Дом Листьев

      Осколок. Район дна. Дом Листьев. 25 октября 2347 года от заселения планеты. 16:07 по местному времени.       Сэмми запирает библиотеку. Не то, чтобы она всерьёз опасалась за то, что кому-то в разгар учебных часов, когда большая часть воспитанников и преподавателей разбрелись по классам и раньше трёх часов дня не выйдут, захочется внезапно почитать и в поисках нужной книги он вломится в её владения — хотя Сэмми бы не сильно и удивилась, если бы кто-то решил использовать библиотеку в качестве места для более откровенного свидания, чем то, что ей уже приходилось видеть — но по правилам вроде как так полагается. Так что не стоит лишний раз их нарушать. Причём — без значимой причины. Тем более, что подшивка документов после некоторых колебаний всё же оставлена внутри. Хотя, возможно, это и ошибка… Но Сэмми сильно сомневается в том, что кто-то сейчас будет целенаправленно искать эти статьи, про которые явно никто ничего не знал, если уж они хранились в таком месте.       Ну, либо их специально подбросили туда и сейчас пытаются по поведению Сэмми определить, попалась она на крючок или нет… Хотя это уже явно просто паранойя — учитывая то, что Сесс позаботилась о том, чтобы её сюда устроить, пусть даже по правилам Сэмми сама должна была бы это делать, можно не сомневаться в том, что нет ни единой причины подозревать Сэмми хоть в чём-то. Так что, наверное, можно не беспокоиться о том, что документы сегодня останутся в библиотеке, но завтра стоит перенести их в комнату и убрать в чемодан, а то… мало ли что. Если вспомнить, как она сама — пусть и не без некоторых трудностей всё же — добыла личные дела из кабинета директора, вполне можно ожидать подобного и от других. Пусть даже для этого нет пока что предпосылок.       Она опускает ключи в карман, разворачивается и едва ли не утыкается лицом в мужскую грудь. Ойкает, отступая на пару шагов.       — Сергей Витальевич?! Простите! Я… — Она только теперь начинает чувствовать тяжелые ноты винограда, которые давят на сознание даже при том, что приглушены блокаторами. Причём — как со стороны директора, который, как и говорила Ольга Сергеевна, прячет сущность, так и теми, что принимает сама Сэмми, чтобы не провоцировать собственную природу.       — Ничего страшного, — успокаивающе улыбается Сергей Витальевич, взъерошивая и без того находящиеся в беспорядке тёмные волосы. Вид у него при этом какой-то замученный. Пусть и не в такой степени, как у той же госпожи Грин, но… Странно при этом, что Ольга Сергеевна выглядит вполне себе бодрой. Или это она — причина подобного состояния двух представителей администрации Дома?.. — Вы… Как вам работается в нашем коллективе?       — Прекрасно! — возможно излишне горячо заявляет Сэмми, надеясь, что не успела покраснеть. Потому что буквально чувствует, как жар от осевшей на корне языка виноградной сладости поднимается по шее вверх, а она никогда не выглядела миленько покрасневшей. Хоть от смущения, хоть… от чего-либо ещё. В отличие от той же Сесс, которую румянец делает только ещё более привлекательной. Мысль о Сесс, которая опять не соизволила ответить, из-за чего Сэмми только зря почти час проторчала в иллюзории, опять столкнувшись за это время только с каким-то чёрным котом, заставляет помрачнеть. Ну, вот чем таким начальница может быть занята, что у неё вообще нет времени не то, что ответить на вызов, но и даже самой позже выйти на связь?! Или это она на что-то обиделась? С омегами, конечно, такое бывает — кому как не Сэмми об это знать! — но не до такой же степени! Уже второй месяц пошёл с тех пор, как Сэмми взяла это задание. Скоро снег ляжет, а Сесс… — Мне всё нравится! — добавляет она, чтобы заглушить невесёлые мысли о Сесс. Хотя, конечно, Сэмми не может не признать, что приврала сейчас. И достаточно сильно. Потому что не так уж хорошо и принял её здешний коллектив. В смысле — вообще предпочёл не заметить её присутствия… за исключением, быть может, психолога, с которым уже сама Сэмми не горит желанием общаться, пусть и знает, что надо бы… что, с одной стороны, конечно, прекрасно и даёт возможность не лгать о себе больше, чем необходимо, но с другой — вызнать что-то у тех, кто работает тут не первый год, тоже не очень-то и выходит. И Сэмми пока что не знает, что с этим делать. И надо ли делать. В смысле — надо, конечно, но она уже готова смириться с тем, что разговорить преподавателей, которые, кажется, живут в каком-то собственном мире всё то время, что не заняты в учебном процессе. И даже уже практически готова перейти к обшариванию их комнат, пусть даже она всегда по большей части специализировалась на несколько иных вещах.       — Вы на обед? Не откажете мне, если я осмелюсь предложить вам свою компанию? — устало, хотя, как подозревает Сэмми, это должно было бы выглядеть несколько иначе, улыбается Сергей Витальевич. И Сэмми чувствует, что тает. И это при том, что феромонов действительно практически не ощущается! Разве что виноградная тяжёлая сладость. Но, вероятно, такой мощный тон даже блокаторы полностью перебить не в состоянии. Сэмми задумывается, насколько вообще допустимо на постоянной основе глушить собственную природу. Потому что она — при всех своих проблемах, использовала медикаментозное вмешательство только по согласованию с врачом и — лишь на время, когда была вынуждена находиться в компании альф. Но и это потом сказывалось то истериками, то слетающим гормональным фоном. А то и всем сразу. Так что странно, что альфа явно блокируется постоянно. И ещё страннее, что именно альфе позволили возглавить такое место. Нет, Сэмми не считает всех альф поголовно похотливыми животными! Вовсе нет. Но вот общественность… Сэмми улыбается в ответ и с готовностью принимает предложенную руку.       И думает, что Сесс бы точно если не сказала что-то по этому поводу — вернее, по поводу существующих у Сэмми… проблем — то точно бы подумала. Или Сэмми совсем не знает свою начальницу. И коллег. Которые бы вот точно не удержали языков за зубами… и эти люди работают с информацией!       Они пересекают залитый тусклым осенним солнцем коридор, спускаясь на первый этаж, и под взглядами парочки педагогов, у которых к некоторому неудовольствию Сэмми сейчас явно окна — впрочем, они никогда даже близко не подходили к библиотеке, так что на этот счёт беспокоиться не имеет смысла — и некоторых подопечных Дома, в наглую прогуливающих занятия, многие из которых по мнению Сэмми безнадёжно пытаются замаскировать зависть подо что-то более нейтральное, занимают угловой столик, который частично отгорожен от остального столового зала решёткой с лианой.       Сэмми садится так, чтобы её вообще нельзя было увидеть посторонним. Сама она, правда, тоже не может увидеть ничего, кроме листьев лианы с одной стороны, стены с другой, и лица Сергея Витальевича — напротив. В другой раз она бы даже пожалела об этом — всё же знать, что тебе завидуют омеги, которых среди преподавателей и среди воспитанниц хватает, невероятно приятно… учитывая её лишний вес и достаточно посредственную внешность — но сейчас она рада никого не видеть. Да и разговор с сидящим напротив сумасшедше красивым альфой намного важнее подтверждения своего триумфа. Даже если тот будет совсем мимолётным…       …Всё же поздний обед в компании альфы пусть и добавил уверенности в себе, но вот чувство голода утолить не смог. Слишком Сэмми беспокоилась о том, чтобы подать себя с лучшей стороны, так что почти ничего не ела. И теперь мается с голода. Учитывая, что на ужин она не пошла, зачитавшись найденными документами, теперь Сэмми сомневается в том, что сумеет заснуть. Пусть даже кто-то и говорит, что подобное запросто решается парочкой стаканов воды перед сном.       Сэмми переворачивается на живот, который выдаёт особенно жалобный звук, и стонет. Она совершенно не желает выбираться из постели, в которой только пять минут как согрелась. Вот — ни капли! Но и бороться с голодом методом самовнушения как-то не получается. Сэмми запускает руки под подушку, устраивая на них подбородок. Стоило забить на то, как бы подать себя получше перед Сергеем Витальевичем, и нормально поесть. Всё равно ж разговор свёлся к дежурным вопросам про детство-юность и планы на жизнь. А ни на один из этих вопросов Сэмми не в состоянии была ответить правду! Про прошлое — стыдно. И это при том, что подобным в осколке может похвастаться едва ли не каждый первый. Про планы… учитывая Сесс и прочее, про планы тоже абы кому не скажешь. Ну, не думает Сэмми, что кто-то сумеет адекватно воспринять тот факт, что она большую часть своей нынешней жизни откапывает чужие грешки и грязные тайны с целью продать их тому, кто больше заплатит!       Сэмми тоскливо вздыхает, поднимаясь с кровати. Лучше уж не маяться и смотаться до кухни, в которую по счастью можно попасть без необходимости выбираться под открытое небо. Потому что мёрзнуть или напяливать на себя лишние шмотки как-то не хочется совершенно. Но и издеваться над собой дальше, пытая голодом — тоже.       На кухне до этого момента она и не бывала, пусть даже и знает, где та находится. По той причине, что обычно там ест персонал вроде охранников, уборщиц и прочих людей, которые то ли сами, то ли по рекомендации кого-то ещё не появляются в столовом зале. А преподаватели в свою очередь не опускаются до того, чтобы даже шаг сделать в сторону кухни. Так что… Вот, наверное, стоило бы заказать хотя бы шоколадки — только вчера привозили продукты! — чтобы не таскаться в ночи по сомнительным коридорам, рискуя встретиться с кем-то, кого, быть может, никогда не учили, как надо вести себя с… кем угодно. Но что уж сейчас об этом переживать?!       Сэмми приоткрывает дверь и шарит рукой по стене в поисках выключателя.       — Левее и чуть выше, — разбивает ночную тишину мужской голос. Сэмми вскрикивает и отшатывается. Раздаётся скрип дерева, тяжёлые шаги. В нос ударяет пряный запах флоксов, которые Сэмми с детства ненавидела лютой ненавистью, и свежесть кардамона. Альфа! Ещё один. Вспыхивает свет, заставляя Сэмми часто заморгать. — Доброй ночи.       — А… да, доброй, благодарю. — Сэмми, наконец, берёт себя в руки и проходит к холодильнику, стараясь игнорировать присутствие альфы, в сторону которого она даже не смотрит. Получается, надо сказать, даже и неплохо. Но странно, что в Доме, кроме директора, которого хоть как-то можно объяснить, находится ещё один альфа. Или даже не один! Это же противоречит правилам! — Вы…       — Охранник. — Альфа возвращается на прежнее место — к кружке с чем-то. С чем конкретно, Сэмми не знает, да и не очень-то и хочет знать. — И вам совершенно неопасен. Так что напрасно вы так меня боитесь.       Сэмми разворачивается и смеривает его оценивающим взглядом. Высокий, хорошо сложенный альфа, внешность которого буквально кричит о том, что он тут доминант по жизни. Сэмми отмечает тёмные с проседью волосы, яркие голубые глаза, и широкий подбородок, который, если верить физиономистам… или как там зовутся чтецы по мимике… свидетельствует об упрямом характере. Точно не опасен? Она скептически приподнимает бровь, складывая руки на груди.       — Моя задача — защищать тех, кто проживает в Доме. Мне за это деньги платят, омега. — Голос усталый, как будто бы его уже успели основательно этим достать.       Сэмми пожимает плечами и возвращается к поиску чего-нибудь, что можно сейчас быстренько сжевать. И старается не думать, как именно этот… альфа… к ней обратился. Омега! Даже не ойннэ, как принято — пусть даже борцы за равноправие и это обращение считают ущемлением прав… их дело. К Сэмми это не имеет отношения. Но — омега?! Так. Не время сейчас об этом. Совершенно не время. Спустя несколько минут, в течение которых она спиной ощущает взгляд альфы, который и не думает уходить, она находит в холодильнике шоколадный пудинг и, смерив альфу скептическим взглядом, на который тот вообще не реагирует, занимает место напротив него за столом.       — Так, значит, охранник? — решается нарушить неприятную тишину спустя несколько минут Сэмми. — И при этом альфа?       — Я практически не контактирую с подопечными, — поясняет альфа. А! Ну да. Разумеется.       — Но всё же странно, что…       — После летнего происшествия руководство Дома приняло решение увеличить штат, — альфа делает большой глоток. Сэмми видит, как движется кадык, и понимает, что почему-то залипла. При том, что это никогда не было чем-то возбуждающим. — Тем более, что в этом году отмечается всплеск активности аномальной зоны, что проходит под островом…       — Разве она тут есть? — Сэмми опускает ложечку с куском пудинга и внимательно смотрит в глаза альфе. Тот дёргает плечом. — Но тут нет никаких признаков…       — Есть, — вздыхает альфа, поднимаясь со стула. Сэмми инстинктивно подбирается, но тот просто проходит к мойке и принимается мыть кружку, никак не поясняя свои слова. Потом он вешает кружку в сушку и спокойно направляется к выходу. — Погасите потом свет, омега.       И уходит. Вот так вот просто!       Сэмми некоторое время смотрит на давно уже закрывшуюся дверь и пытается собрать мысли в кучу. В особенности те, что касаются якобы существующей здесь аномалии. Которая далеко не факт, что вообще существует. Пусть даже мозг сейчас подкидывает доказательства в виде отрывков из статей, которые Сэмми успела прочитать. Но… она не чувствует тут никакой аномалии, а те ведь всегда достаточно ясно дают о себе знать. Сэмми в тишине доедает пудинг, моет тарелку и покидает кухню, думая, что теперь не заснёт уже из-за слов альфы…       Просто прекрасно!

***

      Осколок. Район дна. Дом Листьев. 27 октября 2347 года от заселения планеты. 23:55 по местному времени.       Лиза обхватывает себя руками за плечи, надеясь хотя бы так согреться. При этом она пытается сообразить, что же теперь ей делать. И пытается отогнать страшные картинки, которые однажды совсем некстати увидела в документах папы, как раз писавшего статью про серию убийств — злоумышленники, в конце-концов получившие справедливое наказание само собой, подпаивали жертв, обирали до нитки и, подколов транквилизатор, который удалось обнаружить, если она правильно сейчас помнит, только в крови последнего несчастного и после серии лабораторных исследований — помнится, папа говорил, что работники лаборатории скептически отнеслись с приказу господина Уайта — выбрасывали голыми на мороз, где те быстро погибали от переохлаждения. Перед глазами непрошено встают кадры с замёрзшими насмерть людьми и никак не получается не представлять, что же те чувствовали в момент смерти. Да, конечно, большая часть из жертв той банды была без сознания, но ведь не все!       Лиза поджимает начавшую побаливать от холода босую ступню и пытается сдержать дрожь.       Это ж надо было так глупо подставиться! И почему она решила, что сумеет дойти до комнаты, где почему-то её никогда не пытались доставать... наверное, из-за Йосс, способной постоять за себя... в одиночку?! Да ещё в такое время, когда все взрослые успели разбрестись кто куда.       Собственно, вот он — результат!       Лиза пытается унять дрожь, но понимает, что это вряд ли у неё получится. Слишком холодно. Да ещё и снег начал идти. Первый в этом году…       Не вовремя вспоминается, как они с мамой всегда старались поймать момент, когда пойдёт первый снег и выбегали из дома на улицу, чтобы загадать желание. В этом году загадывать желание уже не с кем… Хотя, надо признать, момент пойман идеально. Только вот желаний, которые могли бы исполниться, нет. Мама и папа точно не вернуться с того света, а им самим, даже если предположить, что получится сбежать отсюда, явно некуда идти. Потому что Лиза даже не сомневается в том, что их дом успели прибрать к рукам если не чиновники, то соседка.       Про соседку рассказал Никита. Вроде бы. Потому что Лиза не может вспомнить момент, когда они вообще об этом говорили. Но больше же некому. Так что… Лиза не видит ни единой причины не верить сказанному. Пусть даже сама она не может привести ни единого аргумента ни за, ни против этого утверждения. Особенно, если вспомнить, что тётя Нина и правда всегда вызывала некоторую неприязнь… Кажется.       Лиза срывается с места, надеясь хотя бы в движении немного согреться. Она старается при этом не думать о том, что эти твари, которые раздели её, оставив, что странно, только лифчик и трусики — хотя могли бы уж довести дело до конца и позвать всех желающих на просмотр — и выставили на улицу, вполне могут сейчас стоять возле окон и наблюдать за тем, как она замерзает под снегом. Ну, вот если бы только было хоть немного меньше времени! Не одиннадцать — вроде? — часов вечера, когда все уже разбрелись по своим комнатам и либо спят, либо заниматься чем угодно, но явно не наблюдением за тёмным двором, где в любом случае не может происходить ничего интересного.       Хотя, если подумать и вспомнить все те страшные истории, что почти каждый день рассказывают друг другу как воспитанники Дома, так и педагоги — хотя последнего лично Лиза не слышала — странно, что никто не попытался до сих пор проверить их истинность лично и не отправился куда-нибудь по острову в ночи. Ил им всем слишком страшно?! Лиза презрительно усмехается, стараясь при этом не слишком сильно стучать зубами. И вообще хоть как-то расслабиться, чтобы сведённые холодом мышцы не болели.       Лиза притоптывает на месте, подбегает-таки к двери и дёргает ручку, наплевав на то, как при виде этого, должно быть, веселятся эти суки. Дверь ожидаемо не поддаётся. Наверняка она заперта изнутри… Странно, когда это они успели оббежать половину здания. Ведь, учитывая, что её они вытолкнули через окно туалета, где перед этим заставили руками отмывать унитаз… Лиза кривится, сдерживая тошноту — во время отмывания её и так вывернуло несколько раз, и странно, что мучительницам не пришло в голову заставить её съесть… Лучше об этом не думать вообще… Если учесть, что её вытолкнули через окно, то эти твари могли и не добраться до входных дверей. И тогда их могли запереть охранники. Или кто-то ещё. Хотя сейчас Лизе не очень-то есть разница, по чьей вине она не может попасть внутрь. Она ещё раз дёргает ручку в бессмысленной попытке и отворачивается от двери, заставляя себя держаться, хотя слёзы обиды подступают к горлу.       Лиза оглядывается на расположенные в дальней части двора вольеры, но отбрасывает эту мысль. Ночью псов выпускают бегать по территории, да и псарня заперта до утра. Так что не имеет смыла туда тащиться.       Башни?       Вспоминая то, что случилось с Никитой в одной из них, как рассказывал Берт, Лиза не очень-то и уверена, что это будет прям-таки хорошей идеей. Мало ли что там такое творится. И точно ли будет лучше получить привет от какой-то там мистической — или что это вообще такое было? — дряни, чем замёрзнуть насмерть? А в том, что такими темпами она точно не доживёт до утра, Лиза не сомневается. Сколько там часов человек может продержаться на морозе? Пусть даже сейчас вряд ли сильно так ниже нуля… Она мотает головой, от чего косы, промокшие насквозь — ах, да!.. её же ещё и несколько раз облили водой, объясняя это тем, что она всего лишь грязная свинья, которая нуждается в мытье — скользят по телу, усиливая дрожь.       Она не хочет так умереть!       Она не умрёт так. Нет. Нет, нет, нет. Ни за что на свете.       Лиза сбегает по ступенькам и бежит вокруг корпуса, отчаянно надеясь найти хотя бы одну открытую дверь или окно. В ноги больно впиваются мелкие камешки, которыми усыпаны дорожки, заставляя думать, почему администрация Дома не расщедрилась на нормальные если не плиточные, то хотя бы заасфальтированные? Кому вообще может нравиться слушать хруст гравия под ношами?! Спустя ещё несколько шагов Лиза сходит с дорожки и бежит по ещё не замёрзшей земле. Та проминается под ногами, чавкая грязью. Лиза чувствует влагу, касающуюся икр — брызги грязи от шагов. Мельком она думает, что теперь ещё и перепачкается окончательно. Хотя уже и того, что от неё наверняка несёт как от канализации — после нескольких часов, что она провела, выгребая дерьмо из забившегося унитаза, Лиза вообще уже не чует запахов. Вернее — чует постоянно, но не очень-то уверена, что это ей сейчас не мерещится. Она вертит головой, надеясь сама не зная уже на что. Ну, как-то же Йосс ухитрилась сбежать — она сама об этом рассказывала — тогда? Да и слухи про компанию Кота… про которых не хочется думать… вернее — хочется, но только в плане того, какой возмездие им суждено за то, что они или с их подачи происходит с Лизой и Ником…       И должно же ей хоть немного сейчас повезти?!       В одном из окон на первом этаже корпуса для персонала Лиза видит свет и, не раздумывая вообще, несётся к нему. Она изо всех сил барабанит по стеклу промёрзшими ладонями и, когда в окне появляется лицо уборщицы Алёны, только и может, что облегчённо разрыдаться. Алёна практически не медлит — распахивает окно и помогает Лизе забраться внутрь.       — Я… спа… спасибо. — Тепло окутывает так, что хочется просто стоять и наслаждаться. Но Алёна вырывает её из этого состояния, громко щёлкнув пальцами перед лицом, от чего Лиза вздрагивает и распахивает начавшие закрываться глаза.       — В конце коридора — душ. Марш туда. От тебя несёт, как от выгребной ямы, — не вслушиваясь в то, что пытается сказать заплетающимся языком Лиза, приказывает Алёна, опустив обращение на «вы», которое не забывала во время их прошлого… общения, и, распахнув дверь, указывает рукой направление.       Душевая пуста. Шаги босых ног по кафелю разносятся по всему немаленькому помещению, но Лизе сейчас вообще наплевать на то, что кто-то может её услышать. Да и нет тут никого. Она заходит в первую же увиденную кабинку.       Холодная вода — Лиза помнит, что не стоит сразу включать горячую — обжигает не хуже кипятка. Несколько минут Лиза ждёт, пока чувствительность снизится, прежде чем решиться сделать потеплее. Потом она стоит, прислонившись к стене, и рыдает в голос — благо, в ночной душевой её некому услышать — пока на неё льётся выкрученная до максимума горячая вода. Спустя — если верить своим ощущениям — минут десять слёзы иссякают. Нос ожидаемо забит, и Лиза мельком думает, что к утру она будет выглядеть просто кошмарно. Она кое-как начинает отмываться. Сначала распутывает косы, которые кое-где сплелись едва ли не намертво. Так, что Лиза, только призвав на помощь всё терпение, какое у неё есть, не раздирает волосы. Хотя мысль отрезать их сейчас к чёртовой матери донельзя соблазнительна. Лиза отбрасывает резинки и выливает в ладонь пригоршню шампуня. Морщится, когда тот попадает в глаза, смывает, намыливает снова. И снова. И снова. Пока бутылка не пустеет. Гель для душа — с ароматом дыни, кстати! — она тоже изводит под ноль. И до красноты растирает кожу, пытаясь избавиться от въевшегося мерзкого запаха, от которого до сих пор едва ли не выворачивает наизнанку. Лиза заставляет себя остановиться только тогда, когда видит кровавые разводы в воде. Она подносит руку к лицу и видит всё ту же кровь под ногтями. А потом и длинные полосы на боках. Боль в разодранной коже приходит позже. Лиза закрывает воду и нехотя выползает из душа. Хотя ей всё ещё кажется, что она воняет канализацией.       Она рассматривает себя в запотевшем зеркале, даже не пытаясь стереть с него капли воды. Вместо этого она кое-как заматывает волосы принесённым Алёной полотенцем и натягивает на себя халат. И даже обнаруживает тапочки, чему по непонятной для самой себя причине дико радуется.       Когда Лиза доходит до комнаты Алёны, она даже не представляет себе, как благодарить эту девушку, которая вообще не обязана была помогать.       — Я…       — Забей, — отмахивается Алёна, указывая кивком головы на кружку с чаем. И стопку одежды на стуле. И даже отворачивается, пока Лиза натягивает на себя большеватую ей футболку и фланелевые пижамные штаны в легкомысленных мишках с огромными сердечками в лапах. Лиза забирается в кресло с ногами и обхватывает кружку руками. — Ты далеко не первая жертва травли, с которой я встречаюсь в своей жизни, — сообщает Алёна до того, как Лиза успевает сделать первый глоток.       — Они не должны… — по вкусу это похоже на какой-то травяной сбор, а не чай. Но Лиза не против. Она прикрывает глаза, с наслаждением чувствуя, как горячая волна прокатывается по не до конца отогревшемуся телу.       — Никому и ничего, — заканчивает за неё фразу Алёна. Лиза приподнимает бровь. — Ой, не надо! Если они считают для себя возможным издеваться над тем, кто слабее, то уж точно не думают, что должны следовать тем же нормам морали. К примеру. И ты вряд ли их сумеешь переубедить. Да и не только ты.       — Но нельзя же оставлять подобное безнаказанным! — Лиза делает слишком большой глоток и закашливается. Она стирает выступившие слёзы, радуясь тому, что успела поставить кружку на подлокотник кресла, а то половина чая сейчас была бы на неё самой. Ну, и на кресле соответственно.       — Если их до сих пор не призвали к ответу, то вряд ли твои слова… и мои тоже… что-то изменят, — пожимает плечами Алёна. — Ты же сирота? А у них, судя по всему, есть некоторые… привилегии. Так что смирись. И постарайся не попадаться им.       — И долго? — Лиза прячется за кружкой, признавая, что Алёна сейчас говорит ей ровно всё то, что она и сама успела продумать. Ну, разумеется! Привилегии. И наверняка причина оных либо в покровителях, хотя Лиза не в состоянии представить, что такого особенного может быть в этих едва перешагнувших первое совершеннолетие подростках, чтобы за них вписался кто-то влиятельный… а также и то, кто бы это мог быть — увы, тут воображение отказывает напрочь!.. либо в компромате. И тут Лиза тоже пасует. Что можно скрывать такого, обнародование чего будет настолько опасным, что представители администрации предпочитает просто закрывать глаза на выходки шантажистов.       — Пока не найдут другую жертву, — цинично отвечает Алёна. И поднимается на ноги. Подходит к окну и после недолгого рассматривания абсолютно пустого, как видит со своего места Лиза, двора, задергивает шторы. — И хорошо, если это случится скоро… Можешь поспать сегодня тут — кресло раскладывается. Утром провожу тебя до твоей комнаты.       — А то, что кто-то займёт моё место в таком случае?..       — Не должно тебя волновать, — пожимает плечами Алёна, роясь в шкафу. Спустя секунду в Лизу летит подушка, потом одеяло. — Правда жизни в детдоме — как бы красиво он ни назывался — в том, что тут каждый сам за себя. — Алёна аккуратно кладёт на столик стопку постельного белья и забирает опустевшую кружку. — Тебе это может не нравится, но по-другому ты не выживешь.       — На личном опыте? — не удерживается Лиза и тут же прикрывает рот ладонью. Если Алёна сейчас обидится, то…       — Именно, — равнодушно кивает Алёна. как будто бы в этом нет вообще ничего необычного. — И не только в детдоме… Ложись спать — я тебя до рассвета подниму. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы о твоих ночных приключениях узнали все, кому не лень.       — О моих вечерних приключениях так и так узнают, — вздыхает Лиза, надевая на подушку наволочку в симпатичный цветочек.       — Но это же не означает, что стоит добавлять к ним подробности?

***

      Осколок. Район дна. Дом Листьев. 31 октября 2347 года от заселения планеты. 16:16 по местному времени.       Никита смотрит на часы, одолженные у Берта. До того момента, как надо будет возвращаться в пределы Дома, есть ещё часа три, так что можно позволить себе поизучать окрестности. На этот раз — при свете дня.       Он надеется, что его третья попытка погулять по окрестностям Дома всё же станет удачной. Хотя он до сих пор не очень-то и понимает, зачем вообще упорно пытается это сделать. Ведь нет никаких причин… Никита пинает вылезший из-под земли корень, который влажно поблёскивает при том, что в последние пару дней было достаточно сухо. Никита наклоняется, чтобы рассмотреть его получше, но не видит ничего необычного. По крайней мере — он не способен это необычное заметить. Ну… значит, ничего странного тут и нет. Наверное.       Он выпрямляется и косится в ту сторону, где в прошлый раз так неудачно столкнулся с Котом, и решительно поворачивается к ней спиной. Нет уж! Он не собирается ещё раз так рисковать. Тем более, что, как выяснилось, опыт нескольких стычек с мальчишками во дворе мало чем смог помочь в общении с Котом. Тот банально быстрее и сильнее настолько, что Никита попросту не успел среагировать. Да и, если уж быть честным с самим собой, не так уж и много у него было драк — обычно получалось разрешать конфликты, если они вообще случались, словами. Так что Никита даже и не знает, может ли он что-то ему противопоставить.       И остаётся только поблагодарить того охранника, имени которого Никита так и не узнал до сих пор, за спасение его жизни. А то Лизка бы…       Кстати о Лизке.       Кто бы сказал, что можно сделать, чтобы избавить её от этого ужаса?! Он прикусывает губу, понимая что со всеми этими кошмарами, Котом и непонятными то ли видениями, то ли хрен знает чем напрочь упустил момент, что у Лизки проблемы. О которых она, разумеется предпочла молчать до последнего, возясь с собаками и делая вид, что у неё всё прекрасно… Впрочем, и сам Никита… Так что в этом они точно друг друга стоят. Вот и сегодня — она просто пожелала доброго дня и умчалась сначала в вольеры, а потом ещё куда-то. И ведь она ни словом не обмолвилась о том, что несколько дней назад едва не замёрзла насмерть… И остаётся только радоваться, что Йосс не стала молчать, и теперь хоть кто-то из них постоянно находится рядом. Только вот Никита не может перестать думать о том, что он должен был раньше понять, что что-то не так, а не… сначала избегать сестру столько времени, оставляя наедине с проблемами, а потом трепаться о всякой ерунде, по-прежнему не желая вникать во что-то, кроме собственных уже проблем. Никита клятвенно обещает себе измениться в ближайшее же время. Старший он брат или как?!       Никита спускается по пошедшей под уклон дорожке, с любопытством рассматривая всё чаще попадающиеся торчащие из земли на склонах корни. Кое-где те образуют едва ли не полноценные пещеры, в которых, будь Никита лет на пять младше, полазал бы с удовольствием. Если бы, конечно, не было постоянного присутствия на самой грани сознания всё той же киселеподобной дряни, которая даже вдохнуть спокойно не позволяет с самого приезда сюда. Даже как-то жаль… Никита делает шаг к краю дорожки и касается корней пальцами. Ощущение… странное. Для начала сквозь руку от пальцев до плеча пробегает как будто бы разряд тока, заставляя мышцы сократиться, но недостаточно, чтобы отдёрнуть. Потом… приходит холод, что, казалось бы, если посмотреть на погоду, вполне нормально. Только вот холод при этом идёт из самих костей. И тогда же в уши начинает вливаться шёпот, произносимый сотнями голосов. Никита отдёргивает руку, но голоса и не думают стихать. Даже наоборот — с каждым мгновением они становятся всё сильнее. Никита подходит вплотную к склону, ограничивающему дорогу, и с силой ударяет раскрытой ладонью по земле, надеясь болью перебить накативший морок, от которого кровь пульсирует в голове. В ладонь тут же впиваются мелкие сухие веточки и камешки. И голоса и правда немного отступают.       Никита тяжело дышит. Морщится, понимая, что теперь головная боль ему обеспечена, а он как раз-таки решил, что сегодня обойдётся без таблеток, которые выпросил у медички, сославшись на психолога. Пусть даже тот и не прописывал ему ничего — вообще-то Никита сильно сомневается, что психолог по своему образованию имеет право что-то там прописывать из лекарств… кажется, папа объяснял что-то на этот счёт… но, по-видимому, медичка то ли наивна до жути, то ли сама не особенно и профессиональна, что не очень-то и удивит, учитывая то, насколько тут вообще… И вот это всё лишний раз говорит о том, что надо думать, как сбежать отсюда. Потому что страшно. И за себя, и в особенности за Лизку, которая в отличие от него вообще не может за себя постоять… хотя он сам, как выяснилось во время стычки с Котом, тоже мало что может. Конечно, сейчас Лизка никуда не выходит без сопровождения своей соседки или Берта… который слишком уж… Нет, Никита не считает, что… но Лизка слишком маленькая для того, чтобы встречаться с кем-либо! Она же даже первое совершеннолетие ещё перешагнула — до этого момента ещё пара месяцев! И вообще — Дом явно не место для подобного… Да и Берт… Нет, он классный парень и неплохой приятель, но он…       Никита спотыкается об ещё корень и едва не пропахивает носом землю. Кое-как выравнивается и от души матерится, пользуясь тем, что никто его сейчас не слышит. Пусть даже мамы, которая всегда делала ему по этому поводу замечания, больше и нет… Откуда-то сверху слышится смешок. Он вздрагивает, краснеет и вскидывает голову, с некоторым удивлением видя там ту самую девчонку, что отирается рядом с Котом. Эмма, кажется. Из-за которой как раз у Лизки проблемы. Он смотрит на неё в упор, пытаясь понять, что именно она тут забыла. Девчонка прикрывает рот ладошкой, но смеющиеся глаза её выдают с головой.       — Прости, — без капли сожаления произносит она, спрыгивая с невысокого склона, — но это выглядело забавно. Ты всегда не в ладах с гравитацией? А то в первую нашу встречу тоже падал…       — Я… задумался, — чувствуя, что краснеет, буркает Никита. И злится на самого себя. Неужели он смущается? Вот ещё чего не хватало! Можно подумать, это первая девчонка, которая с ним заговорила в жизни! Он решительно направляется дальше по тропинке.       — О! Это бывает, — соглашается Эмма, догоняя в несколько шагов. Она приноравливается к его шагу и, кажется, не замечает того, что он старается от неё сбежать, пусть даже это и отдаёт трусостью. Ну, или делает вид, что не замечает. — Давно хотела с тобой поговорить, кстати. Ты не обиделся, что я так тогда себя повела?       — Ну… нет? — Никита пожимает плечами. Он и в самом деле тогда не обиделся. Потому что какой смысл обижаться на совершенно незнакомого человека, с которым вообще не планируешь в дальнейшем общаться? Да если бы она сейчас его не окликнула, он бы и вовсе не стал искать с ней встречи. Тем более, что она дружит с Котом, от которого Никита совершенно точно желает находиться как можно дальше. Но вот Лизка… — Но это же… неправильно? Так…       — Ну, дурной у меня характер, — обезоруживающе улыбается Эмма, заправляя прядь иссиня-чёрных волос за острое явно сделанное хирургом или магией ухо. Что… вызывает вопросы. Например — откуда у девочки, живущей в приюте для сирот и отказников, деньги на пластические операции. Хоть механические, хоть с использованием магии — они, в принципе, одинаково дорогие. Как-то мама делала обзор на работу подобных операций, и Никита запомнил, что цифр с меньше, чем пятью нулями, там не было в принципе. И что-то сомнительно, что сирота может собрать такую сумму, будучи к тому же всего лишь восемнадцатилетней. Ну, если, конечно, не зарабатывает в определённых местах. Хотя… какое ему-то дело? Он же не расследует… ничего. Ему вообще нет дело до того, кто и чем живёт. — Извини? — Эмма прикасается к его рукаву, и Никита давит желание отдёрнуть руку. Потому что на мгновение показалось, что что-то в Эмме сродни тому, что… Нет, это наверняка из-за того, что он только что касался этих корней!       — Может быть, — после некоторого колебания соглашается Никита, хотя, наверное, стоило бы просто попросить её сейчас оставить его в покое. — Если ты пообещаешь отстать от Лизы.       — От кого? — Эмма недоумённо моргает густыми чёрными ресницами. Никита приостанавливается и в упор смотрит ей в глаза. Она действительно не знает?! Просто не посчитала нужным или как?       — Моя сестра. Лиза. Которую с твоей подачи последние несколько месяцев травят. За то, что она тебя случайно толкнула… — Никита переступает через ещё один корень и с радостью замечает, что дорога выходит из сжимающих её склонов. Значит, корней больше не предвидится! Наверное…       — О… она твоя сестра? — Удивляется. В самом деле, что ли? Никита чувствует прилив отвращения к этой пустоголовой идиотке, которой настолько наплевать на тех, кто её окружает, что в это просто невозможно поверить. — Я… хорошо. Я поговорю с… неважно. Но в таком случае я могу рассчитывать на твоё прощение? — с надежной спрашивает Эмма. Никита медленно кивает и останавливается, видя впереди какой-то сарай. Который почему-то находится на таком расстоянии от Дома или от пропускного пункта, что даже непонятно, на кой он тут вообще нужен. Что там хранить? Никита качает головой, косится на небо, которое, конечно, затянуто облаками, но уже стало заметно мрачнее. Вечер… Он нехотя поворачивает назад. Так себе прогулка получилась. Наверное, стоило выходить пораньше… — Хорошо! Ой, а ты куда?       — Скоро стемнеет, — вздыхает Никита. — Надо вернуться в Дом, пока… на меня снисхождение администрации явно не распространяется. В отличие от тебя.       — Ой, да ладно! Я скажу, что ты был со мной! Всё нормально!       — Так ведь ещё и дождь вот-вот начнётся! — Никита указывает на облака, которые всё больше становятся похожи на тучи. Так что и правда можно ожидать, что к ночи, если не прямо сейчас даже, пойдёт дождь. Ну, или снег, но сегодня достаточно тепло, чтобы можно было даже не надеяться на снег. Да и не намного он лучше, если подумать.       — Можно будет переждать тут, — Эмма указывает на этот сарай, который не очень-то и нравится Никите. Пусть даже он и не может ничего по его поводу сказать плохого. Эмма же почему-то сильно загорелась идеей оказаться в сарае. И даже чуть забегает вперёд, не выпуская руку Никиты, видимо, чтобы он не сбежал, из-за чего ему приходится следовать за ней.       Она распахивает даже не скрипнувшую дверь, что наводит на мысль, что сарай явно не заброшен, раз петли хорошо смазаны, и жестом предлагая зайти. Никита чуть вытягивает шею, пытаясь рассмотреть, что там может находиться, но внутри слишком темно, так что он всё же делает шаг вперёд и тут же чувствует ощутимый толчок в спину, не удерживается на месте, делая несколько шагов дальше. Он выставляет руку вперёд, упираясь в кузов стоящей тут машины и оборачивается, чтобы спросить, зачем Эмма это сделала, но видит только захлопнувшуюся дверь. Скрежет засова указывает на то, что она его здесь заперла.       Зачем?       Никита подбегает к двери и толкает её. Ожидаемо та не поддаётся. Ну и…       В этот момент то, что он почувствовал, прикоснувшись к корням, а потом и при встрече с Эммой, накатывает с такой силой, что Никита падает на колени. Перед глазами мелькают какие-то образы, вспышки. Голоса, которые до сих пор всегда звучали шёпотом, перерастают в крик, от которого Никита зажимает уши ладонями, хотя звук идёт откуда-то изнутри, и вряд ли получится его так приглушить. Следом за голосами он чувствует запахи, которые настолько тошнотворны, что он с трудом сдерживает рвоту. Потом… приходят ощущения присутствия. Прикосновения того самого мерзкого трупного киселя вновь облепляет со всех сторон. И после этого в сознание вливаются образы. Люди. Сотни и сотни людей. Молодые, старые, искалеченные. Перекрученные чем-то настолько, что плоть пробита сломанными костями, и из ран сочится кровь вперемешку с гноем. Люди кричат, протягивают вывернутые под неестественными углами руки к Никите. И где-то среди них он опять видит родителей, которые умирают под пыткой какого-то человека с отчаянно рыжими волосами. Человек спрашивает, но на этот раз голос перекрывается стенаниями людей. И Никита силясь хоть что-то расслышать, движется навстречу к ним, краем сознания понимая, что это решение ошибочно.       Реальность, которую он всё ещё воспринимает, пусть и сквозь слой помех, резко качается и уходит из-под ног. Никита чувствует, как падает гуда-то в тёмную воду, пропитанную болью и разложением. И гаснущим сознанием успевает подумать, что вот на этот раз рядом точно не будет никакого охранника, решившего по каким-то там собственным соображениям ему помочь. И что теперь делать, Никита не представляет совершенно. Как и то, что будет с Лизкой, если он не сумеет выбраться из омута, в который его сейчас утаскивают то ли порождения его собственного разума, то ли что-то…       И так ли надо что-то делать?       Почему бы не поддаться этому затягивающему всё ниже потоку и просто… позволить реальности быть такой, как…