

***

      Осколок. Район Дна. Дом Листьев. 12 сентября 2347 года от заселения планеты. 13:17 по местному времени.       Алёна замирает на остановке, где её высадила Милли — наотрез отказавшаяся ехать дальше, отговорившись какими-то срочными заказами — и, не сходя с места, пытается рассмотреть, что там находится по другую сторону узкого перешейка, который соединяет почти остров с остальным городом. Видно плохо из-за стены леса, надёжно скрывающей всё, что только можно. Да и расстояние не сказать чтоб сильно маленькое. С полкилометра, наверное.       Алёна щурится. И думает, что ещё не поздно свалить отсюда куда подальше. Найти другое место — не настолько оторванное от остального города. Только вот проку с этого точно не будет, ведь так? Да и пообещала она уже Милли, что поищет этот её артефакт. Который, конечно, явно безумно полезный, но сама Алёна пока не в состоянии придумать, как именно можно его использовать. Учитывая, что достоверных сведений о его возможностях она не имеет. Разве что продать…       Она подхватывает сумку, которую ранее кинула на скамейку остановки, и под стук каблуков подаренных Милли туфель — ношеных, конечно, но уж точно не Алёне сейчас обращать на такое внимание — спускается к пропускному пункту.       По словам Милли раньше пункт был только один — на другой стороне этого перешейка. Но теперь, после того, как не так давно здесь сначала пропали, а потом были найдены мёртвыми несколько подопечных Дома, охрану усилили. Что, спрашивается, мешало администрации Дома сделать это раньше Алёна не имеет понятия. Впрочем, если вспомнить, как обстояли дела с охраной в её родном детдоме, то тут всё ещё не так уж и плохо. По крайней мере она вообще есть.       Хотя Алёна в принципе не понимает, почему в таком месте, как осколок вообще кто-то заморачивается охраной и прочим. Учитывая, что их всех и так охраняют снаружи. Или среди местных доверия ноль? Хотя… Алёна ещё не до конца разобралась в том, что вообще из себя представляет этот город. Она встряхивает головой, от чего падает ободок, и волосы тут же принимаются лезть в глаза. Приходится потратить время на то, чтобы хоть как-то привести причёску в порядок. Получается не очень, и Алёна думает, что, быть может, имеет смысл отрастить волосы подлиннее, чтобы хотя бы собирать их в хвост.       На пропускном пункте её осматривают так, что Алёна ощущает, как будто бы её сейчас просканировали до самых костей скелета. Она давит желание передёрнуть плечами и морщится от появившегося от таких настойчивых взглядов зуда. Эх, если бы эти охранники смотрели на неё так с целью познакомиться! Так ведь нет же… даже самооценка как-то падать начинает.       Дорогу до второго пропускного пункта она преодолевает, до предела сдвинув лопатки и ставя ноги по струночке, как лучшая из моделей на подиуме.       Чтобы эти, на пропуске, знали, шанс познакомиться с какой красоткой навсегда потеряли!       И только оказавшись на территории островка, Алёна выдыхает. Не то, чтобы она надеялась, что теперь её не рассматривают — разумеется, думать так было бы верхом глупости с её стороны — но по крайней мере теперь она не ощущает эти взгляды всей кожей. Хотя, вероятно, это-то как раз-таки и плохо. Потому что теперь она не знает, кто и насколько пристально за ней смотрит. Впрочем, вряд ли с ней сделают что-то плохое. По крайней мере — не сразу… Да, это безусловно утешает.       Алёна бодро шагает по укатанной до каменного состояния земле, даже не пытаясь представить себе, во что тут превращается дорога во время дождей и осенней распутицы — а то, что смена времён года тут более-менее схожа с земной, Алёна уже успела выяснить. Надо полагать, грязь тут такая в это время, что… Что ж. Остаётся надеяться, что лично ей не придётся гулять по подобной красоте. Всё же она ведь уборщицей планирует устроиться, а не дворником, так?       Хотя, учитывая, что дети… ну, не совсем дети, но… а как вообще стоит называть сирот, которые дожидаются своего второго совершеннолетия, которое наступает, если Алёна правильно помнит, в двадцать два года?.. Ох, наверное, это всё же не так уж и важно. Важно то, что эти самые вчерашние подростки явно не будут сильно заморачиваться и начнут разносить осеннюю грязь по всем помещениям. А ей, между прочим, явно придётся всё это мыть! Хорошо, если не только ей… Ну, не может же на весь этот Лиственный Дом, который — Алёна смотрела — представляет из себя комплекс из пяти зданий плюс подсобные постройки, быть только одна уборщица? Ведь так?       Впрочем, плевать на грязь до того момента, пока она не встретится с ней лично. То есть, уже скоро… но всё же ещё не теперь. Так что сейчас лучше посмотреть на то, что вокруг. Алёна вертит головой, даже восхищаясь красотой золотой осени в отдельно взятом лесу. Всё же с этой жизнью, которая взрослая и самостоятельная, она так давно не была нигде дальше ближайшего скверика возле дома. Даже с бывшим… Алёна зло выдыхает, думая, что стоит перестать поминать его к месту и не к месту. Два месяца прошло с их последней встречи, если не больше. Пора бы и вычеркнуть его из памяти. Алёна тянет за молнию, распахивая кожаную куртку, в которой по такому времени всё же слишком жарко. И вертит головой, стараясь отвлечься на красоту вокруг. Не сказать, чтобы осень была хоть когда-то её любимым временем года — Марине всегда была больше по душе весна — но то, что оттенки золота и красного, перетекающие друг в друга, прекрасны, она признаёт. Как и то, что место вполне достойно того, чтобы быть запечатлённым на полотне. Жаль, конечно, что сама она не умеет рисовать.       Стена Дома Листьев появляется внезапно. Алёна едва не спотыкается, когда понимает, что в любовании природой и попытках отвлечься от неприятных воспоминаний так далеко ушла в мысли, что перестала обращать внимание на что-либо вокруг. Она останавливается и некоторое время смотрит на серую стену, пытаясь понять, вписывается она в пейзаж или нет. Но так ничего и не решает по итогу. Ну, не дано ей, как Дане, воспринимать мир… художественно.       Потом ещё раз окидывает стену взглядом. На этот раз прикидывая, откуда потом стоит начинать искать артефакт.       Глупо. Алёна усмехается и качает головой, отчего ободок соскальзывает с волос. Приходится сначала с шипением выпутывать его из прядей, а потом надевать обратно. Глупо. И ободок, и попытка что-то там определить, не зная, что вообще встретит её внутри.       А внутри Дом Листьев до боли напоминает родной детдом. Те же корпуса — серые, невзрачные. Причём ощущение серости не проходи даже при том, что на стенах висят картины, и, в принципе, всё даже уютно. Но всё равно даже бежевые стены и ковры на полу не меняют восприятия. Впрочем, к этому Алёна уже немного подготовилась ещё во время изучения всего, что смогла найти, готовясь к поездке. К серости, в смысле. Но вот ощущение ненужности, висящее над детьми… в смысле — над почти уже взрослыми, конечно — заставляет ёжиться. И приходится прикладывать усилия, чтобы не сгорбиться… Она заставляет себя переключиться на другое. Например, попытаться всё же осознать это самое двухступенчатое совершеннолетие, которое ещё не до конца понятно. Почему тех, кто достиг восемнадцати лет, всё ещё нельзя считать полностью совершеннолетними? Причём, как альф с омегами, с которыми всё более-менее понятно — там дело в созревании и прочей репродуктивной фигне, в которой Алёне ввиду того, что она не имеет к ним ни малейшего отношения и вряд ли когда-либо будет, совершенно не хочется разбираться — то за что страдают беты понять сложно. Им-то не нужно учиться держать себя в руках, когда рядом кто-то не может удержать феромоны под контролем! За компанию, что ли? Чтобы никому обидно не было? Алёна качает головой и обращается к первому попавшемуся охраннику с просьбой проводить её к директору. Тот корчит такую рожу, что сразу становится понятно, что он думает о просьбе, о самой Алёне и, вероятно, о директоре, но всё же сопровождает её до одного из зданий, заводит внутрь, и махнув рукой в сторону дальнего конца коридора, испаряется раньше, чем Алёна успевает его хотя бы поблагодарить.       Разговор с директором производит впечатление… просто производит впечатление. Не самое хорошее, если говорить честно. Потому что Алёне кажется, что директор этого заведения является братом тому охраннику если не по крови, то уж точно по духу! Он отделался от Алёны после пары дежурных фраз, предпочтя сбагрить её на руки завхоза и пожелал приятной работы в их дружном коллективе.       Блеск!       На ум приходит анекдот про склоченный коллектив. И Алёна только надеется, что если это даже и окажется правдой, то её разборки и местные интриги обойдут стороной. Ну, не готова она тратить нервы на подобное. И вообще — какое кому дело до того, чью сторону может принять простая уборщица? Хорошо, если так.       Но всё же такое пренебрежение со стороны директора к своим подчинённым вызывает вопросы.       Впрочем… если учесть, что непосредственной начальницей Алёны теперь является именно завхоз, то определённая доля здравого смысла в этом точно была. Наверное. Во всяком случае Алёне хочется так думать. А то разочаровываться в новом начальстве прямо с порога как-то было бы слишком.       Алёна следует за низенькой женщиной с лицом, всему миру сообщающем об усталости — одни круги под блёклыми глазами чего стоят! — и старается вслушиваться в то, что она говорит.       А говорит госпожа Маргарет Грин коротко, отрывисто… неприятно. Но исключительно по делу. Что Алёну вполне устраивает. Потому что к задушевным разговорам она совершенно точно не готова. И из-за нежелания, чтобы в её личную жизнь влезали посторонние, и из-за недостаточного всё ещё словарного запаса. Последнее даже важнее.       Так что она кивает на каждое слово, падающее приказом ей на плечи, и старается запомнить важную информацию. Подсобка с тряпками, мётлами и прочими орудиями труда, склад с чистым бельём, котельная, прачечная… Склад продуктовый, к которому почему-то Алёна теперь тоже имеет некоторое отношение. Хотя, кажется, поддержанием чистоты на кухне занимается совершенно отдельная девушка, и именно Алёна не должна с этим соприкасаться. Впрочем, ничего удивительного — Алёна за то немногое время, что успела проработать на Земле, успела уяснить, что ни один работодатель не станет указывать все тонкости работы. А то рискует ни в жизнь не дождаться ни одного желающего на него поработать. Так что… Можно порадоваться и тому, что помимо неё тут ещё штук пять уборщиц. И то прекрасно.       — Так что? Вам всё понятно? — врывается в её мысли голос Маргарет, остановившейся в дверях комнаты, которая теперь будет принадлежать Алёне. Алёна вздрагивает и торопливо кивает. Они сейчас стоят рядом с дверью комнаты, которую Алёна будет отныне занимать всё то время, что проведёт здесь в качестве уборщицы. И это, надо признать, гораздо большее, чем можно было себе представить. Потому что — собственная комната, которую не надо делить с другими коллегами… это просто счастье! Пусть даже она на первом этаже, а от окна даже сейчас, в самом начале осени, ощутимо тянет холодом… надо будет потом что-то с этим сделать, кстати… Пусть даже душевая тут и одна на всех. Но это как раз и мелочи. — Если не секрет — почему вы решили работать у нас?       — Потому что… — Алёна жмурится, пытаясь сообразить, насколько откровенной можно быть сейчас. Если она хочет расположить к себе начальство — а от этого зависит, между прочим, то, насколько комфортно ей будет тут находиться — надо постараться создать образ… Только вот какой конкретно? Некоторым начальникам нравится, когда подчинённые заглядывают к ним в рот и исполняют любые прихоти. А другим — самостоятельные. А есть ещё… много кто. И вот к какому типу относится Маргарет Грин? Как же жаль, что Милли и её знакомый, личность которого так и осталась для Алёны нераскрытой, не предоставили инфу на тех, с кем Алёне придётся контактировать! — Потому что в силу обстоятельств… — Алёна запинается, с трудом подбирая слова. И только теперь понимает, насколько Милли была права, говоря, что ни на что, кроме этой работы она пока что не способна. Что ж. Надо постараться и изменить это. — В силу обстоятельств сейчас это единственное, что я могу делать. Мне бы, конечно, хотелось более… эм… престижную работу, но я понимаю, что до этого момента мне надо подтянуть знания по многим областям… во многих областях.       Она не знает, получилось ли у неё сейчас быть убедительной, но Маргарет Грин кивает и уходит, оставляя Алёну наедине с собой.       Алёна закрывает дверь комнатушки, отметив, что тут и правда есть всё, что может понадобиться… если не ожидать роскоши, разумеется. Кровать, шкаф, пара полок. Зеркало, стол и стул. Прекрасно. Это даже больше, чем было в её квартирке, полученной после выпуска из детдома. И которая теперь принадлежит этому ублюдку… Алёна развешивает одежду в шкафу, переодевается в более свободные штаны и футболку и подходит к окну. И принимается осматривать его. Надо выяснить, откуда именно тянет… А о том, где именно искать артефакт, так зачем-то нужный Милли, она сейчас думать не хочет. Всё равно до тех пор, пока не будет составлен хотя бы начерно план Дома, пытаться что-то в нём найти не имеет смысла.       Алёна опускается на скрипнувшую кровать и прикрывает глаза, заставляя себя поверить в то, что она тут не просто уборщица, а агент под прикрытием, ищущий… Алёна громко фыркает и качает головой от нелепости этого образа.