Безымянный... Но всегда ли?

Ночь в городе тянется густым, вязким временем, как застывший в чашке кофе осадок. Где-то за окном неоновые вывески продолжают разбавлять темноту резкими цветными пятнами, но в его офисе всё иначе — серым, тусклым, неподвижным. Единственное движение, которое здесь существует, исходит от него самого: пальцы листают документы, глаза скользят по строчкам, а мысли, тяжёлые, беспокойные, не находят выхода. Дождь за окном гулко стучит по стеклу, барабаня рваными ритмами, но этот звук лишь подчёркивает тишину, разлитую в помещении. Воздух кажется затхлым, тяжёлым, наполненным тем осевшим в стенах запахом сигаретного дыма и старой бумаги, характерным для таких мест, где время будто бы застывает. Он снова переворачивает страницу. И снова — ничего. Пустота. Досье, которое он так старательно пытается разобрать, оказалось почти бессмысленным. Ни даты рождения, ни биографии, ни зацепок. Только несколько сухих фактов, которые не говорят ровным счётом ничего. Просто безымянный, блять. Одно только "Ви". Больше ничего. Лицо — размытое, неразборчивое, даже на тех немногих фотографиях, что ему удалось раздобыть. Будто кто-то намеренно стирал его следы, словно этот человек никогда не существовал. Чонгук с раздражением щёлкает зажигалкой, глядя на вырванный лист бумаги, который кто-то сунул в папку, будто случайно. На нём значилось всего два слова: "Неизвестен. Опасен." Откуда он появился? Почему о нём так мало информации? Почему его имя — не его? И почему Чонгук уже не может выкинуть его из головы? Он даже не хочет знать, почему. Из-за того, что это важное поручение, или из-за... Просто потому что? Он с силой закрывает папку, бросив её на край стола, и устало откидывается на спинку кресла, зажав переносицу между пальцами. Глухая боль давит на виски, но даже она не раздражает его так сильно, как это странное, непонятное чувство — словно он что-то упускает. Он... просто не может сосредоточиться. Мысли перескакивают с одного на другое, путаются, тонут в шуме дождя. Обычно работа спасала его от всего: от бессонницы, от усталости, от посторонних мыслей. Дело всегда затягивало его, позволяя спрятаться за фактами, логикой, чёткими уликами, но сейчас... Сейчас он будто бы копает в пустоте. В его голове пульсирует ощущение, смутное, расплывчатое, как тень, которую невозможно поймать. Он не может сказать, что именно тревожит его — нет одной, конкретной мысли, нет конкретного воспоминания. Но оно есть. Как звук, который ты не слышишь, но знаешь, что он есть. Как дуновение ветра, которого не ощущаешь, но кожа всё равно покрывается мурашками. Чувство, что он что-то упускает. Что-то важное. Но что? Чонгук устало проводит рукой по лицу, пытаясь избавиться от нарастающего раздражения. И тут на него будто что-то обрушилось. Запах. Запах, застрявший в сознании. Что-то сладкое. Едва уловимое, почти призрачное, но... он чувствовал это ещё тогда. Тогда... Когда? Не здесь, не в комнате — но внутри себя. Ванильный дым, мёд, что-то терпкое, немного тягучее, с горьковатым послевкусием. Он понятия не имеет, откуда это взялось. Но стоит этому запаху промелькнуть в его мыслях — и его тело реагирует. Чонгук резко сглатывает ощущая, как во рту пересохло. Почему ему вдруг так резко захотелось мёда? Мёда. Он моргнул. Какого чёрта? Почему этот вкус будто бы уже был у него на языке? Почему его организм вдруг отреагировал на это так, будто вспомнил что-то прежде него самого? Почему? Чонгук тяжело вздыхает, потирая висок, и прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться, разобраться в этой чепухе. Чепуха усугубляется. Просто из ниоткуда. Как удар молнии средь бела дня. Голубые глаза. Только они. Не лицо. Не голос. Не даже какая-то конкретная сцена. Просто... пара голубых глаз. Глубоких, ясных. Смотрящих прямо на него. Но стоит ему снова сосредоточиться, попытаться ухватить образ, вглядеться в него, как он тут же растворяется, исчезает, будто его никогда не было. Чонгук резко открывает глаза, нахмурившись. Он ничего не понимает, блять. Ни-че-го. Он чувствует себя глупо. Глупо, раздражённо и абсолютно выбитым из колеи. С каких пор он вообще обращает внимание на такие вещи? С каких пор он ловит на себе ощущения, которые не может объяснить? Это всего лишь запах. Это всего лишь глаза. Это ничего не значит. Но почему внутри него всё-таки что-то скребётся? Он в очередной раз сглатывает и с силой снова щёлкает зажигалкой, поднимается с кресла и, не задумываясь, тянется к плащу. Эта ночь явно не даст ему спать.

***

Ночь сгущается, плотная, тяжёлая, слипшаяся из дыма, влажного асфальта и далёких неоновых огней. В переулке пахнет мокрой землёй, гниющими листьями и машинным маслом, смешанным с ночной прохладой. Дождь недавно прекратился, но воздух всё ещё пропитан сыростью, и в свете уличных фонарей дрожат мельчайшие капли, осевшие на крышах и стекле припаркованных автомобилей. Машина Намджуна стоит в глубине переулка, в самой тени, подальше от любопытных глаз. Чонгук шагает к ней размеренно, без спешки, но внутри него всё кипит. Он всё ещё чувствует под кожей остаточное напряжение после долгих часов в офисе, после этих чёртовых мыслей, от которых он никак не мог избавиться. Нужно переключиться. Он открывает дверцу и молча садится на пассажирское сиденье, захлопнув её чуть резче, чем следовало. Холодный кожаный салон, слабый запах дешёвых сигарет, приглушённый свет приборной панели. Намджун сидит за рулём, облокотившись на дверь, одна рука лежит на руле, другая сжимает телефон. Чонгук не успевает даже заговорить, как слышит тяжёлый, слегка насмешливый выдох. — Ты всё ещё зациклен на этом парне? Его голос звучит ровно, но в нём чувствуется скрытая нота — что-то между предупреждением и раздражённым пониманием. Чонгук не отвечает сразу. Он переводит взгляд на окно, наблюдая, как медленно оседает туман на стекле. Ему кажется, что если он просто проигнорирует этот вопрос, то и сам перестанет о нём думать. Но в глубине души он знает, что это ложь. — Это работа. Ответ прозвучал чётко, спокойно, безэмоционально. Намджун усмехается, но в его усмешке нет веселья. — Это уже не работа, если ты не можешь его выкинуть из головы. Чонгук резко вдыхает носом, но ничего не говорит. Его пальцы сжимаются в кулак на колене. Он действительно зациклен на этом. На нём. На Ви. На человеке, который должен был быть для него просто частью расследования. Но вместо этого его лицо теперь застряло где-то в его сознании, преследуя, раздражая, выводя из себя. И самое мерзкое во всём этом было то, что он не понимал, почему. Намджун больше ничего не сказал. Он просто медленно потянулся к бардачку, щёлкнул замком, достал тонкий конверт и бросил его Чонгуку на колени. Чонгук медлит. Он не уверен, что хочет видеть то, что там внутри. Но пальцы всё равно тянутся в ответ, рвут край, вытаскивают чуть помятую фотографию. Он не знает, чего ожидал. Но явно не этого. Грудь сдавливает. На снимке — Ви. Но не в клубе. Не в толпе. Не таким, каким Чонгук видел его вчера. Он сидит в полумраке дорогого заведения, вальяжно откинувшись на спинку кожаного дивана, бокал с тёмным напитком лениво покачивался в его тонких пальцах. Красный костюм выглядит идеально, как будто ткань была создана для него, но даже в этом почти стерильном совершенстве было что-то вызывающее. Ярко-синие пряди падают на лоб, прикрывают взгляд лисьих глаз. Но не это приковало взгляд Чонгука. Рядом с ним возвышается другой человек. Юнги. Он слишком близко. Наклоняется к Ви, что-то тихо говорил ему на ухо. Ви улыбается. Но его глаза... Они другие. Не такие, как в клубе. Не такие, как на тех снимках, которые Чонгук видел в деле. Эта улыбка не кажется безумием. Она сквозит покорностью. Жестокой, вынужденной покорностью. Чонгук ощущает что-то странное в груди. Что-то неприятное. Тесное. Сдавливающее. А затем он замечает самое главное. На шее Ви, чуть ниже линии воротника, виднеются следы. Следы укусов. Он не может понять, что именно его задело. Что именно заставило его замереть. Что именно вызвало этот глухой, сдавленный комок в горле. Он не должен так реагировать. Не должен чувствовать этот странный укол чего-то, похожего на злость. Но его пальцы сжимают фотографию сильнее. Почему? Почему этот образ показался ему таким неправильным? Намджун наблюдал за ним все это время. Он знал, что делает. Он специально тянул паузу, пока Чонгук переваривал информацию, а затем, лениво, небрежно, произнёс: — Забудь об этом. Ты копаешь глубже, чем нужно. Чонгук резко поднимает взгляд. — Я хочу узнать, кто он. Намджун обреченно фыркает, откинувшись в кресле. В салоне на секунду становится слишком тихо. А потом он спрашивает: — Тебе правда важно его имя? Чонгук напрягается. Намджун склоняет голову набок, внимательно его изучая. — Или что-то другое? Его имя. Ви. Безымянный. Кто он? Почему ему кажется, что он что-то упускает? Чонгук не ответил.

***

Бар погружён в приглушённый полумрак, словно тонет в медленно тающем дыме сигарет. Громкая музыка здесь неуместна – вместо неё воздух пронизан приглушёнными разговорами, редкими звуками ударяющихся друг о друга бокалов и хриплыми голосами тех, кто пытается забыться на дне стакана. Чонгук сидит в углу, подальше от входа, подальше от посторонних глаз. Он всегда выбирает это место. Здесь тень падает так, что закрывает его наполовину. Здесь его никто не тронет. Его правая рука небрежно лежит на барной стойке, пальцы лениво проводят по холодной стеклянной поверхности бокала, в котором плещется золотистый виски. Горечь алкоголя оставляет на языке терпкое послевкусие, но он пьёт механически, не пытаясь уловить вкус. Голова гудит. Он не пил слишком много, но почему-то чувствует слабое головокружение. Наверное, усталость. Наверное, мысли. Наверное... Он сжимает пальцами переносицу, разгоняя ненужные ощущения. И в этот момент чувствует чьё-то присутствие. Плавное движение. Лёгкий толчок воздуха. Снова запах. Но в этот раз настоящий. Он садится рядом. Чонгук не смотрит сразу. Но он чувствует. Тепло чужого тела. Неспешное движение. Тихий скрип табурета, когда кто-то опускается рядом. Он слышит его дыхание. Тот же запах. Чонгук замер. Ванильный дым. Пряный мёд. Терпкость на грани сладости, но с лёгкой горечью. Где-то в груди что-то сжимается. И прежде чем он успевает осознать, что происходит, рядом раздаётся мягкий, почти ленивый голос: — Ты преследуешь меня, детектив? Он улыбается. Чонгук медленно поворачивает голову. И видит его. Тэхён сидит чуть развалившись, словно ему принадлежит этот бар, словно его не касается ни одна проблема в этом мире. На его губах кривая, дерзкая, безумная ухмылка. Его пальцы легко играют с бокалом виски, он не пьёт – просто покачивает его в руке, наблюдая, как жидкость медленно стекает по стеклянным стенкам. Чонгук молчит. Тэхён тоже не торопится говорить. Он просто смотрит. Напрямую. Чуть склонив голову набок, будто бы оценивает, будто бы рассматривает что-то интересное, что-то, что он уже видел раньше, но хочет убедиться, не изменилось ли оно. Чонгук чувствует, как внутри нарастает напряжение. Он не понимает, что именно в этом человеке так цепляет его. Но оно есть. Оно не исчезает. И от этого раздражение только сильнее. Он делает глоток виски. Тэхён усмехается, чуть хихикнув. — Это работа, – наконец отвечает Чонгук, отставляя бокал на стойку. Тэхён чуть выгибает бровь. — Ты уверен? Он говорит это тихо, спокойно, но в его голосе слышится явный вызов. Чонгук молчит. Нет смысла реагировать. Нет смысла поддаваться на игру. Он видел таких людей. Тех, кто слишком хорошо умеет притягивать к себе взгляды, слишком привык управлять эмоциями окружающих. Но что-то в том, как Тэхён это делает, кажется... другим. Чёртовым образом другим. Тэхён вдруг приближается. Не слишком резко. Не слишком явно. Но близко. Достаточно близко, чтобы Чонгук почувствовал его тепло. Достаточно близко, чтобы услышать, как он выдыхает. Голос становится тише, ниже. Мягче. — Ты не чувствуешь? Чонгук не отвечает. Он не хочет понимать, о чём он говорит. Но его тело уже отреагировал. Мышцы напряглись. Пальцы дрогнули. Что-то неуловимое пробежало по коже. Тэхён знает это. И, кажется, он наслаждается этим. Он легко проводит кончиком пальца по запястью Чонгука. Почти невесомо. Но этого хватает. Его рука тёплая, мягкая, но в этом движении есть что-то... Чонгук не может понять, что именно. Тэхён приближается ещё ближе. Так близко, что их носы почти касаются. Так близко, что Чонгук чувствует его дыхание. И затем шепчет, ровно настолько, чтобы слова обожгли кожу: — Ты уверен, что мы не встречались раньше? Он не двигается. Он должен бы оттолкнуть его. Должен бы разорвать это дурацкое напряжение, которое закипает в воздухе между ними. Но он не может. Он не знает, почему. Он не понимает, почему. Но внутри него что-то рвётся, как тонкая нить. Что-то, что он не осознаёт. Но оно там. Оно сжимает грудь, щекочет затылок, наполняет воздух запахом сладости и дыма. И это сводит его с ума. Но он, в который раз, блядство, не знает, почему. И это самое страшное.