Дом Листьев

      Осколок. Район дна. Дом Листьев. 12 сентября 2347 года от заселения планеты. 11:16 по местному времени.       На острове, где расположен Дом Листьев, Эдгар не бывал ни разу за всю свою жизнь. Что, впрочем, и понятно — до семнадцати лет он жил в Старом городе, откуда, конечно, выезжал, если была необходимость, но старый лидер «Светоча» ни разу не отправлял его именно в дно, а потом… сначала психушка, потом двоюродный дед, решивший взять на себя его реабилитацию, попытка как-то обустроить собственную жизнь, потом… Так что не до посещения достопримечательностей как-то было. В особенности таких, как этот остров, про который страшных историй ходит немногим больше, чем достаточно. Собственно говоря, Эдгар и теперь бы предпочёл быть дома. Может, спуститься в бар, что находится в подвале дома, и познакомиться с парочкой девчонок, которые не имеют ничего против секса без обязательств. Ну, либо можно было бы попробовать покатить к Ольге… с закономерным, увы, результатом. Но уж точно не тащится едва ли не на другой конец города в приют для ожидающих второго совершеннолетия. Потому что Эдгар сильно сомневается, что тут можно увидеть хоть что-то хорошее. Даже если бы не было этой истории с пропавшими и погибшими подростками.       Эдгар замирает на середине перешейка, соединяющего остров и остальной город, ощущая, как его накрывает.       Это… похоже вязкое облако, которое окутывает с головой, не давая сделать ни вдоха. Эдгар встряхивает головой, пытаясь прогнать ощущение, после которого гарантировано придёт боль. Он медленно поднимает руку, взъерошивая волосы. Идти дальше не хочется совершенно. Это… как будто бы нырнуть в чан с киселём, в котором плавают трупы в разных стадиях разложения. К горлу подкатывает тошнота, которая только усиливается, когда вместе с вязкостью воздуха накатывает лёгкий гнилостный запах и тонкий разноголосый шёпот, вливающийся в уши. Хочется поддаться слабости и прижать к ушам ладони. А потом развернуться и бежать отсюда так быстро, как это только возможно.       Вот сейчас самое время повернуть назад, связаться с той отвратительной дамой и сообщить ей, что отказывается от дела, и… Ага. И задаток, половина которого уже пущена в дело, отдать. Глупости, конечно. Никогда он себе подобного не позволит. И не потому, что придётся расставаться с деньгами и дать знать коллегам по ремеслу, что он позволил себе слабость, что автоматически сдвигает его с нынешнего места если не во главе их компании, то близко к оному. Вовсе нет. Но Эдгар вполне обосновано опасается, что с его-то репутацией подобная выходка — учитывая вмешательство Ольги, которое не могло не привлечь к себе внимания со стороны определённых структур — может обернуться заключением. В лучшем случае. Всё же город очень плохо забывает прошлое своих жителей. И крайне суров к тем, кто осмелился попасться. Так что в любом случае придётся идти теперь до конца. Каким бы он ни был.       Только вот… Как выдержать тут хотя бы один час?       Эдгар заставляет себя идти в прежнем темпе — не ускоряя и не замедляя шага — но с каждой секундой кожей, кровью и костями ощущает, как его всё сильнее опутывает липкий склизкий кокон, сдавливающий голову. Кажется, что теперь в уши и глаза вливается мерзкая жижа. Холодная, как кровь мертвеца.       Давно он не ощущал этого.       Семнадцать лет.       Правда, тогда сила города воспринималась немного… иначе. Хотя с тех пор он ни разу и не были в Старом городе. Собственно, после зачистки, устроенной властями, в Старом городе не был ни один человек. Наверное. Потому что если воспринимать то, что он видел в снах не так давно, нашлись смельчаки из числа старых соратников мёртвого ныне лидера, сумевших пробраться через все кордоны и не побоявшихся силы того места. Хотя — им ли, взращенным на этой отраве, её бояться?       Но тогда почему сам Эдгар не в состоянии воспринимать это хоть как-то нормально? Ведь он из числа тех, кто впитывал это с рождения! Так отчего…       Эдгар вздыхает, пытаясь примириться с мыслью, что теперь до того момента, пока он не выполнит заказ, ему придётся как-то сосуществовать с… этим. А ведь даже капли силы, которая, разумеется, неоднородна и имеет немного разную природу, но так или иначе созвучна с той, что берёт исток в Старом городе… даже капли этой силы, что в любом случае проникают в воздух в во всём городе, вызывают такие кошмары, от которых Эдгар по несколько часов — в лучшем случае — приходит в себя. Это не говоря про более позитивные с точки зрения сути города картинки. Вроде того сна с новым хозяином «Светоча»… если, конечно, сон был правдив. В чём Эдгар почти и не сомневается.       Правда, при этом он так до конца и не может ответить самому себе, почему не предпринял хоть что-то. Ведь… ведь любой добропорядочный горожанин — пусть даже к жителям Осколка подобное определение в принципе не применимо — должен был бы сообщить о любых движениях в отношении «Светоча». Ведь никто же не хочет возрождения этого кошмара, не правда ли?       Ведь именно так должен мыслить любой обыватель?       Да. Именно так.       Только вот Эдгар, как ни противно это ему признавать, с трудом может отнести себя к обывателям. И к добропорядочным. Пусть даже он и не мечтает о возрождении «Светоча»… конечно, нет. Но сдавать бывших соратников, даже если он половину из них терпеть не может, Эдгар не станет. Пусть, если им угодно, стражи порядка города сами напрягаются.       По крайней мере до тех пор, пока бывшие друзья не перейдут черту.       Эдгар перешагивает через явно не так давно упавшую ветку, и думает, что очень повезло всем — в особенности администрации Лиственного — что в тот момент, когда она упала, мимо не проходил никто. В противном случае могло бы быть… весело. В лучшем для всех случае — ушибы. Про худший можно не думать. Эдгар усмехается. Местным и событий конца лета должно было хватить…       А можно ли считать пересечением черты тот сон? Ведь новый хозяин и… Змея — Эдгар и в мыслях сейчас не хочет называть имени третьего из увиденных им тогда людей, чтобы не призвать его сюда ненароком, пусть даже слухи о подобных способностях в его отношении и были всего лишь слухами — явно занимаются не тем, что… та груда трупов в зале слишком красноречиво говорит о их роде занятий. Но… Но как вообще можно сослаться на сон?! Учитывая его тесное общение с психиатрами и не один год, проведённый в не самом весёлом заведении города. Можно подумать, его словам прямо так и поверят. Даже если наплевать на психический статус — кто поверит бывшему преступнику? Пусть тот и исправился, как говорят, и оказывает — не бесплатную, разумеется — помощь правосудию. Нет уж. Так рисковать своей репутацией, которая и без того далека от идеальной, Эдгар не собирается.       Он пересекает овраг, чуть даже жалея, что сошёл с дороги, чтобы проветрить голову и хоть немного сжиться с тем, в чём придётся теперь существовать, и замирает посредине просеки, прислушиваясь к собственным ощущениям.       Сейчас чувство присутствия силы города, которая тут смешивается с собственной аномалией, немного стихло. То ли она решила отступить, поприветствовав, то ли сам Эдгар всё же сумел хоть чуточку адаптироваться к давно уже забытому ощущению. Но как бы это ни было, сейчас дышится легче, чем в тот момент, когда он пересекал перешеек.       Быть может, у него получится прожить тут некоторое время и не сойти с ума?       Эдгар усмехается и, прикинув, в какую, собственно говоря, сторону ему нужно идти, прибавляет шаг. И через минут десять останавливается около стены, отгораживающей Лиственный от остального острова… Надо полагать, подростки, вынужденные тут жить, регулярно сбегают. Как минимум — за стены. Но вряд ли им удаётся покинуть сам остров, конечно. Особенно после недавнего события, в результате которого дирекция спешно усилила охрану, благодаря чему, собственно говоря, Эдгару и удалось — при помощи Ольги, перед которой он в вечном долгу — законно остаться не территории Дома.       Он приглаживает растрепавшиеся от прогулки по осеннему лесочку волосы, одёргивает слишком тёплую для начала осени куртку и небрежно стучит в ворота.       Сначала приоткрывается окошко в будочке, встроенной в стену, сбоку, и его неспешно рассматривают. Эдгар размеренно дышит, всем своим видом показывая, что его ни капли это не беспокоит. Да и в самом деле — не беспокоит. Гораздо больше портит настроение прикосновение к сознанию силы города, вроде бы немного отступившей, но явно считающей своим долгом напоминать о себе такими вот поглаживаниями сознания. От которых к горлу подступает тошнота. Спустя минуту или около того окошко закрывается с громким скрипом. После чего ворота медленно едут в разные стороны. Эдгар выжидает, когда между створками расстояние станет не меньше метра, и только потом расслабленной походкой пересекает границу. В памяти всплывает то, как за любую попытку сорваться с места прежде, чем будет позволено, в Старом городе следовал разряд боли. И хорошо, если наблюдающим был кто-то более-менее снисходительный, воздействующий исключительно на нервные окончания. В противном случае в довесок к боли можно было получить ещё и рассечённую спину, к примеру.       — Кто и зачем? — вырывает его из воспоминаний голос сбоку.       — Эдгар Стоун. Соискатель на вакансию охранник, — максимально вежливым тоном отвечает он, останавливаясь так, чтобы ворота могли закрыться ровно в десяти сантиметрах за его спиной. Ох, это тоже прививалось в Старом городе. И до сих пор Эдгар считал, что годы реабилитации вытравили из него привычки и память. Зря, само собой. Стоило только оказаться в непосредственном контакте с проклятой силой города, как всё вернулось. Будто бы и не было семнадцати лет вдали. — Вы назначили собеседование на сегодня. Я прибыл так быстро, как только мог.       — И именно поэтому ты шлялся по лесу добрых сорок минут? — с изрядной долей ехидства уточняет… начальник. Эдгар уже ни капли не сомневается в том, что его приняли. Тон, пусть даже его временный босс и явно старается выглядеть сурово, выдаёт с головой. И послевкусие от слов, оседающее на языке. Оно сообщает ту часть информации, которую господин Уоррен не считает нужным разглашать. Но которая необходима Эдгару, чтобы правильно выстроить сейчас диалог.       Всё же после того, как их обучали в «Светоче», подобные вещи как на ладони. И даже не нужно прибегать к чему-то вроде прямого считывания памяти — Эдгар чуть сжимает пальцы левой руки в кулак, чувствуя, как поскрипывает кожа перчаток.       — Я всю жизнь провёл в воздухе, — поясняет Эдгар, опуская годы, что прошли в Старом городе. Потому что собеседник вряд ли оценит. Эдгар бы на его месте точно не оценил. — И мне не довелось ни разу побывать на природе. Так что не смог противиться…       Фраза, которую, впрочем, Эдгар не планировал завершать, обрывается смешком начальника. И Эдгар расслабляется окончательно.       И уже не особенно фиксируется на том, что происходит дальше. Только отмечает краем сознания, где ему придётся некоторое время теперь жить, какой участок острова ему придётся охранять и прочие мелочи.       В выделенную ему комнату — отдельную, что приятно удивляет, ведь настраивался он на проживание как минимум с пятью соседями, как это было в «Светоче» в первые годы его служения — он добирается спустя час, половину которого пришлось слушать инструкции, а вторую… беседовать с местным психологом, который оказался…       Эдгар прикрывает двери и опускается прямо на пол. И, стянув перчатки, запускает пальцы в волосы, понимая, что встречи с прошлым начинаются гораздо раньше, чем можно было бы предположить. При том, что в идеале Эдгар рассчитывал на то, что эти встречи и вовсе не произойдут. Впрочем, плевать на грядущие. Достаточно и того, что в роли психолога тут работает бывший последователь «Светоча». Который ни единым жестом не показал, что узнал его. Но при этом отказался от рукопожатия, что, по мнению Эдгара, сдало его с головой. Потому что здесь никто не знает о его способностях. А обычные люди, как правило, не опасаются того, что кто-то через простое прикосновение выведает все их секреты. Так что…       Но вот то, что Юрий выжил и явно ни разу не был привлечён даже в роли свидетеля, неприятно удивляет. Он, конечно, всегда был изворотливой крысой, но как именно он сумел уйти от правосудия, которое тогда, семнадцать лет тому назад, вообще практически не разбирало, кто виновен, а кто нет, предпочитая вырезать всех, кто хоть на каплю казался опасным, не совсем понятно. Вернее, тут явно была либо сделка, либо Юрий сумел так качественно спрятаться, что про него до сих пор и не знают.       Хотя, конечно, эта бледная поганка прятаться всегда умела просто прекрасно. Собственно, это, наверное, единственное, что он и умел в совершенстве. Трус. И почему только лидер дал ему место среди срединного круга?..       Эдгар откидывает голову, шумно выдыхая.       В сторону все размышления. По крайней мере — пока. Стоит разложить вещи и, наверное, попытаться заснуть, чтобы не клевать носом в первый свой рабочий день. Что, конечно, будет непросто, учитывая мысли о бывшем товарище и силу города, которая сейчас не давит на мозги, но постоянно ощущается где-то поблизости.       Весёленькое ему предстоит время. Определённо.       Надо будет по завершении стрясти с дамочки бонус за потраченные нервы. Пусть даже это и выглядит мелочно с его стороны. Плевать.

***

      Осколок. Район дно. Дом Листьев. 14 сентября 2347 года от заселения планеты. 11:17 по местному времени.       Общественно-полезные работы не приносят тому, кто ими занимается, никакой радости. По крайней мере Йосс не знает ни одного человека, кому было бы в кайф отмывать перила, сгребать опавшую листву и заниматься ещё чем-нибудь в том же духе. Ну, разве что можно пообниматься с собаками, но учитывая то, что Выдра… то есть Ольга Сергеевна — Йосс хмыкает, думая, что — только опасение забыться и назвать эту даму так прямо в лицо заставляет каждый раз поправляться даже мысленно — прекрасно знает о её слабости к живности, туда Йосс ни за что не направят после такого проступка, как последний. И это при том, что она всего лишь попыталась сбежать, а не устроила драку, пожар или что-то в этом духе, из-за чего было бы больше ущерба.       Странная она всё же женщина. Очень странная.       Йосс задумчиво рассматривает покрасневшие от черенка грабель, с которым не расставалась три часа, ладони и думает, что будет просто прекрасно, если потом на них не появятся мозоли. А такое точно может случиться. Она ни капли в этом не сомневается. Не сказать, что это сильная беда, но приятного всё равно маловато. Йосс останавливается на площадке между этажами и опирается на перила, радуясь, что их отмывать не ей. По крайней мере — не в ближайшие недели точно. Если только она не устроит опять что-то… Нет, Йосс вовсе не планирует ничего такого, но… Но бывает всякое. Так что остаётся надеяться на то, что, как она слышала, сегодня как раз приняли новую уборщицу взамен сбежавшей Сонечки, не оценившая специально выловленного для неё в подвале таракана, которого опустили ей на причёску.       Визгу было… Хотя Йосс решительно не понимает, с чего там вообще было визжать. Подумаешь — несчастное насекомое! Стряхнула и забыла.       Интересно, новая уборщица такая же трусиха или нет? И… ох, нет, конечно же! Йосс вовсе не собирается никому портить жизнь намеренно — ну, за исключением сучки Эммы, но это отдельный случай, да и ничего толком против неё она сделать не в состоянии — но мало ли что? Вдруг опять напорется на идиотский спор и проиграет, как с Сонечкой? Из-за увольнения которой у прочих уборщиц прибавилось работы, которую в рамках трудотерапии свалили на таких, как Йосс.       Она смотрит в пролёт, надеясь выцепить там проходящего Блеза, но то ли его, как и Кота, нет в Доме сейчас, то ли он где-то в другом месте, что, вообще-то странно — в это время суток Блез всегда находится в каминной комнате. Без разницы — один или с кем-то. Уж в этом Йосс уверена на все сто. Не просто же так она за ним следит вот уже третий год?       Только сегодня его почему-то нет…       Йосс поджимает губы и отталкивается от перил, выпрямляясь. Крутит головой, решая, куда именно теперь идти, и всё же, спустившись в подвал, сворачивает к переходу в корпус общежития. Женского.       Время, конечно, учитывая выходной день, не то, чтобы у кого-то из преподавателей могли возникнуть вопросы, почему это Йосс шляется по коридорам и не занята полезным делом, но уж лучше всё же не попадаться лишний раз кому бы то ни было на глаза. И того, что она накосячила с побегом, уже хватает. Йосс морщится, вспоминая, как бездарно была исполнена попытка сбежать. Если бы кроме охраны и Выдры… Ольги Сергеевны, конечно же… были ещё и свидетели среди сверстников, то можно было бы уже смело закапываться в могилу. Потому что Йосс ни капли не сомневается в том, что спокойной жизни бы ей после такого не дали.       Даже Ольга Сергеевна. Даже при том, что она испытывает чувство вины.       Йосс едва ли не бегом пересекает коридор и взбегает по лестнице, поднимаясь на нужный этаж. Доходит до комнаты…       То, что Ирка вконец обнаглела и, пользуясь отсутствием Йосс, нагло шарится по её вещам, заставляет на несколько секунд застыть в неверии. Эта… эта! И ведь Йосс не раз просила всё ту же Ольгу Сергеевну, а потом и Мэг отселить от неё эту… тварь. Ну, блин! В женском корпусе общежития ещё несколько нераспечатанных вовсе комнат! Почему надо обязательно впихнуть кого-то к ней?! Она же не раз говорила, что попросту не способна ужиться с кем-то на одной территории. Если это не… Йосс мотает головой, убирает с лица попавшие в глаза волосы и запрещает себе думать о тех, кого всё равно уже нет в живых.       — Положи на место, — резко приказывает она, с грохотом захлопывая дверь в комнату.       Ирка ожидаемо подпрыгивает, держа в руках старый альбом для фотографий. Сейчас такие не выпускают, предпочитая размещать изображения в иллюзории. Но папа всегда находил время на то, чтобы распечатать фотографии и вклеить их на свободную страничку. Вместе с Йосс мамой и Стари. Это было чем-то вроде ритуала, когда сначала из десятка схожих фото они отбирали самое красивое, а потом искали для него лучшее место на странице и придумывали идеальную подпись, которую всегда делала мама — у неё был самый красивый почерк из тех, что видела Йосс.       Последнее фото датировано семнадцатым февраля… днём, когда Йосс захотела в честь своего дня рождения торт со взбитыми сливками — и ничего, что праздник должен был быть только на следующий день — и выпросила маму пойти и купить его, а папа взялся подвезти её до кондитерской, которая находится… если, конечно, не разорилась за три года… на углу. И вполне может быть, что ничего бы и не случилось, но с ними напросилась сначала Стари, а потом и Ольга Сергеевна с дочкой, которую Йосс терпеть как не могла, так до сих пор и не может, из-за чего выезд немного отложился. И…       Как раз в этот момент, когда они оказались на перекрёстке, туда на полной скорости влетели три авто, перестреливавшихся на полном ходу.       Их, разумеется, поймали и осудили — учитывая, что все эти уроды принадлежали к мелким бандам и не имели связи с теми же лигийцами или кем-то сходим по влиянию — только вот…       Йосс в два шага пересекает комнату и вырывает у Ирки альбом, толкая её так, что та валится на пол.       — Совсем спятила, дура?! — шипит Ирка, потирая колено.       — Заткнись. Просто заткнись и желательно сдохни прямо сейчас, — ровным тоном произносит Йосс, осматривая альбом на предмет повреждений. К счастью, тот цел. Только заляпан теперь пальцами этой дряни. Но Йосс придумает, как избавиться от отпечатков, которым тут совершенно не место, позже.       — Сама не хочешь? — отбивает фразу Ирка. — Может, там с родаками встретишься…       Йосс заставляет себя дышать ровно. В конце концов, подобное она слышит не в первый и, к сожалению, не в последний раз. В разных вариациях и от разных людей. Так что беситься тут совершенно точно не от чего. Но вот то, что эта дрянь лапала альбом, точно заслуживает наказания. Йосс аккуратно закрывает альбом, откладывает его так, чтобы не задеть случайно, и поднимается на ноги. Ирка следит за ней настороженно. Ну… с Иркой они не первый день соседки, что, конечно, сильно… огорчает… так что она прекрасно знает, чего можно от Йосс ждать.       Странно при этом то, что она не перестаёт нарываться при каждом удобном и неудобном случае.       Первый удар Ирка ухитряется заблокировать локтем. Но от последующих это её не спасает. Йосс сбивает Ирку с ног и от души пинает в живот, который та не успела закрыть. И жалеет, что сейчас не в туфлях с острым носом — было бы более болезненно, чем кроссовками. Ирка пытается вопить, но дыхание Йосс у неё выбила, так что та просто стонет, пока Йосс отвешивает пинки по всем частям тела, как придётся. Молча. Просто потому, что эта дрянь, обожающая шариться по чужим вещам, однозначно не достойна слов.       После того, как Ирка только и может, что хрипеть и харкать кровью, Йосс отходит от неё и забирается с ногами на кровать. Следит а тем, как Ирка кое как поднимается на ноги и, шатаясь, плетётся к выходу. И думает, что, быть может, стоило разукрасить ей и личико, а не только по корпусу бить. Ну… или волосы выдрать, например. Она же так трепетно относится к своей причёске, которая один в один похожа на ту, что была у Эммы в прошлом году, пока та не додумалась своей тупой башкой перекраситься в чёрный и выпрямить волосы.       В том, что она поползла жаловаться, нет ни малейшего сомнения. Но Йосс откровенно плевать. Как и на то, что она сейчас сорвалась. А ведь обещала.       И Выдре, то есть, Ольге Сергеевне, и самой себе, что ни за что не позволит никому довести её до такого.       Йосс вытаскивает маникюрный набор и сосредоточенно приводит в порядок ногти, под которые даже при том, что на ней был матерчатые перчатки, ухитрилась забиться садовая грязь. И думает, что, наверное, придётся теперь отмывать ковёр от крови — вряд ли Мэг отправит для этого уборщиц. Учитывая то, кто автор этого безобразия. А ещё о том, что вещи надо куда-то от этой твари прятать. Потому что урок ей на пользу точно не пошёл. Как и предыдущие. И Йосс ни капли не сомневается, что та так и продолжит шариться по чужим вещам.       Когда в комнату приходит Ольга Сергеевна, Йосс уже почти закончила с ногтями на правой руке. И теперь рассматривает левую. На которой половина ногтей обломана сегодня в неравной борьбе с листопадом.       — Тебе спокойно не живётся?       Даже не на вы? То есть, Ольга Сергеевна, конечно, общается с ней на ты, но… не с ходу. И не при посторонних — Йосс видит, как в коридоре кто-то маячит. И не по официальным поводам. А то, что сейчас повод именно официальный, Йосс ни капли не сомневается. Какие уж тут могут быть сомнения?!       — А я должна была спокойно стоять и смотреть, как эта мразь в моих вещах копается, что ли? — ровным тоном интересуется Йосс, рассматривая Ольгу Сергеевну. Сейчас та выглядит до того строго, что большинство подопечных Дома и вовсе не рискнут поднять на неё взгляд. Не считая таких, как Кот и его компания, конечно. Ну, и ещё Йосс в силу обстоятельств, но об этом точно никому постороннему знать не стоит.       — Ты понимаешь, что своими выходками портишь себе репутацию? — вздыхает Ольга Сергеевна, опускаясь на краешек кровати рядом с Йосс. Та принимается за мизинец на левой руке, подравнивая ноготь пилочкой. И заставляет себя не думать, что Ольга Сергеевна сейчас находится слишком близко. Слишком близко для человека, виновного в смерти её родителей… — Через несколько лет ты выпустишься во взрослую жизнь. И подумай, кто согласится взять тебя на работу с таким шлейфом скандалов? — Йосс пожимает плечами. Можно подумать, в городе мало мест, куда можно устроиться! И где будет наплевать на репутацию в стенах всего-то приюта для ожидающих второго совершеннолетия. — Штрафные работы продлеваются. И… вижу, с Сорокиной ты не в состоянии ужиться. Так что с сегодняшнего, — Ольга Сергеевна кидает взгляд на часы, которые почему-то предпочитает внутреннему таймеру иллюзория, — вечера у тебя будет новая соседка. Постарайся поладить хотя бы с ней. Потому что я больше не могу закрывать глаза на то, что ты творишь. И отмазывать от справедливого наказания — тоже.       Йосс кивает, удерживая внимание на ногтях. До тех пор, пока дверь за Выдрой — на тот раз она даже не одёргивает саму себя — не закроется. И только после этого тяжело выдыхает. Новая соседка?       Только этого и не хватало.       Ну, вот почему нельзя оставить её тут одну? Места же в Доме навалом!       Отмазывать от наказания… Можно подумать, Йосс не знает, почему Ольга Сергеевна, чудом выжившая в тот день, это делает. Пф! Можно подумать, что Йосс эта попытка замолить грехи так уж нужна! Пусть бы лучше сосредоточилась на собственной дочери, которая так и не вернулась к нормальной жизни — насколько Йосс знает, Ася так до сих пор и не разговаривает. И вообще не пришла в себя полностью. Всё же то ли травмы были слишком серьёзные — Йосс в тот время было откровенно на это наплевать, а позже выяснить подробности уже не получилось, так что приходится довольствоваться обрывками информации — то ли полгода комы… но… Но есть то, что есть.       Но странно, что Ольга Сергеевна не оставила работу здесь и не сосредоточилась на дочке. И капает на мозги Йосс при любом удобном и неудобном случае.       Ладно. Йосс откладывает пилочку и рассматривает правую руку придирчивым взглядом.       Ирка в комнату не возвращается — как поняла Йосс, та предпочитает отлёживается в медкабинете. Вместо неё приходят парочка охранников и под руководством Мэг переносят её вещи. Йосс всё это время не сдвигается с места, просто наблюдая за тем, как охранники покидают комнату, а следом за ними выходит и Мэг, бросив на Йосс один-единственный взгляд блёклых глаз, от которого по коже продирает морозом.       Вот уж кто точно ни при каких обстоятельствах бы не стал пытаться замолить грехи, как это делает Ольга! Нельзя не уважать.

***

      Осколок. Район дно. Дом Листьев. 14 сентября 2347 года от заселения планеты. 10:47 по местному времени.       Сэмми не знает, насколько это место можно считать… как бы это сказать?.. подходящим для проживания подростков, потерявших семью. Потому что если сравнивать с теми условиями, в которых с десяти лет жила сама Сэмми — а её младшие братья и сёстры живут и сейчас, и ничего Сэмми с этим не может поделать — то Дом Листьев просто запредельная роскошь. Если ориентироваться на квартиры некоторых из тех, с кем Сэмми приходилось работать до того, как на неё обратила внимание Сесс, то это место не просто оставляет желать лучшего, а и вовсе можно называть трущобами. Но наверное, это нечто посередине. Только вот Сэмми всё равно не знает, подходит такое место для сирот или нет.       В конце концов, она никогда до сих пор не интересовалась жизнью детей… любого возраста… потерявших родителей. В любом из смыслов этого слова — разумеется, Сэмми прекрасно осведомлена о том, что здесь проживают и те, кого по тем или иным причинам либо изъяли из семьи, либо сдали родители.       Возможно, это место могло бы быть иным. Возможно, детям было бы лучше оказаться где-то где не так чувствуется отчуждённость не только от города, что в некотором смысле даже благо, но и от мира в целом. И это… неправильно. Наверное. Всё же Сэмми признаёт, что мало что понимает в педагогике. Да она даже не может толком найти общий язык с собственными младшими братьями и сёстрами! Но всё же Сэмми кажется, что коридоры, выкрашенные в уютный бежевый тон, и ковры под ногами должны как-то… положительно влиять на самочувствие… Наверное.       Сэмми пересекает коридор, стараясь не столкнуться с спешащими куда-то юношами и девушками в одинаковых серо-зелёных форменных костюмах, и пытается сообразить, куда ей идти дальше. Почему-то никто не потрудился объяснить, где вообще искать этого самого директора. При том, что, как Сэмми кажется, он мог бы и сам встретить её. Всё же — она ведь девушка! Сэмми хмурится останавливаясь посреди коридора.       До сих пор во всех архивах, где ей приходилось выискивать информацию по заказам Сесс, ей попадались исключительно вежливые сотрудники, которые всегда шли навстречу. И уж точно ей не приходилось обшаривать архивы, чтобы найти человека, который за ними следит! Это… просто неуважение какое-то! Она передёргивает плечами и вздыхает. Кажется, стоило перед поездкой сюда записаться к врачу по поводу блокаторов. Потому что Сэмми очень сейчас кажется, что либо те, что она принимает сейчас, работают не так, как надо, либо не работают и вовсе. И всё вот эти приступы раздражения и прочее — следствие подступающего «жара». Который наверняка выбьет её из колеи на несколько дней. Только вот в отличие от нормальных омег у неё это… Сэмми поджимает губы, возобновляя движение. Просто, чтобы не привлекать лишнего внимания. И старается не думать хотя бы сейчас о собственных проблемах с… Только вот сложно не думать. если означенные проблемы в скором времени грозят обрушиться со всей мощью?       Наверное, в чём-то Сесс была права. И точно не стоило браться за работу в разгар цикла.       И наверное поездка в колонию могла бы в таком случае обернуться чем-то… не очень хорошим. Хотя кое-кто из тех, кто в курсе её проблем — в особенности подружки матери, с которыми та, разумеется, поделилась… по большому секрету!.. несостоятельностью старшей дочери как омеги — точно бы сказали, что для того, чтобы стать настоящей омегой, надо лечь под хорошего самца, а с ними в колонии точно не будет проблем. И вообще — все проблемы у Сэмми из-за воздержания… Если переводить на литературный язык то, что ей не раз говорили различные «доброжелатели» разного пола. Сэмми вздыхает, думая, что вот уж такого приключения, как групповое изнасилование слетевшими с катушек альфами, ей совершенно точно не нужно.       Так что, по-хорошему, стоило бы поблагодарить Сесс за внимание и желание избавить её от лишних опасностей, но внутри всё скручивает от обиды и злости на неё. Как минимум — за то, как именно она себя вела. Ну, как вообще омега может позволять себе такой тон?! Тем более — с другой омегой.       Впереди Сэмми, наконец-то, всё же видит нужную дверь с выполненной в коричневато-золотистых тонах табличкой, сообщающей всем желающим о том, что за ней находится директор Дома Листьев.       Неужели?! Она всё же его нашла!       Сэмми поправляет убранные в пучок на затылке волосы, думая, что причёска всё же не оправдывает себя, и с ней Сэмми выглядит не старше, а… просто глупо. Как ребёнок, влезший в родительскую одежду. Ох, ладно. Всё равно сейчас уже поздно что-то менять. Она одёргивает полы светло-сиреневого жакета, за который в прошлом году отдала сумму, на которую её семья могла бы жить месяц… и мама до сих пор не упускает случая напомнить Сэмми об этом при том, что в этих словах нет ни намёка на то, что Сэмми должна была отдать эти деньги семье — вовсе нет. Просто мама считает её транжирой. Сэмми поправляет загнувшийся край рукава и решительно стучит в дверь. И радуется, слыша разрешение войти.       Ну, хотя бы директор и правда находится за дверью. И не придётся искать его по всему Дому. Учитывая то, что тут пять корпусов, поиски бы точно затянулись. И Сэмми бы совсем не хотелось тратить время на бесцельное блуждание по окрестностям Дома. Тем более, что сегодня она слишком рано встала и теперь хочет поскорее уже разобраться с бумажной частью и хоть немного отдохнуть перед первым рабочим днём.       — Добрый день, — самым приветливым голосом, на какой вообще способна, начинает Сэмми, прикрыв двери. — Я — Саманта Льюис и…       — И вы — наш новый библиотекарь, — расплывается в улыбке, от которой Сэмми невольно тянет улыбнуться в ответ, темноволосый мужчина, сидящий на стремянке, на верхней ступеньке которой стоит очень красивая темноволосая женщина в строгом костюме и время от времени передающая вниз коробки, с которых летит пыль. От чего мужчина за те пару минут, что Сэмми тут находится, успел чихнуть уже рад пятнадцать. — Вы не представляете, как сильно я вас ждал!       Сэмми чувствует, что краснеет. И понимает сразу несколько вещей.       Во-первых, этот мужчина шутит. И вовсе не флиртует, как ей только что показалось — за что можно винить не работающие как следует блокаторы, не иначе.              Во-вторых — и это тоже вина блокаторов — он просто потрясный. Брюнет с печальными синими глазами, тонкими чертами немного усталого лица и слегка отросшей щетиной. И Сэмми точно бы не отказалась познакомиться с ним поближе. Если бы не то, что теперь она вроде как его подчинённая, а служебные романы это гадость полная.       …И если бы она не была… бракованной, разумеется.       И в-третьих, он — альфа. Это понятно по ноткам морского бриза и спелого винограда. И… она с сожалением понимает, что не чувствует третью ноту феромонового ряда. То ли из-за собственной проблемы в том числе и с обонянием, то ли по миллиону иных причин. Начиная от того, что директор может намеренно скрывать её, и заканчивая их с ним несоответствием друг другу. Пресловутые истинные пары, на которые пускают слюни романтически настроенные девочки-омеги и скучающие домохозяйки… Да, и она тоже. Разумеется.       Но — альфа.       При том, что, насколько Сэмми помнит, альфам запрещено… не рекомендуется, вернее… работать с нестабильными подростками, у которых не устоялась магия, циклы гона и «жара» и феромоновый ряд. Не то, чтобы кто-то считает их поголовно скотом, не умеющим сдерживать животные инстинкты, но всё же предпочитают перестраховываться в таких вещах и не подвергать подрастающее поколение лишнему риску. И тем не менее — вот он. Сергей Витальевич Белкин. Альфа. И Сэмми на него реагирует. Совсем не к месту.       Она вдыхает и выдыхает, заставляя себя отвлечься от ненужных сейчас тем вроде собственного цикла, таблеток и прочей ненужной сейчас ерунде.       — Ну… можете считать, что ваше ожидание закончено, — внутренне не до конца уверенная, что не несёт сейчас откровенную чушь, сообщает Сэмми и улыбается. И получает ещё одну улыбку в ответ.       — Сергей Витальевич, — строгим тоном одёргивает его женщина, от чего тот заметно сникает. — Прекращайте флиртовать на рабочем месте. Тем более — с нашим новым библиотекарем. Это вас не красит. — Женщина, чьего имени Сэмми не знает, сбрасывает директору на голову ещё одну папку. — Вот она! Подборка по колебаниям уровня воды за последние пятьдесят лет. Вы рады?       — Я счастлив, — печально кивает Сергей Витальевич, сдувая с папки, которая оказывается ярко-жёлтого цвета, пыль. И тут же опять чихает. — Что ж. Раз вы были столь любезны, чтобы помочь мне, то… не соблаговолите ли вы…       — Ввести девушку в курс дела? Разумеется. Пойдёмте, Саманта, — Женщина проходит мимо, обдавая запахом парфюма, который, к счастью, и не пытается маскироваться под феромоновый ряд, и… чем-то, что всегда сопровождает магов.       Ещё интереснее. Не то, чтобы магам запрещено работать с детьми. Вовсе нет. Скорее, это даже приветствуется, учитывая, что магические способности, которые превосходят бытовой уровень, доступный почти любому жителю осколка, просыпаются так же в период от первого до второго совершеннолетия, и требуют присутствия кого-то сведущего. Но… почему-то сочетание альфы-директора и этой женщины с магическими способностями кажется Сэмми… странным.       Она следует за женщиной, стараясь не отстать, и подмечает, как попадающиеся на глаза воспитанники Дома почтительно кивают в знак приветствия и стараются, как кажется Сэмми, выглядеть как можно более незаметными. Женщина тем временем представляется. И оказывается, что это завуч — Ольга Сергеевна Маслова, про которую Сэмми читала вчера полвечера, пытаясь подготовиться к встрече и прикинуть, как подать себя с лучшей стороны.       Напрасно. Встреча изначально пошла не по плану. Ни по одному из планов, которые Сэмми успела вчера набросать для себя. И теперь она не знает, что с этим делать. Потому что… если завуч или директор, который, конечно, выглядит сногсшибательно, но это вообще не имеет никакого отношения к делу, заподозрят, что она тут для того, чтобы узнать подробности случившегося, Сэмми не продержится здесь и пары секунд — они ведь так старательно врали всё это время, не правда ли? Даже ухитрились скрыть большую часть информации по происшествию так, что потребовалось немало времени, чтобы докопаться хоть до чего-то. И Сэмми даже боится себе представить, что в таком случае может оставаться скрытым.       Плохо. Только Сэмми понятия не имеет, как выправить ситуацию. Или… не стоит беспокоиться раньше времени? Вроде бы пока что Ольга Сергеевна не выглядит как…       — Что с вами не так, Саманта? — Вопрос заставляет обмереть. И… — Вы витаете в облаках. И ваш пульс учащён. Что-то не так?       — Это… — Если сделать вид, что её беспокоит работа блокатора — а она и правда беспокоит — Ольга Сергеевна поймёт? Как женщина? Пусть даже она и бета? Должна же понять? Да и… быть может, это отвлечёт лишнее внимание от прочего… Пусть даже пока что Сэмми и не прокололась ни на чём. Просто времени не было. — Я не уверена, что мои таблетки для маскировки запаха и… остального… работают должным образом, — чуть тише, чем хотела изначально, сообщает Сэмми. — Кроме того я не знала, что Сергей Витальевич — альфа. И не думаю, что мне стоит тут оставаться.       — Глупости, — отрезает Ольга Сергеевна, отпирая двери в библиотеку и ударяя ладонью по выключателю. — Это я насчёт директора. Он прекрасно умеет контролировать феромоны. И никогда не сделает ничего, что могло бы опорочить репутацию омеги. Что до ваших препаратов… советую сегодня же зайти в нашему врачу и проконсультироваться с ней по этому поводу. Больше проблем у вас нет? В таком случае — позвольте познакомить вас с вашим местом работы.       Сэмми медленно кивает, окидывая помещение взглядом. Вроде бы… стеллажи с книгами, столы… обычная библиотека, какой она и бывает в любом учебном заведении. Ничего необычного.       — За вашим столом находится дверь в хранилище книг, — сообщает Ольга Сергеевна, взмахом руки указывая на неё. — Там… немного беспорядок после последнего сотрудника, который предпочёл посвятить свою жизнь общению с запрещёнными веществами. С этим вопросом — к госпоже Грин. Думаю, она выделит вам в помощь пару своих подчинённых. Ваша комната находится в учительском корпусе, на первом этаже. По правилам библиотека начинает работу в девять часов утра с одним фиксированным выходным… увы, поскольку напарника у вас нет — я надеюсь, что это в скором времени исправится — второго выходного у вас не будет. По крайней мере — пока. Если…       — Меня устраивает, — пожимает плечами Сэмми и тут же мысленно залепляет себе оплеуху. Слишком радостно она это сейчас сказала. Как бы Ольга Сергеевна не посчитала её… — Это же не навсегда?       После того, как Ольга Сергеевна заканчивает немного путанный — интересно, из-за чего? — инструктаж и покидает её, Сэмми опускается на первый попавшийся стул и ещё раз пробегается взглядом по непосредственному месту работы. Надо будет привести тут всё в порядок. И подумать о том, с чего начинать поиски. Всё же она при всей решимости доказать Сесс, что может работать наравне с остальными, никогда до этого не занималась именно таким видом поиска информации. Блоги и комнаты в иллюзории, архивы… да. Бесконечно да. Но общение с живыми людьми — с целью выпытать у них то, что они точно не готовы рассказывать? Это…       — Это будет непросто…

***

      Осколок. Железо. 14 сентября 2347 года от заселения планеты. 15:39 по местному времени.       Никита понимает, что должен сказать хотя бы слово, чтобы Лизка не изводилась. Потому что он всё же старше — пусть даже и всего-то на шесть минут — и именно он должен беспокоиться о ней, а никак не наоборот. Но не может выдавить из себя ни слова. Горло перехватывает всякий раз, когда он пытается заставить себя говорить. Да и не знает он, что вообще можно сказать.       Он косится на Лизку, которая медленно идёт справа от него, время от времени поправляя лямки рюкзачка, и чувствует, как ощущение вины накрывает едва ли не с головой. Она смотрит прямо перед собой, даже не поворачивая головы к тёте Нине, когда та причитает в сотый, наверное, уже раз причитать на тему того, что им придётся отправиться в приют, и как они себя чувствую и… Лизка даже головы к ней не поворачивает. Только раз за разом отвечает, что всё в порядке, и не надо о них беспокоиться. При этом Никита видит, как подрагивают у неё уголки губ — так, как будто бы ей неприятно присутствие тёти Нины. Никита припоминает, что так она начала относиться к соседке после того визита к чиновнику, приказавшему отправить их в этот самый Дом Листьев. Хотя это странно — насколько Никита помнит, хотя в последнее время ему сложно концентрироваться хоть на чём-то, кроме воспоминаний о том, что папы и мамы теперь… насколько Никита помнит, ничего такого тётя Нина не сказала, чтобы Лизка реагировала подобным образом. Даже наоборот — она так возмущалась решению того чиновника, что… Наверное, надо бы спросить, что именно у них случилось, но слова по-прежнему не желают идти.       Они в сопровождении людей, которых, вероятно, направил всё тот же чиновник, садятся в машину, и Никита только чуть поворачивает голову, глядя на то, как постепенно отдаляется дом, который теперь вообще уже почти перестал им принадлежать, и тётя Нина. И с трудом сдерживается, чтобы не сорваться с места и не броситься назад. Он сжимает ладонь Лизки и чувствует, как та вздрагивает. Она медленно поворачивает голову и пристально смотрит ему в глаза. Никита пожимает плечами, уже даже не пытаясь говорить. Потому что и так понятно, что ничего не выйдет. И он только надеется, что рано или поздно это пройдёт. Потому что ему и самому это неприятно. Тем более, что кроме Лизки вряд ли кто-то его поймёт без слов. А в этом непонятном Доме Листьев… а что вообще там их ждёт? Никита напрягает память, пытаясь вспомнить хоть что-то про этот приют — ведь точно же что-то было! Папа, вроде бы рассказывал… Мысли убегают, прячутся. Никита прикусывает изнутри щёку и сдаётся, принимая то, что сейчас ничего не помнит. И надеется, что это тоже пройдёт вместе с немотой. Он поглаживает большим пальцем руку Лизки и старается выразить беспокойство без слов. И Лизка наклоняется и успокаивающе гладит его по плечу.       — Я не знаю, — шепчет она. — Но вряд ли что-то хорошее.       Никита кивает и отворачивается. Вряд ли что-то хорошее. Но почему-то эти чиновники считают, что им с Лизкой в этом Доме — самое место.       В окно он не смотрит — смысла в том, чтобы запоминать дорогу, нет никакого. Потому что даже если сбежать оттуда, куда их сейчас собираются запихнуть, идти им всё равно некуда. Он хмурится, заставляя себя всё же вспомнить то, что говорил этот чиновник тёте Нине. Дом… продают за долги. И жилья у них теперь не будет. Но как же это… А ведь будь им уже восемнадцать, никто бы и не подумал отправлять их в какой-то там приют! Да, разумеется, это только первое совершеннолетие, но… и почему это не произошло с ними на полгода позже!       То есть…       То есть, конечно же, нет! Лучше бы этого вообще никогда не случалось. Никита жмурится, понимая, что вообще не понимает, как правильно сейчас выстроить мысль, чтобы она не была настолько чудовищной. Как будто бы он пытается выгадать момент, который был бы более полезен для смерти мамы и папы. А это… Он прикусывает губу и качает головой в ответ на взгляд Лизки.       Но даже если бы им было восемнадцать, и их бы не… глупости. Дом же специализируется именно на прошедших первое совершеннолетие. Тем более, что им некуда идти. А чиновники всяко пытаются быть «хорошими» и… позаботиться о сиротах. Не очень понятно — с чего вдруг, но… Никита прислоняет голову к стеклу, игнорируя то, что от тряски он едва ли не бьётся теперь в окно, и шумно втягивает воздух, пытаясь сбить подступившие слёзы отчаяния. Потому что он никак не может толком додумать мысль. И это пугает.       Первый пропускной пункт, возле которого их высадили, Никита рассматривает тщательно. Насколько это позволяет время — документы у сопровождающих их людей охрана просматривает достаточно небрежно. Но и этого хватает, чтобы понять, что, если всё же придётся отсюда сбегать, что пока что видится скорее возможностью, чем целью, то нужно выбирать маршрут, который будет лежать подальше от этого места. Потому что Никита не уверен в том, что Лизке удастся убежать от этих людей. Или — что получится просочиться мимо них незаметно.       По воде?       Ни он, ни Лизка, к сожалению, почти не умеют плавать. Только держаться на поверхности. Да и всё. Кроме того вряд ли берега не патрулирует охрана.       — Половина реки проклята, — на грани слышимости шепчет Лизка, чуть сбившись с шага, чтобы иметь повод опереться на него, не вызывая подозрения у сопровождающих. Ах, да. Проклятие. Никита морщится. Тогда — тем более. Даже если получится спереть лодку — которая не факт, что тут есть — плыть он не решится. Да и в случае, если тут есть лодки — охрана совершенно точно будет патрулировать берег. Никита поправляет рюкзак, понимая, что муть, не дававшая толком сосредоточиться последние дни, немного отступила.       Настолько, что он даже может удивиться тому, что тут столько народа в охране. Зачем такое количество на один-единственный приют? Это что — колония? Тюрьма?       Он старается не замедлять шага, проходя узкий перешеек, соединяющий почти остров с большой землёй, до второго поста охраны. Которая уже более придирчиво рассматривает документы. Причём, двое из пяти охранников не отпускают из рук автоматы. Точно тюрьма.       Впрочем, стоит им пройти через шлагбаум и чуть отойти от пропускного пункта, все мысли об устройстве Дома, количества охраны, попыток сбежать, их с Лизкой будущем и прочих мелочах вылетают из головы, которую как будто бы с размаху погружают в холодный кисель. Который окончательно вымывает то марево, которое поселилось в мыслях со дня смерти родителей. И это… неприятно. Не только потому, что вернулась ясность мыслей, но и из-за мерзкого ощущения этого самого трупного киселя. Почему-то возникает именно такая ассоциация. Что-то густое, липкое и холодное. Зеленовато-сизое, покрытое расцветающими островками плесени. Что-то, что облепляет лицо, втекая в уши, нос и горло, лишая возможности дышать и оставляя привкус тлена на корне языка, от которого к горлу подкатывает рвота. Никита чувствует, что как будто бы раздваивается. Он фиксирует, что спокойно идёт рядом с Лизкой, которая односложно отвечает сопровождающей их женщине, и в то же время едва ли не корчится от отвращения. И чувства, как будто бы он прямо сейчас задыхается. Но…       Чем дальше они отходят от берега, тем больше нарастает это странное пугающее ощущение. Теперь помимо киселя, покрытого пятнами разложения, Никита чувствует, как время от времени к коже прикасается что-то огромное и склизкое, как рыба или какой-то другой водный гад. Он передёргивается от отвращения. И слышит… голос?       Голоса…       Вернее…       Как будто бы кто-то говорит сразу сотней или тысячью голосов одновременно.       Шёпот, крик, пение. Ласковые уговоры, угрозы, монотонное произнесение чего-то, что Никита не в состоянии понять. Но хочет прижать ладони к ушам, но понимает, что тело продолжает спокойно идти по дороге. При том, что даже Лизка сейчас не замечает ровным счётом ничего странного. Лизка, которая всегда чувствует его едва ли не как саму себя.       И это пугает ещё больше.       Один… Он один. И всегда теперь будет… Один?       Нет. Нет, нет, нет!       Это не так.       У него всё ещё есть Лизка. Лизка, которая по утрам смотрит на мир через завесу спутанных светлых — так непохожих на его собственные — волос одним только правым глазом. Потому что левый спросонья не открывается. Лизка, не вписывающаяся в повороты до тех пор, пока не зальёт в себя три огромные кружки чая. Лизка, которая всё, что у него теперь осталось.       Никита дёргается, каким-то непонятным для самого себя способом сбрасывая это навязанное непонятно чем или кем ощущение ненужности. То сползает с тела клубком могильных белых червей, оставляя после себя ощущение боли и чего-то, что тянет… куда? Никита заставляет себя перестать концентрироваться на наносном. И тут же в его уши вливаются вполне обычные звуки. Перестук каблуков по асфальту. Шорох травы по обе стороны от дороги, шум ветра в расцвеченных красками осени кронах деревьев. Разговор Лизки с женщиной. Вернее — попытки Лизки отвязаться от пытающейся изображать участие женщины. Неудачные, увы. Но это всё обыденно. Только…       Что сейчас это было?       Он не знает. И явно не у кого сейчас спрашивать. Да и вообще остаётся надеяться, что это было что-то вроде реакции психики на всё, что с ними в последнее время произошло. И больше не повторится… Ну, может же он на такое надеяться?!       Наверное, да. Только вот Никита понимает, что это не имеет ничего общего с его недавним состоянием. А ещё: он вспоминает, что именно из себя представляет Дом — по обрывкам страшных историй, шёпотом передающихся в компашках подростков, по постам, на которые он время от времени натыкался на форумах иллюзория… в доступной для съёмника части иллюзория, конечно. И вряд ли в той части, что доступна при полном погружении через татуировку, этих историй меньше.       А ещё — по словам папы. Что-то в Доме Листьев произошло летом. Кажется… кто-то пропал. Никита ведёт головой, с досадой понимая, что выкинул это из памяти, посчитав неинтересным — в тот момент его больше занимали перспективы свалить на ночь с друзьями полазать по одной заброшке. Эндрю и Толик обещали достать что-то вроде тех амулетов, что носят кошки Незрячего, чтобы порождения разломов и аномалий их не замечали, а также альпинистское снаряжение… Увы, вылазка тогда сорвалась. Но из-за подготовки к ней Никита полностью упустил то, что теперь, как оказывается, очень даже важно.       Придётся теперь разузнавать самостоятельно…       Когда за ними закрываются ворота Дома, последние отголоски, которые всё же преследовали Никиту всю дорогу до места, стихают. Как будто бы ворота их отрезают напрочь. Ну… не то, чтобы Никита так уж рад тут находиться, но то, что это — чем бы оно ни было — сюда не проникает, делает это место хотя бы немного симпатичным.       Наверное.       Так что Никита выдыхает чуть свободнее и осматривается по сторонам.       Впрочем, смотреть тут особенно и не на что. Несколько зданий, огороженных стеной. Дорожки, клумбы. Какое-то количество их с Лизкой ровесников в отдалении. Охрана ещё.       Внутри одного из зданий, куда их заводят, тоже нет ничего примечательного. В смысле — похоже на обстановку какой-нибудь элитной школы, что заставляет задуматься, кстати, сколько денег тратит город на это место. И сколько при этом администрация кладёт себе в карман. Никита морщится, думая, что привычка докапываться до таких вещей — папина. И… сейчас совершенно не хочется касаться этого. Этих воспоминаний. Потому что страшно, что его снова отбросит в прежнее состояние, и Никита совершенно не представляет себе, как можно самостоятельно выбраться из него. Ну, не идти же шататься по острову, чтобы эта дрянь, которая в него вцепилась, ещё раз прочистила мозги?! Тем более, что может же и не сработать как надо…       Так что он заставляет себя выкинуть лишние мысли и попытки оценить место, просто фиксируя в памяти ковры под ногами, светильники, картины в дизайнерских рамках. И думает, что полгода в роли парня одной из самых богатых девчонок железа добавили ему знаний о самых модных в этом сезоне интерьерах, шмотках и прочей дребедени, о которой ему и знать-то никогда не хотелось. Но свидания с такой девушкой всё же стоили этих мучений. Явно.       В кабинете директора он забивается в угол дивана и молчит всё то время, пока сопровождающие утрясают с этим самым директором какие-то вопросы, подписывают бумаги и прочее. Лизка прижимается к нему сбоку и дышит размеренно. Явно психует сейчас. Но старается не подавать вида.       Потом, когда сопровождающие, пожав руки директору, берутся проводить их с Лизкой до их новых комнат, они толпой идут из одного корпуса в другой. Который уже далеко не так хорошо выглядит. Надо думать, всё деньги ушли на ремонт администрации? Никита чуть слышно хмыкает и видит рядом парочку парней, которые с любопытством его разглядывают. И, бросив взгляд на идущую достаточно далеко от него Лизку, пожимает плечами и, чуть замедлившись, кивает парням. Которые, как будто бы только того и ожидали.