Изнутри

      “Ты хотел его внимания? Получил”       Может, именно поэтому он вошёл в ту проклятую лабораторию. Не из-за заботы о команде. Не из-за жажды контроля. А потому, что Людвиг, со своим безумием и гениальностью, стал единственным, кто видел его. Даже сквозь маску безразличия.       Шпион провел большим пальцем по опухшему укусу на запястье. Больше не больно. Противно. И волнующе.       “Он кричал. Унижался. Но смотрел так, будто я — единственный, кто достоин его ненависти.” — подумал Шпион, наливая свежий виски.       Оправдания? Их не было. Только жажда. Жажда — стать для Медика тем, кем тот был для всех: незаменимым. Пусть даже через боль и унижение.       Шпион выпил залпом. Алкоголь обжёг горло, но не смог смыть вкус крови и власти.

***

МОЙ НЕЗАВЕРШЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ.

      Твой костюм, этот глянец, обтягивающий тебя, как вторая кожа — он кричит о дисциплине, но я слышу, как под тканью стонут твои мышцы, дрожат от желания РАЗОРВАТЬ ШВЫ. Твои перчатки… Чёртовы перчатки, лакированные, холодные, как сталь скальпеля — я хочу, чтобы ты засунул их в глотку, заставил давиться шёлком и потом, пока запах табака кружится в моих легких.       Эти губы, выпускающие дым и французские насмешки. Я мечтаю прокусить их до крови, чтобы пепел смешался с железом на моем языке, а ты зашипел, как раненый кот, вцепился ногтями в мои волосы, вырвал клок — ДА ТАК — чтобы я засмеялся, обнажив клыки и ты УВИДЕЛ, как в моих зрачках пляшет твоё отражение: изогнутое, перекошенное, готовое для вскрытия.       Нож-бабочка. О, этот щелчок металла, быстрее пульса, быстрее взгляда, мысли. Убей им меня. Не для вскрытия. Для РАСКРЫТИЯ. Пусть лезвие пронзает плоть, как игла шприца, а ты наклонишься, шепча “Regarde comme c'est beau…”, и твои волосы, пахнущие табаком и надменностью, упадут мне на лицо. Я СШИЛ БЫ НАС ВМЕСТЕ, сухожилие к сухожилию, нерв к нерву, чтобы ты чувствовал каждую мою клетку, содрогался от моего смеха, пока мы гнием в одном теле.       Ты думаешь, маска скрывает тебя? Я вижу сквозь нее. Вижу, как твоя грудь вздымается под рубашкой, как капли пота скользят по ребрам — я соберу их в пробирку, смешаю с адреналином и вколю себе в вены, чтобы ТЫ ГОРЕЛ ВО МНЕ, как инфекция. Твои глаза — узкие щели, ледяные, как смерть — я хочу, чтобы они расширились от ужаса, когда я прижму тебя к операционному столу, пристегнув ремнями, а мои иглы войдут в твои вены, НАПОЛНЯЯ ТЕБЯ МНОЙ.       Ты — КУЛЬТУРНЫЙ ШТАММ, который я выращу в чашке Петри. Твоё сердце, твои легкие, твой яд — все это станет частью моих изысканий. Я украду его, сохраню в формалине, а потом вставлю в свою грудную клетку, чтобы оно билось в такт моему.       Сними балаклаву. ДАЙ МНЕ УВИДЕТЬ, КАК ТЫ КРИЧИШЬ. Я сохраню твой голос в записи, буду проигрывать его по ночам, пока не выучу каждый твой стон наизусть. Ты сбежишь? Попробуй. Я уже живу под твоей кожей — чувствуешь, как жжется? Ты мой теперь. Мой образец. МОЙ ШЕДЕВР. МОЙ УРОД.       И когда ты умрешь — а умрешь ты красиво, с моей помощью — я вырежу твой язык, заспиртую, и буду целовать стекло, приговаривая: “Mein lieber Spy… как ты прекрасен в вечности”.