Дом Листьев

      Осколок. Район дна. Дом Листьев. 20 сентября 2347 года от заселения планеты. 23:16 по местному времени.       Никита бросает взгляд на пока ещё чистое, но явно собирающееся затянуться тучами небо, задерживается на поднявшейся над деревьями яркой жёлтой луне и, зябко ёжась, жалеет, что не надел что-то потеплее джинсовой курточки. Он косится на выходящее на эту сторону окно комнаты, морщится, признавая, что возвращаться и переодеваться будет стопроцентной глупостью с его стороны, и сбегает по ступенькам крыльца. Он быстрым шагом пересекает двор, стараясь скрыться от возможных взглядов охранников и всех тех, кто вообще может оказаться в такое время за пределами корпусов. Хотя, насколько он успел заметить за те несколько дней, что провёл в Доме Листьев, его… хм… товарищи по несчастью действительно стараются не покидать корпуса после захода солнца. За исключением некой компании во главе с Котом, которые, если верить слухам, шатаются, где вздумается в любое время дня и ночи. Но это — если, конечно, правда — исключение из правил. Всё большинство предпочитает отсиживаться в стенах корпуса. Что не очень-то и удивляет, вообще-то. Всё же в осколке ночь совершенно не то время, чтобы посвящать его прогулками под луной. Если у тебя под рукой нет поделок вроде тех, что носят кошки Незрячего, разумеется. Хотя, наверное, где-нибудь в других местах мира это и возможно… если судить потому, что пишут в книгах.       Наверное, это безумно интересно — увидеть, каким может быть город ночью…       Никита вздёргивает верхнюю губу в подобии оскала. Смешно, да. Раньше, до того, как родители умерли, он мечтал оказаться где-нибудь за пределами осколка. Узнать, что из себя представляет этот мир, познакомиться с интересными людьми, которые не будут связаны с бандами в том или ином проявлении… Не то, чтобы он мог бы сейчас назвать хотя бы одного из тех, с кем лично знаком, представителем этих самых банд, конечно, но только вот не в городе, куда сотни лет ссылают преступников, искать законопослушного гражданина. Все так или иначе, но прибиваются к какой-нибудь… организации. И остаётся только надеяться, что оная не имеет привычки пускать своих людей в расход.       Никита вздыхает. Мама и папа всегда придерживались нейтралитета. С одинаковым упорством обличая всех. За что — Никита ни капли в этом не сомневается — и поплатились собственными жизнями. И, наверное, стоило бы сделать вывод, что правильно было бы либо найти себе покровителя, либо действовать как эти… как их там?.. Библиотекари. Про которых известно только то, что они существуют. Но и всё. Ни количество участников этого общества или организации, ни тем более имён. Наверное, только это и позволяет им сохранять жизни и оставаться нейтральными. В отличие от погибши родителей.       Хотя…       Библиотекари, насколько Никита знает, действительно в какой-то степени нейтральны. Они торгуют информацией с любым, кто за неё способен заплатить. И при этом не гнушаются методами добычи этой самой информации — если верить слухам. А ещё кто-то время от времени выкладывает в свободный доступ иллюзория такое, что потом город на ушах стоит. Так, например, Никита знает, что рассветники уже два с лишним года ищут того, кто слил информацию про их особенно яркие преступления, доказательства по которым безуспешно пытались найти десять, если не более, лет до того. А лет пять тому назад в иллюзории появилась информация о причастности Лиги к торговле людьми… не то, чтобы кто-то и до того сомневался в их запятнанности, конечно… В обнародованных документах указывалось на один симпатичный — ныне закрытый для посещения по причине пропажи официальных хозяев — особнячок в усадьбе, что вызвало ещё большую волну интереса, учитывая то, насколько мирным и непричастным к чем бы то ни было районом она считается, где содержали девочек, самой молодой из которых едва только исполнилось тринадцать, для последующей продажи. Хотя папа, освещавший этот скандал в блоге, говорил, что некоторым из девочек даже повезло — их покупали в качестве компаньонок для богатых старух. И кое-кто из этих старух даже завещал — видимо, за хорошую работу — купленным фактически рабыням неплохое наследство.       Основной массе, конечно, везло гораздо меньше…       Но при этом библиотекарей даже после таких выходок не трогают. Видимо, потому, что, если Никита правильно помнит то, что однажды читал в записях папы, эти люди слишком ценны теми знаниями, которыми обладают, чтобы… Ну, либо их нейтральность только на словах, а в действительности они тоже давно продались кому-то из по-настоящему серьёзных игроков.       Не администрации, учитывая то, что и по их грешкам время от времени всплывали документы. И не Лиге.       Никита, передвигаясь по самым затемнённым участкам двора, добирается до стены и прикладывает к ней ладонь, ожидаемо чувствуя холод камня. Потом пару раз пинает стену носком кроссовка, натягивает на голову капюшон, в большей степени пытаясь уберечь голову от начавшего всё-таки крапать дождя, чем надеясь таким образом сохранить инкогнито. Потому что охране будет совершенно точно плевать, кто он, если его обнаружат за пределами корпуса.       Он же не тот самый Кот, про которого с восторженным придыханием рассказывали Винс и Берт, с которыми он познакомился в день прибытия в Дом. Никита качает головой. Он пока что не видел лично ни Кота, ни его друзей, но успел наслушаться столько, что кажется, будто бы местные воспринимают его едва ли не как божество. И поэтому совершенно не горит желанием встретиться с ним лично. И он вынужденно признаёт, что чувствует некоторую зависть к человеку, которому позволяется едва ли не всё на свете. Хоть покидать Дом, хоть творить на его территории всё, что заблагорассудится.       Никита качает головой, поворачивая влево, чтобы добраться до того места, из-за которого, собственно говоря, и выбрался почти ночью на улицу. Мысли же продолжают крутиться вокруг Кота и его привилегированного положения. Верить в такое… сложно. Нет, разумеется, он прекрасно помнит, что у учителей бывают любимчики, на чьи выходки запросто закрывают глаза — такие были, например, в одном из классов в параллели, где эти самые любимчики запросто травили тех, кто послабее, и никто не говорил им даже слова против — но даже в этом случае должны быть рамки. И ряд ли в них вписывается то, что Берт рассказывал про якобы подслушанный одним из его знакомых разговор этого самого неизвестного Никите Кота и директора, в котором Кот едва ли не приказывал директору что-то сделать — Никита не особенно и вслушивался в подробности, не считая историю правдивой. Тем более, что Берт это не собственными ушами слышал, а передавал с чужих слов.       Конечно, если у Кота есть на директора компромат, то… но тогда тот бы, наверное, просто постарался сплавить неудобного подопечного куда-нибудь в другое заведение, а не спешил исполнять чужие прихоти… ведь так?       Никита останавливается рядом с башенкой, которую постоянно теперь видит из окна комнаты. И это вообще ни разу не радует. Потому что есть в ней что-то… что-то, из-за чего он не может перестать о ней думать, как только глаз случайно ловит её даже мельком. Странно при этом, что ни Винс, ни Берт ничего такого про эту башенку не знают. Когда он задал им вопрос, оба парня просто пожали плечами. И только и смогли вспомнить, что по какой-то причине башенка игнорируется охраной, для которой, собственно говоря, и предназначена. Они попросту обходят её по внешней стороне, не заходя внутрь. И это странно. Но не настолько, чтобы привлекать чьё-либо внимание, видимо.       Никита несколько раз медленно вдыхает и выдыхает, собираясь с духом, а потом всё же осторожно толкает дверь, ведущую в башенку. Та отвечает долгим бьющим по ушам скрипом, от которого у Никиты сводит зубы. Он прижимает ладони к ушам и озирается, надеясь, что никто не явится сейчас на шум. Ну, может же быть такое, что охранники не настолько уж и заинтересованы в том, чтобы выполнять свою работу от и до? Они же люди, а не машины какие-то? Обязательно должно так быть! Тем более, что Никита же не собирается делать ничего, что… Сбегать-то он точно не планирует. Не без Лизки. Ведь как её можно тут оставить? Никита зажмуривается, пытаясь погасить вспышку чувства вины перед Лизкой. Которую он избегает с того самого дня, как они здесь оказались. Она, конечно, вообще ни в чём не виновата. Да и дело не в этом. Просто видеться сейчас с Лизкой Никите кажется… неправильным.       Так что…       Он протискивается в щель между дверью и стеной в тот же момент, когда та становится достаточно широкой. И сразу же придавливает дверь собственным весом, пытаясь игнорировать ещё более мерзкий скрип. Он стоит так несколько… Никита понятия не имеет, на самом-то деле, сколько конкретно времени он проводит, привалившись спиной к доскам двери. Потому что съёмник — папин! — положенный Лизкой, из-за чего Никита чувствует ещё больший приступ вины перед сестрёнкой, он до сих пор держит на самом дне так и не разобранной толком сумки, а других гаджетов с часами у него нет. Вообще. А на нижнем этаже башенки настолько темно, что определить течение времени попросту невозможно. Хотя и за её пределами вряд ли что-то бы получилось — судя по шороху за стеной, дождь усилился. Стало быть, небо наверняка уже полностью затянуто тучами. И нет смысла надеяться на то, чтобы определять время по звёздам. Никита вытягивает руку вперёд и водит ей из стороны в сторону, ожидаемо не видя даже намёка на её очертания.       И вот по какой причине он не взял с собой если не фонарик, то хотя бы зажигалку? Ах, да! Торопился свалить до того, как его заметят Винс с Бертом и начнут допрашивать, куда это он собрался. Без них.       Наверное, всё же стоит отлепиться уже от стены и сделать то, за чем он сюда пришёл. А именно — исследовать башню от и до и понять, что же с этим местом не так.       Настолько, что он ещё ни одной ночи не смог нормально поспать, просыпаясь едва ли не каждые десять минут. И во снах этих он то раз за разом видит… вернее — слышит или ощущает то, что встретило его, когда он оказался на острове, то остаётся безмолвным свидетелем смерти родителей. Он видит, как кто-то, чьего лица он не может рассмотреть, методично потрошит маму, добиваясь от неё ответа на какой-то вопрос — Никита, как ни силится, не может разобрать слов — как кричит папа, как… Он каждый раз выламывается из таких снов, задыхаясь. И долго всматривается в темноту, пытаясь понять, что это. Порождения собственного разума, как говорит местный психолог, которого Никита бы предпочёл никогда в жизни не видеть — слишком уж мерзкое ощущение остаётся всякий раз после разговора с ним? Или… права? Никита прикусывает губу, надеясь, что это не так. Он знает, что родители умерли не сразу — не просто же так им с Лизкой даже не позволили посмотреть на них на похоронах — но неужели всё было настолько… Он только надеется, что это всё — не более, чем наведённые сны от местной аномалии… если, конечно, таковая тут присутствует. Ох, разумеется, он, как и все в осколке, знает об аномальных зонах, в которые не стоит соваться ни днём, ни уж тем более ночью! И даже однажды лет в одиннадцать на спор забрался в одно такое, находившееся на окраине железа — в старом заколоченном особняке. Правда, он так до сих пор и не помнит, чем закончилась та вылазка… В смысле, он знает, помнит, что пришёл в себя на больничной койке рядом с заплаканной мамой, но как именно он там оказался… Нет. Провал. И ни мама, ни папа так и не сказали, кто именно его нашёл и… Хотя, конечно, после того случая он полгода видел кошмары, содержание которых, в отличие от нынешних, напрочь истиралось из памяти в момент пробуждения. Раньше он жалел о том, что не знает, что именно ему тогда снилось. Теперь — после выматывающих мутных снов с голосами, которые его куда-то зовут и ощущения, что… что он виноват во всём, что происходит и ещё будет происходить в городе — он бы предпочёл беспамятство.       Но есть ли таковая здесь в самом деле? Или… то, что он чувствовал при появлении на острове, именно она и была?       Никита, держась рукой за стену, делает несколько шагов. И чуть не летит на пол, споткнувшись обо что-то, что падает с оглушительным жестяным грохотом. Он кое-как выравнивается и шипит сквозь зубы самый отборный мат, который только знает. А знает он немало — при том, что почти всю жизнь провёл на достаточном расстоянии от портов — и речного и воздушного — где изъяснялись далеко не языком поэтов.       Кое-как поднявшись на ноги, Никита добирается до лестницы наверх. И застывает, чувствуя, как в голову начинает вливаться тот вязкий кисель, пахнущий трупным разложением. Никита прикусывает губу, пытаясь болью прогнать это — чем бы оно ни было. Он сжимает перила, теряясь в том, что начинает проникать в мысли, заставляя теряться в иллюзиях. И последним чувством, что Никита успевает запомнить, оказывается боль в коленях от соприкосновения с полом, когда он не удерживается на ногах.

***

      Осколок. Район дна. Дом Листьев. 20 сентября 2347 года от заселения планеты. 14:33 по местному времени.       Место работы Сэмми не очень-то и нравится. Даже при всей её любви к книгам. Потому что… А Сэмми и не знает — почему! Просто сама атмосфера в библиотеке Дома Листьев какая-то… нездоровая, что ли? Впрочем, и не в таких местах приходилось работать за последние пару лет! Благодаря Сесс, естественно. Не то, чтобы Сэмми жаловалась… вовсе нет. Скорее даже наоборот — до встречи с Сесс она только и могла, что до бесконечности перебирать папки в архиве третьеразрядной фирмочки в воздухе и даже и не мечтать о чём-то большем. Как в плане карьеры, так и в плане зарплаты…       На этом месте Сэмми вздыхает. Надо будет выкроить момент и навестить родителей. И братьев с сестрами. Пусть даже последние и вовсе не горят желанием с ней общаться. Что и понятно — большая разница в возрасте, разные интересы. Да и то, что она — практически единственная, не считая Элис, кто застал жизнь за пределами осколка, накладывает особенный отпечаток… Ну, тогда хотя бы переслать им денег, если выбраться не получится. Потому что с острова до дома только полдня добираться, а выходной и правда на неделе только один. И толком там побыть не получится никак. Так что смысла в подобной поездке как-то и нет вовсе.       Сэмми задумчиво смотрит на полку, пытаясь понять, в каком месте здесь искать «Поэзию янтарного десятилетия», которая, если судить по спискам, должна находиться где-то тут. Среди учебников по органической химии и магическим схемам начального порядка.       Что между ними может быть общего?       Сэмми качает головой.       Понятное дело, что ровным счётом ничего. Но разгадать принцип, по которому её предшественник расставлял книги на полках, она не способна. И уже готова официально это признать. Потому что ни тематика книг, ни имена авторов, ни даже цвет обложек… равно, как и толщина и прочие физические параметры книг… не являются основой. Возможно, конечно, что их ставили просто, как придётся, но при этом книги же занесены в реестры! И им присвоены номера на полках… Хотя… если учесть, что Ольга Сергеевна сказала про этого самого предшественника, можно предположить, что составлял каталог он в наркотическом бреду. И ничем иным, собственно говоря объяснить этот хаос Сэмми не может.       Мелькает мысль отыскать этого самого Эшли Митчелла и спросить у него напрямую. Просто, чтобы не было нерешённых загадок. Сэмми хмыкает. Вот только наркоманов она ещё и не искала!       Не искала, кстати говоря — Сесс таких заданий ни разу ей не давала.       Сэмми постукивает покрытым бесцветным лаком коротким ногтем по корешку «Начального анализа магических схем» и тяжело вздыхает. Всё это следует переделывать. Потому что подобное ну, никак не соответствует тому, что подразумевается под красивым словом порядок. Где-то в перерывах между поисками инфы по тому делу, ради которого она вообще тут оказалась. Можно, конечно, забить, но Сэмми не простит себе, если оставит библиотеку в таком кошмарном состоянии. Ну, не может она после нескольких лет работы в архивах спокойно смотреть на этот кошмар!       Сэмми кивает сама себе и косится на стол, на котором её дожидается огромная кружка с чаем и тарелка с семью заварными колечками с кремом. Многовато, но после двух часов поиска нужных книг на стеллажах, вероятно, можно себя вознаградить… не так ли? Сэмми проводит ладонями по бокам, пытаясь на ощупь оценить, не прибавилось ли у неё килограммов.       За те десять дней, что она провела в стенах Дома Листьев, Сэмми ещё ни на сантиметр не приблизилась к том, ради чего вообще тут оказалась. И, конечно, она прекрасно понимает, что расследования бывают легкими только в соответствующих книжках, но от неудач опускаются руки. Сэмми даже представить себе боится, как будет на неё смотреть Сесс! Но… Сэмми прикусывает верхнюю губу, моментально слыша голос матери, которая всегда отчитывала её за подобную привычку. Когда видела, разумеется. А это происходило всё же не так уж и часто.       Есть, наверное, что-то хорошее и в том, что родители всё её детство постоянно были на работе…       Так, ладно. Это всё, конечно, прекрасно. Размышления о детстве, перестановка книжек… но что делать с расследованием? Как его вообще… производят? Сэмми вздыхает и с удивлением находит искомую «Поэзию…» на две полки ниже. Рядом с непонятно каким ветром сюда занесённым дамским романчиком… Сэмми пролистывает его и понимает, что, кажется, даже когда-то читала… ну, или не его — всё же все эти любовные книжечки похожи одна на другую настолько, что можно только менять имена, чтобы получать каждый раз новую. И ведь кому-то это нравится!       Сэмми откладывает романчик в сторону, решая потом либо выкинуть его вовсе, либо поставить на какую-нибудь отдельную полку… и в который уже раз задумывается над тем, почему при наличие иллюзория всё равно сохраняются книги и прочие записи на бумаге. Даже при том, что, допустим, дети и подростки никак не могут в полной мере использовать иллюзорий, существуют ведь и съёмники. Так почему… нет, саму Сэмми вполне себе устраивает существование библиотек и архивов, в одном из которых она до недавнего времени работала. Пока её оттуда не уволили. Из-за того, что она не поддалась феромонам начальника — Сэмми презрительно морщит нос, с отвращением вспомнив букет из полыни, липового цвета и морского бриза, который, сам по себе был вполне даже приятным, но резкий аммиачный запах похоти напрочь испортил по итогу всё хорошее впечатление. Да и слова бывшего начальника о том, что на такую, как она только спьяну можно обратить внимания — Сэмми опять прикусывает губу, про себя повторяя те выражения, в которых это было сказано… мама бы отхлестала её по губам, решись Сэмми произнести такое вслух — и она должна быть благодарна, что он снизошёл до неё… Так что она даже с некоторой радостью восприняла своё увольнение. Хотя, конечно, жаль. Потому что архив при той фирме был вполне себе неплохим местом. И теперь можно только радоваться тому, что удалось устроиться сюда на работу… пусть даже в основном Сэмми преследовала совсем иную цель. Но почему бы не сочетать приятное с полезным?       Дверь в библиотеку распахивается, и внутрь влетают какие-то парни, один из которых отчаянно рыжий, а второй… И тут же с размаху захлопывают её, да ещё и для надёжности подпирают собой. Потом рыжий озирается в то время, как его товарищ просто часто дышит и смотрит в одну точку, и едва ли не вспыхивает счастьем, увидев Сэмми.       — Ключ есть? Запри дверь! — резко командует он, от чего его друг вздрагивает и ошалело смотрит на Сэмми, как будто бы только сейчас осознав, что они тут не одни.       — Что?! — Сэмми часто хлопает глазами, пытаясь понять, не послышалось ли это ей сейчас.       — Дверь, говорю, запри, — наполовину снисходительным, наполовину приказным тоном повторяет рыжий парень, вместе с другом всеми силами пытаясь удержать дверь, в которую кто-то усиленно ломится.       Сэмми только растерянно смотрит на ключи на столе рядом с тарелкой с колечками, когда парень всё же не удерживается и летит на пол. Дверь тут же распахивается, пропуская несколько парней и завхоза.       — Так, молодые люди, — блёклым голосом произносит госпожа Грин скользя по парням мёртвым взглядом светлых глаз, под которыми Сэмми видит глубокие тёмные круги. Да и вообще госпожа завхоз радует глаз измученным видом. И Сэмми бы хотела знать, что именно является причиной такого её состояния. Но вряд ли госпожа Грин ответит, даже если Сэмми наберётся смелости спросить. Так что она только мельком сочувствует завхозу и желает той отоспаться и не пугать окружающих могильной расцветкой кожи. Впрочем, голос госпожи Грин даже в таком состоянии производит совершенно потрясающий эффект, какого Сэмми за эти несколько дней не видела даже, когда Ольга Сергеевна, которая явно пользуется у воспитанников и подчинённых уважением, отчитывала одну из девушек: парни — причём, и те, кто убегал, и те, кто, по-видимому, гнался — резко бледнеют и вытягиваются в струночку. И явно боятся даже вдохнуть лишний раз. — Потрудитесь объяснить, что тут происходит.       — А…       — Ну…       — Мы…       По мнению Сэмми этих парней можно даже не спрашивать — и так всё предельно понятно. Что-то не поделили и…       — Вольеры. Дальние. Двенадцать дней, — ровным тоном сообщает госпожа Грин. И парни явно с облегчением выдыхают. И исчезают раньше, чем Сэмми успевает осознать этот момент. — Они вам не помешали, госпожа Льюис? — переводит на неё пустой взгляд госпожа Грин. Останавливаясь, как и большинство в Доме, на нейтральном обращении, исключающем указание на пол, что не может не радовать. Сэмми качает головой.       — Скорее, я удивилась, — честно сознаётся она. — Но это было даже в чём-то забавно… Кстати! Ольга Сергеева говорила, что я могу обратиться к вам за помощью?       Госпожа Грин медленно кивает. При этом во взгляде у неё появляется настороженность. Как будто бы она ожидает чего-то… не того. Сэмми делает себе пометку потом разобраться с этим моментом. Но пока что важнее заполучить сюда уборщицу. Потому что…       — Я сейчас занимаюсь инвентаризацией и наведением порядка в каталогах, — начинает Сэмми, отмечая, как взгляд на мгновение становится острым, но потом госпожа Грин как будто бы заставляет себя расслабиться. Что-то странное в этом есть. Но что именно — Сэмми не понимает пока что. Что ж. Она надеется, что со временем у неё получится в этом разобраться. — И меня повергает в ужас то, сколько пыли в том же хранилище книг! Можно подумать, что мой предшественник туда вообще ни разу не заходил! В общем…       — Я пришлю девушку, которая поможет вам с уборкой, — соглашается госпожа Грин, поправляя выбившиеся из-под тёмного платка светлые пряди волос. И разворачивается, чтобы уйти.       Жаль.       Сэмми надеялась, что получится разговорить эту женщину. Сэмми выглядывает за дверь и видит, как госпожа Грин быстрым шагом, от которого подол тяжёлой длинной юбки путается у неё в ногах, удаляется по коридору. Кажется, в направлении учебного корпуса. По дороге она коротким кивком приветствует ещё более блёклую личность, с которой… с которым, вернее… Сэмми хочет встретиться немногим больше, чем с местным медиком. Ну, не то, чтобы последняя была некомпетентна, но общение с ней стало для Сэмми тем ещё испытанием. Потому что, к сожалению, медик, имени которого Сэмми не запомнила и не желает изменять этот факт, относится к той категории людей, с которыми Сэмми никак не в состоянии найти общий язык. Слишком авторитарная и слишком… Сэмми передёргивает плечами от отвращения. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что таблетки, которые та предложила, действуют намного лучше. Да и прочие рекомендации…       Сэмми выкидывает из головы медика, следя за тем, как госпожа Грин коротко кивает в ответ на приветствие местного психолога. И думает, что в принципе не представляет себе, чтобы кто-то по доброй воле выбрал бы себе такого специалиста. Слишком он…       Сэмми с сомнением смотрит на всё ещё двери, не решаясь зайти обратно и закрыть их за собой. И надеется, что следующий, кто войдёт в библиотеку, будет не очередной ищущий укрытия от преследователей пацан… Интересно, что эти двое сделали, если за ними так гнались?       — Добрый день, Саманта, — голосом, по громкости сравнимым с шорохом ткани, здоровается подошедший психолог. Господин Вознесенский — всплывает в памяти имя. Хотя Сэмми вообще-то глубоко наплевать на то, как эту мёртвую рыбину зовут. Она вообще хочет, чтобы этот бесцветный человек поскорее убрался в свой кабинет. Да, конечно, это непрофессионально с её стороны. Совершенно. Надо бы втянуть психолога в разговор и попытаться если не вытянуть у него инфу прямо сейчас, то хотя бы постараться создать у него позитивное впечатление на будущее. Но — противно. Сэмми кажется что от одного только присутствия этого человека, который сейчас стоят рядом с ней, сжимая в руке какую-то книгу в потрёпанной тёмно-красной обложки, ей под кожу вползают склизкие белые черви. — Как вам наш Дом?       — Прекрасно, — пожимает плечами Сэмми, стараясь звучать как можно естественнее. Мелькает мысль о том, что можно было бы сказать что-то восторженное, но она прекрасно понимает, что с её-то вечно обиженным выражением лица это прозвучит немного неестественно. — Пытаюсь вот навести порядок в хранилище и на полках в зале… Не понимаю, чем думал мой предшественник, когда так расставлял книги! — добавляет она, не сдержавшись. Вряд ли господину Вознесенскому интересны такие вещи, но держать в себе это и не иметь возможности хоть с кем-то поделиться, Сэмми не может.       — Господин Митчелл был… своеобразной личностью, — слишком обтекаемо на взгляд Сэмми произносит психолог, поглаживая большим пальцем корешок книги. — Признаться, я был бы не прочь увидеть его в качестве своего пациента, но… не судьба.       — Почему он уволился? — Сэмми надеется, что это не слишком подозрительный вопрос. Но тем не менее она старается сгладить излишнюю прямоту: — Простите, если я слишком… Но мне и правда это интересно. Это было связано с теми событиями, которые…       — Насколько мне известно — нет, — пожимает плечами психолог, в упор глядя на Сэмми почти белыми глазами. И она чувствует приступ отвращения. — Семейные обстоятельства. И — обострение заболевания, о котором я позволю себе умолчать. Всё же не стоит такой юной девушке узнавать такие некрасивые подробности.       Сэмми вздыхает, понимая, что больше — по крайней мере, сейчас — она вытянуть не сумеет. Поэтому она вежливо улыбается и желает психологу хорошего дня. И смотрит, как тот скрывается за поворотом. И только после этого входит в библиотеку, плотно прикрывает двери и решительно направляется к столу с давно заждавшимися её заварными колечками.

***

      Осколок. Район дна. Дом Листьев. 20 сентября 2347 года от заселения планеты. 14:47 по местному времени.       Лиза разгибается, чувствуя, как ноет затёкшая спина, и с отвращением смотрит на не капли не ставший чище пол клетки. Смысла в том, чтобы его пытаться отмыть, она не видит совершенно. Тем более, что собакам, живущим на территории Лиственного, уж точно наплевать на то, насколько у них чистый пол. Если уж они спокойно спят на земле, то и доска вольеров не особенно… Она брезгливо морщится, двумя пальцами поднимая одну из лежанок, от которой несёт застарелой шерстью. И заставляет себя не отпускать её, когда по замызганной тряпке скачут блохи. Лиза думает, что никогда в жизни даже представить себе не могла, что станет заниматься подобным. И о том, что теперь она гораздо лучше понимает, почему мама всегда была категорически против собаки в доме. Даже при том, что это была бы такса, о которой мечтал Никита, и вообще…       Лиза отпускает лежанку и тыльной стороной ладони стирает навернувшиеся на глаза слёзы. Бросает взгляд по сторонам, чтобы убедиться, что никто не видит, как она опять плачет. А ведь думала, что больше никогда…       Глупо плакать. Она прекрасно это понимает — слёзы не решают ровным счётом ничего. Только вот… Хочется крепко зажмуриться и чтобы потом, когда она откроет глаза, всё это оказалось сном, бредом. Чтобы оказаться в собственной комнате и можно было добраться до кухни и выпросить у мамы парочку печенюшек в обход Никиты… Лиза с силой прикусывает губу, понимая, что начинает задыхаться. Стоп! Хватит!       Она поднимает упавшую швабру, сжимая черенок так, что почти обламывает себе ногти, и скребёт пол, сметая ссыпавшуюся с лежанки шерсть. Морщится, чувствуя боль не только в кончиках пальцев, но и в ладонях. Вчера она долго рассматривала вечером ладони, на которых образовались мозоли. Пока что небольшие, но учитывая то, что впереди ещё дней десять работы в вольерах, это только начало. И Лиза понятия не имеет, что с этим делать. Вообще. Конечно, есть какие-то заговоры или рисунки магии, которые убирают и мозоли и мелкие ранки, но сама Лиза мало того, не помнит, что это за наговоры и рисунки, так ещё и не владеет магией вообще.       И она очень сильно подозревает, что обращение в медицинский кабинет ни к чему не приведёт. Потому что… Потому что эта самая Эмма Вебер тут явно на особом положении. Что странно — даже те ученики в школе из параллельного класса, которые травили тех, кто послабее, трусили перед учителями. И уж точно не позволили бы себе диктовать свои условия. А в том, что это так, Лиза успела убедиться во время разговора с завучем. Она кривит губы в приступе отвращения к этой женщине, которая даже не скрывала положения вещей. Хотя, кажется, её саму это не очень-то и устраивает. Но она то ли не может, то ли не хочет ничего менять. И это… Лиза припоминает всё, что когда-либо рассказывали мама и папа, и прикидывает, не может ли эта самая Эмма знать про завуча… и не только про неё, раз и остальные взрослые никак не мешают ей чувствовать себя тут на особом положении… что-то такое, что напрочь затыкает им рты? Компромат?       Имеет ли смысл поискать этот самый компромат? Чтобы просто уровнять шансы?       Лиза вздыхает, возвращаясь к подметанию. Вряд ли это что-то даст. Даже при наличии компромата далеко не факт, что администрация встанет на её сторону. Учитывая те слухи, что упорно ходят про Дом вообще, и про последний случай, о котором мама и папа спорили незадолго до… до смерти… Лиза опять прикусывает губу и заставляет себя думать о чём-то другом. Вернее… Она вздыхает, подводя черту под этими размышлениями. Учитывая всё то, что говорят про Дом, вероятнее будет, что её саму по-тихому кто-нибудь прикопает где-нибудь рядом с речкой. Администрация сделает вид, что ничего ни про что не знает.       В общем, хорошо, что за последние шесть дней, что Лиза занимается вольерами — она поднимает с пола миски, которые надо тоже вычистить — не пришлось снова встретиться с этой самой Эммой. А то как-то слишком много мыслей в голове по её поводу. И мало ли во что они могут вылиться при незапланированной встрече. Пусть даже Лиза и никогда не считала себя скандалисткой. Да и вообще бы предпочла не нарываться на конфликт. Только вот… Лиза отставляет руки со стопкой мисок так далеко, как только возможно, но запах успевшей закиснуть каши и псины всё равно достаёт до носа. И приходится дышать ртом, чтобы сдержать рвотные позывы.       Нет. Она никогда в жизни не заведёт животное! Ни собаку, ни кошку, ни рыбок. Слишком это…       — День… добрый! — раздаётся весёлый голос сбоку. Лиза вздрагивает и роняет миски на землю. Те с глухим звоном катятся в стороны, рассыпая остатки еды по только что подметённому полу. И остаётся только радоваться тому, что каша уже успела засохнуть, и теперь её можно достаточно просто смести, пусть это и лишняя работа. Но если бы каша была более жидкой… Лиза передёргивает плечами, понимая, что избежала перспективы мыть пол вольера — а в том, что в этом случае ей бы пришлось и таким заниматься, она ни капли не сомневается. Она поворачивает голову и видит соседку по комнате, которая в матерчатых перчатках и с граблями, на зубцах которых застряли листики и травинки с комьями земли, с интересом рассматривает и саму Лизу, и миски. — И давно ты..?       — Дней шесть, — ровным тоном отвечает Лиза, не совсем понимая, с чего это… Йоссора вообще решила подойти. Ведь не в первый раз она видит, что Лиза чистит вольеры! Далеко не первый. Лиза прекрасно видела, как та следила за ней пару дней тому назад из другого конца двора, где вместе с ещё несколькими то ли добровольцами, то ли тоже отбывающими наказание гребла листья. Только вот подойти не решилась. В отличие от сегодня.       Йоссора качает головой и окидывает двор взглядом, щурясь. Как будто бы пытается что-то высмотреть… Что? Лиза наклоняется, собирая миски обратно в стопку. Поведение соседки по комнате она не комментирует ни вслух, ни даже мысленно. Вообще не хочется думать о том, зачем её сюда принесло. Тем более, что до сих пор Йоссора предпочитала игнорировать присутствие Лизы. Лишь, как замечала Лиза, проверяла, не трогала ли та её вещи.       Можно подумать, Лизе есть дело до её шмоток! Или над чем она там так трясётся… Лиза мысленно считает от одного до ста и обратно, надеясь, что соседке надоест её молчание, и она свалит обратно к своим листьям.       — Как ты ухитрилась вляпаться в это в первые же дни? — всё же задаёт Йоссора явно занимающий её вопрос. Она опирается на грабли, чуть отводя их так, чтобы листья и травинки, запутавшиеся в зубьях, не нападали ей на голову, и с интересом всматривается в лицо Лизы. Та жалеет, что не может сейчас отвернуться так, чтобы не выглядеть при этом обиженным ребёнком. — Сбежать попыталась? Или что?       — Куда мне бежать? — вздыхает Лиза, дотягиваясь до последней слишком далеко отлетевшей миски. И выпрямляется, глядя на Йоссору. Та пожимает плечами, нехотя сообщая, что не так давно как раз-таки пыталась сбежать, но её поймали. Из-за чего теперь она и гребёт листья. Как глупо! Если уж собралась делать что-то, за что явно влетит, то можно было заранее продумать подобные моменты…       — Тогда не представляю, что ты могла натворить… — тянет Йоссора, не делая никаких попыток помочь. Впрочем, Лиза и не рассчитывает на помощь. Тем более от соседки по комнате. — Даже за попытку побега наказывают менее строго… — Она хмыкает в ответ на внимательный взгляд, которым Лиза всё же её окидывает. Менее? Она же эти листья гребёт все те дни, что Лиза тут находится! — Ну… я потом избила свою предыдущую соседку так, что та до сих пор в медичке валяется… хотя это она по большей части всё же притворяется, конечно, — добавляет Йоссора совершенно легкомысленным тоном. — Но она в любом случае сама виновата, так что…       — Ты понимаешь, в чём сейчас призналась?       — Ну, да. А ты думаешь, прочие обитатели Дома сильно лучше? Зря ты так думаешь. — Йоссора ослепительно улыбается, и Лизе кажется, что подразумевает она сейчас всё тут же Эмму.       — Я… — Сказать? Лиза задумчиво окидывает Йоссору взглядом, отмечая встрёпанность светлых волос и крайне небрежный внешний вид в целом. И чем, интересно, она таким занималась, чтобы выглядеть настолько… В том смысле, что сгребание листвы в кучи не должно привести к такому виду — расстёгнутые верхние пуговицы на блузе, смазанный макияж и… Лиза заставляет себя не думать над этим слишком сильно, потому что мысли уже грозятся убежать в область, от которой начинают гореть уши. При том, что дальше поцелуев представить картинку не получается, но и того более чем достаточно. Нет. Не думать. Ведь вполне может оказаться, что этому есть достаточно скучное объяснение, не так ли? Тогда… Сказать всё же? — Я налетела на одну из… воспитанниц Дома. И завуч определила мне наказание…       — Эмма? — уточняет Йоссора, ни на миг не задумавшись. Неужели это настолько очевидно?! Лиза дёргает плечом, от чего стопка мисок опасно качается. Йоссора вздыхает, отпускает грабли, которые падают на землю рядом с вольерами с глухим стуком — зубцами вниз, как отмечает Лиза — и снимает часть стопки. И даже не морщится. Ни от запаха, ни от того, что это за предметы. И это при том, что, не считая встрёпанности и грабель с перчатками, она не выглядит как кто-то, кто может заниматься подобными вещами. — Глупо. Постарайся с ней не пересекаться в дальнейшем, если не имеешь в запасе покровителей или магии. А то чистка вольеров тебе раем покажется…       — Неужели все… — Про покровителей Лиза думала. Применительно к самой Эмме. И это тоже вполне себе вероятный вариант. Но вот самой Лизе таковых добыть просто неоткуда. Значит? Не высовываться? Прогнуться? Как это… отвратительно.       — Не знаю, — вздыхает Йоссора, приноравливаясь к шагу Лизы. — В самом деле не знаю. Но Вебер тут на особом счету. И не только она… — на этом моменте Йоссора мрачнеет, явно подумав про кого-то конкретного. Но Лиза не готова спрашивать. Да и не уверена она, что получит ответ. Скорее это только спугнёт неожиданный порыв соседки. Так что лучше промолчать. По крайней мере — пока. Лиза спотыкается и кое-как выравнивает шаг, думая, что подобное поведение несколько… нечестно. Но уж точно не сейчас об этом страдать. Наверное. — В общем, есть те, кого стоит обходить десятой дорогой, если не хочешь проблем. Это, в принципе, не сложно — вся их компашка систематически прогуливает занятия и вообще находится где угодно, кроме Дома… Да. Они свободно покидают остров. Но — вероятно потому, что они всегда возвращаются — администрация Дома закрывает на это глаза…       — Или у этой неизвестной мне пока компашки есть на администрацию компромат… — щурится Лиза, высказывая то, о чём успела уже не по разу передумать. Хотя… ладно. Не так уж и важно, который из вариантов верен — компромат или покровители или что-то ещё. Главное, что Эмма и правда на особом счету. И не только она одна. И надо приложить все усилия, чтобы не оказаться в их поле зрения. Только вот Лиза вообще не уверена, что сможет быть незаметной, если что-то пойдёт не так. Она, конечно, никогда не нарывалась на конфликты намеренно, но…       Йоссора пожимает плечами и ногой открывает дверь подсобного помещения. Лиза проходит внутрь, с наслаждением избавляясь от мисок. Правда, их теперь ещё мыть, но… Она осторожно открывает воду. Та вырывается из крана мощным потоком, который от соприкосновения с мисками разбрызгивается во все стороны. Кофта, которую Лиза надела с утра, мгновенно пропитывается водой. Йоссора роняет свою часть мисок, прикрывает лицо и в голос матерится. Лиза кое-как прикручивает кран так, чтобы вода бежала тонкой струйкой, и старается не думать о том, что теперь по возвращении из вольеров придётся тщательно отмываться уже и самой. Потому что она не может не думать о том, что часть этой стухшей каши теперь оказалась у неё в волосах.       Йоссора наклоняется, молча подбирает упавшие миски и сбрасывает их в раковину. Потому также молча стягивает тряпку, которая, по-видимому, заменяет тут полотенце, и протирает лицо. Косметика из-за этого размазывается, превращая лицо в маску какого-то особенно мстительного божка.       — Ну, вот неужели нельзя починить этот ублюдский кран? — на удивление нормальным тоном интересуется она. Лиза, ожидавшая, что Йоссора выскажет ей за косорукость, чуть вздрагивает и удивлённо рассматривает свою соседку. — Он так постоянно, — поясняет она вполне себе мирно. — В смысле — через раз. И уже чинили его, и полностью всё тут заменяли, но… Я всё больше начинаю считать, что тут работает какое-то проклятие.       — Кто-то целенаправленно проклял кран? Зачем?       — Без понятия, — пожимает плечами Йоссора. — Но у подростков порой в головах такие идей гуляют, что страшно было бы жить, воплотись они все в реальность. Сама же должна это знать.       Лиза вынужденно склоняет голову. В самом деле. Те ещё идеи. Она чуть улыбается и принимается отмывать миски.

***

      Осколок. Район дна. Дом Листьев. 20 сентября 2347 года от заселения планеты. 22:53 по местному времени.       Эдгар бы с большей радостью сейчас остался в выделенной ему комнате, но что-то едва ли не выдернуло его из некрепкого — как и всегда на этом острове, с чем приходится смириться — сна и потащило наружу.       Так что приходится натянуть на себя первую попавшуюся футболку, куртку и ботинки и выйти в коридор. Наверное, стоило сменить спортивные штаны, в которых он привык спать, на те же джинсы, но то, что буквально толкало в спину, слишком сильно, чтобы задерживаться хоть немного. Так что приходится довольствоваться тем, что есть. Да и не так уж это и важно — тем более, что вещи вполне себе прилично выглядят, чтобы не опасаться, что кто-то будет показывать на него пальцем. Тем более в такое позднее время. А вот о том, что он не взял хотя бы кепку — а лучше бы дождевик, конечно — Эдгар начинает жалеть, как только оказывается под открытым небом. Впрочем, смысла жалеть — и тем более возвращаться за плащом — Эдгар не видит. Тем более, что то, что подняло его из постели, сейчас настойчиво тянет за пределы Дома. Так что Эдгар перебежками от одной крыши до другой добирается до ворот, на который — видимо по случаю дождя — не видно охраны, и выскальзывает наружу. То, что охрана вероятнее всего попряталась от дождя, вызывает противоречивые чувства. С одной стороны это ему сейчас на руку — объясняться с начальством насчёт того, куда это его посреди ночи понесло, Эдгар не имеет ни малейшего желания — с другой… стоило бы доложить этому самому начальству. Потому что подобное пренебрежение обязанностями… тем более на объекте, где не так давно уже погибли несколько подростков… это явно не то, что может себе позволить охрана.       Но… стоит ли быть тем, кто скажет начальству об этом?       Портить отношения с коллегами… особенно, когда от них зависит, сумеет ли Эдгар выполнить то, ради чего вообще тут оказался… Явно не слишком хорошая идея.       Ну… разве что подбросить анонимку.       Эдгар хмыкает и сворачивает с дороги в ближайшие кусты, с которых на него тут же срывается водопад. Эдгар тихо матерится и пытается стряхнуть с себя не успевшие ещё впитаться в ткань капли воды. Безуспешно. Теперь шататься по лесу ещё и насквозь промокшим — Эдгар морщится от того, как ткань липнет в коже при каждом движении, заставляя тело покрываться мурашками. И можно только порадоваться тому, что ещё не слишком холодно, чтобы можно было опасаться простыть.       По крайней мере Эдгар сильно надеется на то, что иммунитета хватит на прогулку по осенней ночи.       Он вздыхает, думая, что с большим бы удовольствием сейчас вернулся под крышу и, раз уж сон ему сегодня не светит, прошёлся по коридорам корпуса — парочка мест там так пропитана воспоминаниями… в том числе и теми, которых там и вовсе не должно бы быть… что разбираться в их переплетении можно неделями. Или лучше бы и вовсе убрался с этого недоострова и забыл про его существование раз и навсегда. И про него, и про его обитателей, которые…       Эдгар останавливается на половине шага, сообразив, что к уже успевшему стать даже в чём-то привычным, как когда-то уже в прошлой жизни, ощущению присутствия силы, о которой Эдгар бы предпочёл не вспоминать никогда в жизни, примешивается… Эдгар медленно вдыхает и выдыхает, заставляя себя прислушаться к окружающему его лесу. Это… чуть правее и… Стоит ли идти и проверять, что именно там находится? Тем более, что Эдгар сейчас ни капли не сомневается в том, что… вернее — кто там обнаружится. Этот самый Рин Атталь, про которого Эдгар после той, первой их встречи успел наслушаться всякого. Достаточно для того, чтобы не искать с пацаном встречи. Впрочем, удивляться тут и нечему — «Светоч» никогда не привлекал приятных в общении людей. Взять хотя бы самого Эдгара… Или Психа. Хотя вот последнего лучше не поминать всуе. А то ещё заявится…       Эдгар передёргивает плечами, чувствуя, как противно прилипает к коже мокрая ткань, и заставляет себя выкинуть лишние мысли. Чтобы не портить и без того не радужное настроение. Достаточно же и перспективы разговора с новым последователем «Светоча», от чьего присутствия — даже при том, что их сейчас разделяет достаточное расстояние — уже практически выворачивает наизнанку.       От силы, которую Эдгар предпочёл бы никогда больше не чувствовать.       Силы, от влияния которой он, как ему не так давно казалось, всё же сумел излечиться. Ведь… ведь всем известно, что «Светоч» несёт только зло, и любой нормальный человек, пусть даже он и является преступником или ребёнком преступника, никогда не пожелает себе обладания…       Эдгар печально усмехается.       Как будто бы можно обмануть самого себя!       Как будто бы он не отдал бы всё на свете за возможность вновь оказаться в Старом Городе. Вновь ощутить, как…       Эдгар передёргивает плечами. Можно подумать, сейчас он этого не ощущает!       В том-то, собственно, и дело. Только… Только сила, растворённая в крови собрата… бывшего собрата, само собой!.. это не то, о чём он мечтает. Да даже то, чем пропитан этот недоостров, тоже лишь жалкая замена силе, живущей в Старом городе. Впрочем, не имеет значения. Сейчас стоит решить, нужно ли идти навстречу этому самому Рину или поберечь и без того не самые крепкие нервы и пойти прогуляться к берегу, где вполне себе можно найти что-то, связанное с погибшими подростками. Пусть даже с того момента и прошло уже месяца полтора, если не больше. Для таких, как Эдгар, это уж точно не срок. Так что стоит, наверное…       Поздно.       Эдгар с отвращением смотрит на группку из то ли шести, то ли семи молодых людей, идущих напролом через облетевшие уже заросли шиповника. И к чему такие выкрутасы, когда буквально в пяти шагах справа находится тропинка? Как же это… Эдгар вспоминает сон с участием нового хозяина и… о, да! Поведение в лучших традициях Психа! Которому не жизнь, если не перед кем повыделываться… Вот интересно даже, а оставаясь наедине с самим собой, Псих тоже ведёт себя, как последний придурок? Или нет?       Эх, жаль, что спросить-то и не у кого. Не к Психу же с вопросами заявляться! Хотя он, надо полагать, оценит…       Нет, надо всё же выкинуть его из головы. На всякий случай.       Эдгар делает шаг назад, не надеясь даже на то, что его не заметят. Да его сейчас бы даже упитый вусмерть слепой идиот бы заметил! Не говоря уже про пусть и только начавшего путь в «Светоче», но вполне себе действующего… собрата. Бывшего. Но… пусть случится так, что этой компашке, после встречи с которой — в этом Эдгар и не сомневается ни капли — ему придётся долго успокаивать нервы, будет не до разговоров и прочего. Потому что Эдгар совершенно не знает, что говорить тем, кому спускают все проступки и!       — Доброй ночи, господин охранник, — до издёвки вежливо здоровается Рин Атталь. Его спутники — Эдгар это чувствует даже кожей — еле сдерживаются от смешков. Но сдерживаются всё же. Что даже немного странно — с чего бы им пытаться вести себя, хм, достойно с простым охранником? Учитывая то, что, как Эдгар уже понял, Рин Атталь ни во что ни ставит ни его, ни кого бы то ни было из проживающих на территории Дома. Интересно, конечно, как при этом он оценивает своих… собратьев по «Светочу»… Хотя, учитывая то, что тот же Псих жив и прекрасно себя чувствует, надо полагать, что уважаемый кем-нибудь Рин Атталь вполне мог взять его отношение к окружающим за эталон. Если делать выводы из того, что Эдгар видел во время непродолжительной первой встречи и того, что слышал от остальных. Впрочем… — Опять укажете мне на то, что я не должен находиться в неподобающем месте?       — Сейчас не моя смена, — пожимает плечами Эдгар. За что удостаивается насмешливого удивления. Ну, разумеется! На мгновение накатывает смешливое любопытство, а как бы Рин прореагировал, если бы Эдгар сейчас повёл себя ровно так, как ожидается от охранника, честно исполняющего свои обязанности? Тоже бы делано удивлялся? — И никто не заплатит мне сверхурочные, я полагаю. Так что предлагаю разойтись и забыть о том, что мы друг друга видели.       — И этот человек должен, по идее, смотреть, чтобы ни с кем из нас не произошло ничего, что… — тянет один… вернее — одна из спутниц Рина, заправляя тёмную прядь волос за заострённое ухо, но под потяжелевшим взглядом и, что серьёзнее, под воздействием сгустившейся вокруг проклятой силы «Светоча» затыкается, не завершив фразу.       Эдгар переводит моментально сбившееся дыхание, стараясь сделать это максимально незаметно, и расслабленной походкой углубляется в лес. И только оказавшись шагов за сто от того места, где остался Рин и его компания, останавливается и, прижав руку к груди и ощущая, как бьётся в сумасшедшем ритме сердце, судорожно дышит. Это… сырая сила. Ещё не оформившаяся до конца. К тому же и принадлежащая бете… Да, всё так, но и этого достаточно, чтобы…       Кажется, сегодня точно не обойдётся без выпивки. И желательно покрепче.       И плевать, что такими методами проблему не решить. Плевать.       Он некоторое время петляет по лесочку, собирая попутно на себя все капли, что повисли на порядком облетевших ветках, и надеется, что сегодня точно больше не столкнётся с Рином. В идеале, конечно, было бы прекрасно, если бы он и вовсе никогда не повстречался Эдгару больше. Только вот вряд ли это желание может воплотиться в жизнь. Тем более, что в ближайшее время Эдгар всё равно должен быть здесь, в Доме. И там присутствие последователя «Светоча» будет ощущаться сильнее… в теории — Эдгар понятия не имеет, насколько Дом экранирует силу, хотя до сих пор ощущение было в пределах нормы при том, что Рин явно в последние дни был на территории приюта. Так что… Он замирает, прислушиваясь к себе. То, что погнало его в ночь под дождь, сейчас настойчиво толкает в сторону… территории позади Дома? И стоило ради этого делать такой крюк?!       Эдгар тяжело вздыхает и плетётся туда, куда тащит эта проклятая сила острова. Точнее, конечно, не острова, а… не важно.       То, что и при возвращении на территорию Дома ему не встречается ни один охранник, уже даже не вызывает не то что удивления, даже лишних мыслей на счёт дождя, стечения обстоятельств и прочего бреда. Сила. Чтоб её… Когда-то, в другой уже жизни, помнится, собратья из «Светоча» всерьёз почти ломали головы над тем, имеет ли сила, что питает город, разум или нечто схожее. К единому мнению, если Эдгар не путает, они так и не пришли, но сейчас он ни капли не сомневается, что как минимум желания у этой силы точно есть. И не только они. Эдгар останавливается рядом с одной из башенок и задумчиво рассматривает замершего в проёме перепуганного мальчишку. Ну вот и скажите на милость, что этот дурак тут позабыл в такое время?       И что стоит сделать Эдгару с этим? Учитывая, что он всё же охранник и должен следить за безопасностью тех, кто тут проживает… Рин Атталь, разумеется, не в счёт. Он и сам в состоянии о себе позаботиться.       Эдгар медленно подходит поближе и видит, что мальчишка — и плевать, что тот уже явно пересёк первое совершеннолетие — пытается открыть дверь, которая никак не поддаётся. Что вообще-то странно — вход в башенки всегда открыт, пусть даже лично Эдгару такие постройки в качестве наблюдательных пунктов для охраны и кажутся глупыми. Впрочем, учитывая общий стиль Дома, они вполне вписываются в окружающий пейзаж. Но в любом случае Эдгар не помнит, чтобы их запирали, но… он прислушивается к себе и чувствует, как в глубине башенки пульсирует проклятая сила. Так, что сдавливает виски и хочется закрыть глаза и отдать себя ей во власть…       Нет! Эдгар усилием воли выдирается из липкого кокона, который уже — если судить по ощущениям — наполовину опутал голову.       …Когда он вернётся к себе, то точно напьётся. И плевать, что завтра смена — по-другому Эдгар попросту не представляет себе, как приглушить это ощущение.       Впрочем, сейчас немного не до того. Стоит узнать, в кого сейчас вцепилась сила. Учитывая наличие по эту сторону двери пацана, который — Эдгар прикасается к нему на мгновение и тут же резко отдёргивает руку, получив сенсорный шок от силы эмоций, которые беднягу переполняют — можно предположить, что внутри находится какой-то из его друзей. Ну, или подружка — Эдгар не успел толком разобраться из-за короткой продолжительности прикосновения — но это… возможно, конечно, но верится с трудом. Дверь тем временем, наконец, поддаётся, и парнишка вваливается внутрь. Раздаётся возглас… Эдгар всё же подходит поближе и видит, как парнишка пытается привести в чувство другого, который без сознания валяется на полу. При этом… Верно. Сила заинтересовалась этим молодым человеком?       Что ж. Можно ему только посочувствовать.       Но Эдгар не собирается в это вмешиваться. Больше, чем требуется от него, как охранника, в смысле. В конце концов, он не нанимался спасать всех вокруг. Особенно если есть шанс, что в таком случае сила оставит его самого в покое. Что вряд ли, конечно. На такой подарок можно и не надеяться. Ну, не с его везением…       Неважно. Сейчас стоит просто помочь этим двоим… троим — Эдгар замечает ещё одного парня, стоящего в некотором отдалении и нервно крутящего головой — добраться до комнат, пока их не заметил кто-нибудь менее снисходительный к нарушениям правил.