Изнутри

      — Как он умер?       — Выстрел. Сквозь шею.       Невредимое на вид тело лежало на грязной кушетке между ними. Другой Медик хорошо постарался, привел его в порядок. Тому есть причина – пока Красный восхвалял органы еще дышащих существ, Синему Медику приятнее было работать с безжизненными версиями их тел.       — Смерть была быстрой, если это утешит.       Не утешит. Просто Мише не стоило задумываться о том, что происходило за дверями новообразованного морга, между двумя Медиками: живым и мертвым.       — Спасибо тебе.       Фриц было открыл рот, но так ничего и не ответил. Даже не взглянул. Миша его понимал и сам не смел на него смотреть. Он боялся увидеть своего Герберта, навсегда потерянного в той проклятой лаборатории, в чертах клона. Отличий было совсем мало. Всё та же осанка, сильный немецкий акцент, седой нимб на затылке. Ему была противна мысль, что этот Медик уйдет к чужому русскому и продолжит свою жизнь. Его сердце продолжит биться и любить. Но развивать опасную идею не хотелось – было бы еще большей болью потерять себя после всего пережитого, еще и во время нелегального перемирия.       Синеватый халат скользнул на краю поля зрения, после чего последовал осторожный щелчок двери. Миша не двинулся. Казалось, будто любое движение будет неправильным, что-то сломает. Он вглядывался в пустое, почти незнакомое лицо. Даже во сне Герберт что-то испытывал: страх, манию, фрустрацию. Миша редко замечал его совсем безэмоциональным. А если замечал – это было предзнаменованием чего-то ужасного, чего-то, что им вдвоем приходилось рука об руку переживать.       Он сам позволил ему умереть. Сам спустил его с поводка искать свою пулю. Мертвые доктора в кошмарах Миши – не редкость. Но не так он должен был умереть. Не так жалко.       Вина, злость и скорбь скопились удушающим комом в горле. Хеви не помнит, когда в последний раз позволял слезам покидать глаза. Он рухнул коленями на деревянный пол рядом с кушеткой, сжав в кулаках дряблые ремни.       Миша не плакал.       Он не мог. Слёзы высохли где-то между третьим и четвертым выстрелом в стену лаборатории, когда Герберт еще смеялся, еще дышал, еще цеплялся окровавленными пальцами за его рукав, умоляя о чем-то на ломанном немецком. Теперь осталось только это – холод кожи под губами, когда Миша, наклонившись, прижался лбом к его груди.       Ни запаха лекарств, ни привычного стука сердца. Трупный смрад уже пробивался сквозь химическую вонь формалина. Фрицу хватило наглости даже подкрасить ему губы, будто смерть – всего лишь косметический дефект.       Он скорбил Герберта до всей этой истории с респавном. Герберта без слюны на железной решетке, без визгов и рыков.       Теперь его Герберт лежал тихо. Слишком тихо.       Миша впился зубами в ребро ладони, чтобы не заскулить. Больше некому было его успокоить. Некому бормотать грубоватые шутки сквозь пелену сна, пока тот дрожит в углу после кошмаров. Некому…       Миша выдохнул. Пальцы сами потянулись поправить очки на лице Герберта. Он всегда ненавидел, когда окуляры запотевали во время операций. Сейчас стекла были кристально чистыми. Пустыми.       Хеви остался сидеть на полу, пока тени не поползли по стенам, а фонарь над операционным столом не начал мерцать. Где-то за пределами морга вопил ветер. Или Снайпер. Или он сам.       Неважно.       Единственное, что еще пахло жизнью в этой комнате – его собственные руки, испачканные в Герберте до локтей.

***

      Дни слипались в липкую массу времени. Миша не вставал. Не ел. Не спал. Не бодрствовал. Лабораторные стены дышали запахом гнили и одиночества, а труп на кушетке медленно превращался в абстракцию — восковая кукла с лицом Герберта, чужая, холодная. Иногда ему казалось, что пальцы мертвеца шевелятся в такт его собственного пульса. Он не проверял.       Грохот микрофона прорвался сквозь стены. Голос Администратора рассыпался в эхо, заглушенное взрывом смеха где-то на площадке. Красные ликовали. Синие тоже. Миша прижал ладони к ушам, но звук просочился сквозь кости — навязчивый, как жужжание мухи в пустой банке.       Дверь открылась без стука.       — Mikhail.       Голос. Тот самый — с хрипотцой от надрывной манери речи, приправленный нежностью. Хеви не обернулся. Боялся, что за спиной окажется пустота, или еще хуже: Фриц с его нечитаемым выражением лица. Но потом шаги, широкие, слишком знакомые, с шарканьем каблука по кафелю.       — Ты выглядишь ужасно.       Рука коснулась его плеча. Теплая. Живая.       Миша дернулся, как от удара током. Обернулся.       Герберт стоял, поправляя очки. Ни шрама на шее. Ни синевы под кожей. Только тень в глазах, глубокая, как пропасть.       — Ты… — голос Хеви рассыпался в гравий.       — Да, я.       Труп исчез. На кушетке лишь смятая простыне да пятно старой крови.       Миша вцепился в его халат, прижимая ладонь к груди. Сердце билось. Или это его собственный пульс гудел в пальцах?       — Ты помнишь? — прошептал он, впиваясь взглядом в каждую морщину, ища в них подтверждение.       Герберт усмехнулся. Невесело. Хеви сжал его так, что кости затрещали. Боялся, что если разожмет — тело рассыплется пеплом. Герберт не сопротивлялся. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось — прерывистое, неровное.       — Warum? — Герберт прошептал это в щель между их губами, как будто вопрос был обращен не к человеку, а к чему-то за стенами, к черным проводам Респавна, к Администратору, в чьих жилах текла жидкая ложь.       Миша не ответил. Вместо этого он прижал его ладонь к своей груди, туда, где под кожей таился шрам от десятка, сотни, тысячи смертей. Ты чувствуешь? Я здесь. Ты здесь. Мы оба.       Снаружи снова закричали. Респавн заработал? Или это очередная шутка начальства? Герберт рассмеялся — тихо, горько, — и Миша понял: он тоже не знает.       — Пойдем? — Медик кивнул на дверь, где солнечный свет резал глаза полосами.       Но Хеви уже не видел света. Только его. Только еле заметные трещины в стеклах очков, только дрожь в уголках губ, только настоящее, которое могло рассыпаться в любой момент.       Они не двинулись с места.       Где-то в коридоре завыл гудок. Кто-то созывал всех на поле боя.       Они не ответили.       Конец.              Или начало.       Или сон.       Или последний выдох перед тем, как Респавн втянет их обратно в цикл пуль и крови.       Никто не проверит.