Изнутри

      Операционную Медика заливал багровый свет аварийных ламп, а воздух пропитался запахом формалина и безрассудства. В последнее время Людвиг всё чаще стал здесь засиживаться. Никто истошно сквозь потоки крови в глотке не кричал“МЕДИК!”. Не обрекал на все виды проклятий, если не разорвался по всему полю на полуживых товарищей. В последнее время команда красных плохо справлялась с постоянными бессмысленными войнами.       Он склонился над Солдатом, чьё тело теперь напоминало анатомический атлас с недостающими страницами. Это не было «случайностью» — доктор методично извлёк органы, что-то бормоча под нос, буднично беседуя со своим пациентом, который давно выключился. Когда остальные наемники ворвались, услышав жуткие звуки пилы, они застыли: на столе лежало что-то лишь отдаленно напоминающее Солдата, а Медик, заливаясь хриплым смешком, проверял пульс и параллельно демонстрировал им «улучшенную систему кровообращения» — лабиринт из трубок, ведущих в пустоту.       — Он просто спит! Это точно не rigor mortis, понимаете? — голос Людвига дрожал от экстаза, пальцы в окровавленных перчатках с усилием прижимались к шее цвета пасмурного неба.       Все привыкли видеть мясную кашу на операционном столе. Все привыкли видеть Медика по локти в крови и в товарищах. Никто и ухом не повёл, ведь, что бы Медик с ним не делал, Солдат вот-вот выйдет из двери с красной горящей надписью “Респавн”. И всё вернётся на круги своя.       Но Солдат не встал. Не вышел, не появился. Ни через час, ни через день.       Респавн попросту перестал работать. Ни администратор, ни Мисс Полинг не выходили на связь.       “Миссия начнется через десять минут”       Солдат так и не вернулся. Никто не выходит на связь.       Инженер лениво постучал гаечным ключом по машине, та ответила недовольным металлическим визгом.       — Неа. Не фурычит.       “Миссия начнется через пять минут”       Наконец-то, настоящая резня, на смерть, без возрождения. Медику приходилось куда активнее бегать между товарищами: теперь права на ошибку нет. Летящие конечности приходится подбирать и приращивать прямо с грязью и пылью, ведь даже быстроправ не в силах дотошно воссоздать работающую руку или ногу со всеми 30 костями (скорее всего меньше, ведь кости между бойцами перемешивались от операции к операции).       Сердце пропустило удар, когда пролетел выстрел, намеревающийся стать хедшотом. Пуля поцеловала мочку уха. В висках зазвенело, но Медик всё равно услышал звук грохота позади. Не стоило оборачиваться.       Бездыханное тело Пиро, на которое бесполезно направлен целительный луч. Сколько бы фрагов он не получил, безвозвратная смерть их все обнулила. Медик оттащил его на базу и больше не выходил на поле боя.       Все по контракту полагающиеся выходные Людвиг корпел над телами своих пациентов, молча и фанатично вспарывая и снова зашивая их.       А затем начались болезни: Скаут слег с лихорадкой, Снайпер потерял зрение, а Демоман... О, Демоман. Медик «исправил» его печень, заявив, что алкоголь — яд. Теперь шотландец корчился от боли, глотая воду, а его проклятия прерывались рвотой.       — Ты сжёг меня изнутри, verfluchter Narr! — Демо рванул к улыбающемуся до ушей Медику, сбивая колбы с лекарствами. Гигантские руки Хеви обхватили его грудь, едва удерживая.       — Доктор хороший. Он старается, — Миша глухо пробурчал, прижимая Демомана к стене. Его вера трещала по швам, но он цеплялся за неё, как за щит: Медик нередко спасал его, доставал пули и ножи из спины, был рядом даже тогда, когда горел весь мир и он сам. И Миша всегда готов ответить ему взаимностью. Но Медик даже не посмотрел на него, только крепче сжал скальпель в напряженной руке.       — Соглашусь с Михаилом. Респавн перестал работать, нам больше некому доверить наши раны. — Как всегда, будто из ниоткуда, возник Шпион, встал между Демо и Медиком. — Доктор, извольте вернуть печень Демо на его место, пока он не начал квасить остальные органы.       — Да ни в жизнь, я больше не лягу под нож к этому людоеду! — Демо тщетно пытался вырваться из лап пулемётчика, но очередной приступ рвоты подкосил его тягу мордобоя.       — Прошу вас, Dummkopf. — Медик расчистил своё рабочее место от голубиных перьев и кусочков чьей-то плоти.       Правда ли он вернул столь важный орган подрывнику, никто не решился спросить, но Демо, казалось, выглядел удовлетворенным.

***

      Кабинет пахнет кожей, табаком и дорогим парфюмом. На столе — хрустальный бокал с виски, лёд уже растаял, превратив золотистую жидкость в мутную воду. Шпион сидел в кресле, пальцы в чёрных перчатках ритмично постукивали по рукояти ножа. Его взгляд скользил по потолку, будто в трещинах штукатурки он искал ответы.       “Людвиг…” — имя вертелось на языке, как проклятие и молитва одновременно. На поле боя они редко пересекались — Медик носился за всеми, у кого “пушка подлиннее”, Шпион растворялся в тенях и возникал только позади вражеских спин.       Шпион помнил, как однажды Медик, не отрываясь от микроскопа, бросил: “Вам бы напарника, герр Шпион. За своей спиной Вы редко смотрите”. Тогда это задело. Не потому, что было правдой — а потому, что исходило от единственного человека, чьё мнение Шпион тайно ценил. В редкие моменты “мозговых штурмов” их диалоги напоминали игру в шахматы: холодные, точные, с уважением к остроте ума соперника.       Они оба были поддержкой. Невидимыми нитями, держащими команду. Но Медика хвалили громче. Его арбалетные стрелы спасали жизни и даже целые бои, его крик “Убер готов!” вызывал экстаз у всей команды и животный ужас у врагов. А Шпион? Его работа оставалась за пределами видимости. Удары в спину, предсмертное: “Ах ты…” — и всё. Никакого шоу. Только тихое злорадство наедине с собой.       С Людвигом явно что-то происходит. Медик стал… непредсказуемым. Как сломанные часы, искрящие и ведущие ход времени в обратном направлении.       Шпион поднялся, поправил галстук. Его тень, отраженная в зеркале, казалось, улыбнулась.

***

      Лаборатория. Тишина. Только треск ламп над столом. Они мигают, будто смеются надо мной. Пиро лежит на столе. Пусто. Пусто внутри. Пусто снаружи. Вражеский Снайпер выстрелил аккуратно — дыра во лбу, как от катетера. Центральная нервная система… почти целая. Почти.       Я уже вынул легкие, печень, почки, яремную вену. Разложил по бойцам, по контейнерам с этикетками. Оставшиеся органы блестят под светом, драгоценности. Но это не помогает. Ничего не помогает.       Снайпер слепнет. Глаза мутнеют. Я вскрыл череп, проверил зрительные нервы — целы. Значит, кора. Кора мозга. Нейроны гаснут, как свечи. Почему? Почему? Я читал учебники, ставил опыты, приращивал конечности… только хуже. Всё стало только хуже.       Спасти. Я должен спасти их. Бессмертие. Совершенство. Я обещал.       Скальпель дрожит в руке. Я смотрю на мозг Пиро. Серый, извилистый. Карта рассудка. Вот его мысли. Вот его знания. Вот его память. Вот наши лица сквозь окуляры маски. Вдруг… вдруг там ответ? Что если я… если я поглощу его? Сольюсь с ним?       — Всё гениальное либо просто, либо безумно.       Звук пугает даже меня. Мозг Пиро. Он молчал. Всегда молчал. Но что, если за тишиной скрывается то, что мне нужно? Формулы. Алгоритмы. Нужный набор органов. Ответ.       — Нужно попробовать. Нужно. Нужно. Нужно.       Я беру мозг в руки. Он тяжёлый. Тяжелее, чем кажется. Тепло ещё осталось. Или мне кажется?       — Ты не можешь оперировать себя, — бормочу я, — но ты можешь стать собой и… кем-то ещё. Синтез. Симбиоз. Самолечение. Да, да!       Лаборатория плывёт. Стены растворяются в кровавой мгле. Темнота. Потом — вспышки. Нейроны загораются, как звёзды. Мозг Пиро взрывается фейерверком: языки пламени, пепел, угли. Всё горит. Привкус жженой древесины, жженой плоти, жженого мозга.       Я хватаю огонь. Он обжигает, но я не отпускаю.       Я сижу на полу. Мозг Пиро… где мозг Пиро? Руки в крови. На губах — вкус меди, соли, пепла. Голова приятно раскалывается.       — Страх, — бормочу я, вытирая рот рукавом халата. — Нужно удалить амигдалину. Выжечь страх. Тогда он увидит!       Смеюсь. Плачу. Кашляю. Одиноко… Одиноко? Нет. Лаборатория снова обретает форму. Пиро на столе. Снайпер ждёт. Команда ждёт.

***

      Подвальное помещение воняло гниющей плотью и хлоркой. Из тяжелых металлических дверей зловеще отливали алые витражи. Проскакивал судорожно мечущийся из стороны в сторону силуэт Людвига. Шпион вошёл, как призрак, даже не запачкав лакированные туфли в лужах крови. Медик навис над операционным столом, где лежало то, что осталось от Пиро.       Внутри лаборатория напоминала скорее мясную лавку перед праздниками.       — Попытка №47... Нейронные имплантаты для Скаута. Ya, ya! Если пришить мозжечок напрямую к позвоночнику, он станет быстрее... — Он вонзил иглу в дрожащий орган на столе, захихикал сорванным голосом. — Совсем немножко боли, и вы все будете совершенны…       — Quelle horreur… — прошептал Шпион, но голос его прозвучал громко, нарочито театрально.       Медик вздрогнул. Его голова повернулась с неестественной резкостью, словно шея была на шарнирах, глаза — стеклянные. Расширенные зрачки сверкнули в полумраке.       — Ах, Шпи-и-ион! — Он растянул слово, как латексную перчатку перед операцией. — Ты как раз вовремя! Смотри, смотри! — он махнул рукой в сторону Пиро, словно демонстрируя шедевр. — Я улучшаю вас! Вы больше не будете страдать от боли. Никогда. Я нашёл способ... способ обойти респавн. Больше никто не умрёт. Никто из вас не умрёт!       Его речь была быстрой, сбивчивой, слова вылетали, как пули, перемешиваясь с нервным надрывным смехом. Шпион медленно обошёл стол, изучая Медика взглядом хищника. Кровь на халате, дрожащие руки, смазанные пятна чего-то тёмного вокруг рта…       — Выглядите отвратительно, доктор, — произнёс он на испанском, затем перешёл на французский, будто подбирая самый острый клинок. — Что вы наделали? Надеетесь, что ваши жертвы станут благодарными зомби?       — Наделал… Сделал? Сделал! — Медик засмеялся, его смех был резким, почти истерическим, похож на скрип ржавых петель. — Я дал ему шанс! Шанс на жизнь без боли. Без смерти. Ты должен быть благодарен. Вся команда должна быть благодарна! Синий Медик... он ворует органы. Die Gauner! А я... я делаю их… Нет… Делю! На всех. Для всех. Это справедливо. Не так ли? Mein kommunistischer Freund точно одобрит это…       — Жалкий, — сказал шпион, растягивая гласные. — Наглый. Напыщенный.       Медик замолчал. Его улыбка исчезла, словно её смыло холодной водой. Слюна мажет остатки кракелюра застывшей крови.       — Повтори... повтори, — он прошептал, его голос был едва слышен.       Шпион приблизился, небрежно уклоняясь от луж застывшей крови. Его тень накрыла Медика, отчего тот дугой покосился над столом.       — Tu es pathétique. Insolent. Pompeux. — произнёс он на французском,будто декламировал Бодлера. — Доктор, я в Вас разочарован.       Медик стоял, не двигаясь. Его руки опустились, шприц выскользнул из пальцев и упал на пол с тихим звоном. Его губы шевелились, но звуки не вылетали. Внезапно он засмеялся — тихо, почти беззвучно.       — Жалкий... — он повторил за Шпионом странным голосом, словно он говорил не с ним, а с кем-то внутри себя. — Наглый... Напыщенный...       Его смех стал громче, но в нём не осталось радости. Это был смех человека, который вдруг увидел себя со стороны и ужаснулся.       Шпион внимательно смотрел на него, сердце ликовало. Его рука резко вцепилась в подбородок Медика, приподняв лицо. Шпион изучал его, как криминалист улику: трещины в очках, сумасшедший блеск в глазах, кровавый оскал. На губах… не просто кровь. Там были крошечные кусочки ткани, похожие на серую паутину.       — Откуда у Вас этот деликатес на лице? — Шпион прищурился. — Вы съели что-то… важное?       Медик замер. На секунду в его глазах мелькнул ужас — будто он вдруг осознал себя. Потом — что-то сродне дикости и одержимости.       Людвиг рванулся вперёд, зубы впились в перчатку Шпиона. Тот отшатнулся, рассматривая прокушенную руку и бусины крови, собирающиеся на коже.       — Ah, la folie — он усмехнулся, но в уголке глаза дёрнулась мышца. — Как вульгарно.       Медик смеялся, свалившись обратно на пол, его халат распахнулся, обнажив рубашку с пятнами неизвестного происхождения. Шпион медленно вытер руку платком, не сводя с него взгляда. В воздухе повисло молчание, густое, как формалин. Всё замерло, как сцена после финального акта трагедии.       — И банально. — Шпион щёлкнул языком, отступая к стене со шкафами. Его взгляд скользнул по полкам: банки с органами, шприцы, скальпели… И там, в углу, металлический ящик с надписью “Restraint”. Ирония судьбы.       Он распахнул крышку. Внутри — смирительная рубашка из толстого холста, намордник с кожаными черными ремням. Пыльные, затхлые, но целые.       — Для буйных пациентов? — Шпион усмехнулся, доставая намордник. — Или для себя?       Медик издал звук, не то смех, не то рык. Уже было рванулся вперёд, но скользнул по луже, унизительно свалившись в позу собаки. Шпион ловко обошёл его, как матадор быка. Он чувствовал, что сквозь укус ему словно инфекцией передалась толика безрассудства Медика. Или она всегда таилась где-то внутри, просто сорвались предохранители?       — Тише, тише, — он нагнулся и щелкнул ремнями намордника. — Это Вам к лицу. Стильно. И практично.       Медик вывернулся, пытаясь укусить, но Шпион прижал его коленом, пригвоздил спиной к полу.       — Вы так прекрасны в бессилии, — прошептал он, игриво проводя пальцем по щели между намордником и лицом. Тот дернулся, но Шпион пресекал каждое его действие. — Как редкая бабочка на булавке.       Застёжка щелкнула. Медик хрипел, слюна смешивалась с кровью на губах, на подбородке. Шпион поднялся, рассматривая свою работу, перекатывался с пятки на носок.       — Теперь переоденем Вас, — Шпион приземлился на бёдра Людвига, провёл рукой по лацканам халата. — Весь в крови… Тцк, как неприлично.       Медик заурчал, пытаясь вырваться, но Шпион уже срывал халат. Пуговицы отлетели, обнажив пышную грудь, густо покрытую черными завитками. Оба замерли на мгновение.       — Ох, Людвиг… — он провёл ладонью по грудине, чувствуя, как под кожей бьётся бешенное сердце. — Должен признать… Вы впечатляющи.       Медик дёрнулся, но Шпион прижал его плечо.       — Не стыдитесь, — его голос стал сладким, как волчья ягода. — Я оценю каждую деталь.       Он стащил рубашку, обнажив торс, испещренный шрамами и химическими ожогами. Пальцы скользнули по мясистым рёбрам, по плотному изгибу живота, зацепились за ремень брюк.       — Доверьтесь мне, — он наклонился, губы почти касались уха Медика. — Вы же любите эксперименты, не так ли?       Лабораторный свет мигал. Где-то за окном завывал ветер, но здесь, в этой комнате, время остановилось.       Шпион щёлкнул ширинкой своих брюк, высвобождая напряжение. Членом, горячим и тяжелым, он провел между пышной грудью Людвига. Головка упиралась в подбородок намордника — Медик замер, его глаза широко, немигаючи раскрылись, смесь страха и любопытства. Кадык медленно перекатился вверх-вниз по подбородку от судорожного глотка. Он не смел двинуться, в ожидании действий.       — Смотрите, какой он равнодушный… — Шпион хрипло засмеялся, сгреб грудь доктора обеими руками, сжимая её, чтобы полностью скрыть свою плоть. — Должен признать, воспитанность Вам не чужда.       Он двигался умеренно, не спеша, не медля. Каждое движение сопровождалось едкими фразами на французском, подчеркивало власть над доктором. Медик хрипел сквозь намордник, пытаясь отвернуться, но Шпион легко возвращал его лик к свету. Сними намордник сейчас — и Шпион остался бы без своего достоинства.       Закончил он резко — семя, горячее и липкое, брызнуло на лицо, очки и решетку намордника. Мутные капли просачивались сквозь прутья, приземляясь на приоткрытые губы Людвига. Тот вздрогнул, как от ожога, когда почувствовал ещё один, не свойственный его рту вкус. И без того плохое зрение затуманилось от белых пятен на окулярах. Его вечно небесный взгляд почернел от безудержной злобы. Глаза были влажные, на лбу — испарина.       — Прекрасно… — Шпион протяжно прошипел, трепля Медика по седевшим волосам.       Он вытер остатки гордости Людвига шелковым платком и брезгливо швырнул запачканную ткань в угол, где притаились опустевшие блистеры и осколки шприцов. Ремни смирительной рубахи грубо обхватили торс, застёжки затянулись с привычной ловкостью — Шпион знал узлы. Рваным движение поднял на ноги. Медик ещё пытался вырваться, но Шпион легко парировал любые сопротивления, приструнив коленом к стене — тот лицом прижался к холодному кафелю. Брюки сползли на пол. Зрение шпиона будто сузилось до конкретной точки. Каждое его движение было почти яростным, звериным. Он сжал вялый член Медика, холодно посмеявшись:       — Неужели вашей славной медицины не хватает, чтобы вылечить себя от импотенции?       Сквозь перчатки он почувствовал, как Медик дернулся от этих слов. Пульсация, горечь, стыд — всё это пробежало по телу Людвига, и Шпион снова засмеялся.       — Вот видите — Ваше тело говорит за Вас, — не смотря на опасность в виде откушенных фаланг, он просунул пальцы сквозь решетку намордника, собрав слюну с измазанных губ. Смазкой, липкой и прозрачной, он просто смочил его, только чтобы самому избежать болезненных ощущений, перед тем как войти.       Людвиг вскрикнул и заметно задрожал, его тело выгнулось, как струна, сквозь прутья и зубы послышался сдавленный стон. Сзади ремни от намордника напоминали грубый ошейник для собаки.       Шпион сжал его член в кулак одной рукой, другой схватил за волосы и вывернул голову так, чтобы видеть лицо. Помутневшие глаза, зрачки размером с ушко иголки. Дьявольские брови на немецком лице сдвинулись в домик, обнажив возрастные морщины и эту прекрасную злобу. Лишь изредка вражеские бойцы видели подобный взгляд перед смертью. Пусть то, что сейчас происходит, будет маленькой смертью для столь непостижимого и гениального Медика.       Медик неосознанно отвечал на каждое оскорбление Шпиона обратным движением, двигаясь внутри сухой перчатки. Через нехотя он доводил себя до исступления, лишь бы быстрее всё кончилось. И речи не было об удовольствии, любые потуги сознания перестали подавать признаков жизни. Вся сущность сузилась до отбивного мяса для человека-футляра, заполняющего чужой болью свою пустоту.       Шпион болезненно скрутил сосок Медика, отчего тот заскулил и выгнулся настолько, насколько позволяет здоровый позвоночник. Жадно вонзил ровные зубы в загривок. Шпион хотел оставить столько повреждений, сколько успеет; отметить каждый уголок тела, до которого может дотянуться. Медик неподвижно напрягся в неудобной позе, готовясь к кульминации. Но француз украл его освобождение, сжав головку большим пальцем.       — Проси, — шепот вперемешку с гортанным рыком прозвучал как приказ. — Проси разрешения. Supplie-moi. Скажи, что ты хочешь кончить.       Медик захрипел, речь смешивалась в кошмар наяву — плач, смех, хрип, стон, бормотание на немецком и снова плач. Но среди бессмыслицы прорвалось:       — Ich bitte… Lass… Дайте.       Шпион действительно разрешил. Почти с ненавистью, то ли к себе, то ли к обмякшему подле него телу, вдалбливал себя в Медика. Финальное движение, разрыв — кончил внутрь. Теперь, задыхаясь и собирая второй перчаткой пот с лица, он осмотрелся. Сознание потихоньку возвращало его обратно в эту лабораторию.       На столе лежит Пиро. Его органы вот-вот почернеют от нахождения в теплой среде уже как несколько дней и ночей. Виновник тому лежит на полу, без сил и мыслей, изнасилованный во всех интерпретациях.       Ужас сковал сердце. Респавна нет — и тяга смерти делает каждого наёмника по отдельности монстром. Шпион надеялся, что он самый рассудительный и осознанный из всей команды, но массовая истерия и озверение таки догнали его. Он смыл следы произошедшего с себя, кинул тряпку на медика, чтобы тот, выкарабкиваясь, заодно и полы помыл. Часы показали — прошло всего полчаса. Шпион поспешно ретировался обратно в свой кабинет. Людвиг так и лежал на полу, скованный ремнями, но уже без следов позора.