Коль песня ещё льется, налей ещё вина

Миера сидела на берегу, ее волосы, которых уже коснулась седина, слиплись от соли, она подумывала отстричь их, но не решалась. Рука ее, болезненно тонкая, с выпирающими костями, обхватывала бутылку с дешевым алкоголем. Она отпивала совсем чуть чуть из нее и морщась, ставила обратно на песок. Закат горел кровавым пожаром, прямо как в тот день, когда она вышла из здания суда, и  из-за пелены слез застелившей ее глаза, всё покрылось ярко-алым налётом, таким же как и капельки крови брызнувшие из рта Калисто на белоснежную сорочку. От воспоминаний у нее скрутило живот. Она прикрыла рот рукой и проглотила подкатывающую рвоту. Слегка завалилась на левый бок и упала, зарывшись на пол щеки в песок. Она лежала и смотрела на то, как пенилось море, как последние птицы низко-низко летали над ним, как волна то приходила, то уходила оставляя за собой лишь мокрый след на песке и краях ее штанин, как по морю растеклись последние лучи солнца окрасив его в красный, и как закат полностью скрылся за горизонтом. Иногда, в особо тяжкие моменты, она вот так подолгу лежала на берегу, засыпала там, мучалась с час или два в мутном, наполненном бредом и воспоминаниями сне, а потом снова просыпалась на том же месте, и с пробуждением ей становилось легче, намного легче, по крайней мере она все ещё могла варить зелья. На корабль ее не пустили, но она не обижалась, как раньше в далекой юности, а просто согласилась заниматься дорогой сердцу работенкой. Ей часто становилось паршиво и невыносимо, почти настолько, что она была готова сорваться обратно в столицу, туда, где вместе с ее подругой похоронили и часть ее бедного сердца, или уехать обратно в поместье Маренов, она была готова снести все лишь бы быть с человеком, который знает ее, понимает ее душу, которого она сама знает, который когда-то заплел ей косы, произнеся супружескую клятву, и сам дал ей сделать то же самое. Но она всегда себя одергивала, потому что в столице ее никто не ждет, никто не ждет служанку бывшей княжны, а у Кенто… У него семья, жена не любимая, но хорошая, дети в которых он души не чает, о ней он вспоминает наверно лишь такими ночами, когда ворочаясь на кровати не в силах уснуть вспоминаешь кого-то из далекого и не очень прошлого. А она, все еще помнит, как его руки касались невесомо шеи, пока он пытался сделать две косы на ее непослушных волосах, и как его губы жарко шептали брачные клятвы обжигая горячим дыханием ее ухо, и что уж таить она надеялась, что он тоже это помнит. А в отчем доме, где она выросла, она чувствует себя чужой, словно стены, что раньше обнимали сейчас веют холодом и непринятием. Вот и сидит нигде неприкаянная на берегу, вместе со страшным желанием разрыдаться, от досады и несправедливости этого мира. Слёзы подкатывают к глазам, и все становиться прямо как в тот день, когда ее мир рухнул.