Там, где смеются безликие

      Наойя раздевал её взглядом — куда дальше, чем положено обычному мужчине.       Или даже мужчине из клана Зенин.       Глянцевый блеск влажных мышц, сливочная белизна костей — такой он представлял её внутри, распахнутой перед ним и кровоточащей.       — Пожалуйста, не надо, — всхлипывала идиотка. Полы кимоно раскрылись, как листья тигровой лилии, обнажив белую грудь. По центру раскинулось лиловое древо вен и артерий — Наойя не мог оторвать взгляда, мысленно предчувствуя жар её крови. — Пожалуйста, не надо, я сделаю всё…       — Тебе не говорили, — произнёс Наойя, нависая над ней, — что женщина должна молчать, когда говорит мужчина?       Она взвизгнула, пытаясь высвободить запястья из веревок, натянутых между врезанных в пол металлических стержней, но куда ей, дуре, подсунутой ему дорогим дядюшкой в качестве жены, справиться даже с такой простой задачей.       Впрочем, уже неважно. Он выполнил свою часть сделки — женился. Теперь он глава клана, а от жены можно избавиться, как только он наиграется вдоволь.       Одной ночи будет достаточно.       — Это первое правило, если хочешь быть женой главы клана Зенин, — сладко протянул он, едва ли не вздрагивая от ноток вожделения в собственном голосе, и подцепил лезвием катаны отворот её кимоно. — Закрой рот, пока говорит твой муж, иначе лишишься языка.       Дура всхлипнула, закусила губу и покраснела, изо всех сил стараясь подавить рыдания. Как её там звали?..       Плевать.       Наойя облизнул губы. Неторопливо потянул пояс, обнажая её кожу постепенно, сантиметр за сантиметром, а затем резко рванул остатки одежды. Тяжелая ткань скрыла её лицо, оставив на съедение глазам одно тело. Голая она стала интереснее — так можно представить, что перед ним одна из сестричек, эта мерзкая Маки, по которой его катана давно истекает соками, или Май, с её грудью, полной и высокой. Наойя часто украдкой наблюдал, как она переодевается, как снимает с себя кофточку, затем майку… Когда кожи Май касался прохладный воздух, её соски становились острыми, наливались вишнёвым цветом…       В штанах стало тесно. Наойя опустил глаза: член топорщился вздыбленным бугром, оттягивая ткань. Головка сладко и больно подёргивалась, стремясь наружу.       Наойя присел, торопливо развязал полы своего хаори, растолкал колени скулящей дуры. Тронул пальцами скользкие, точно промасленный шёлк, складки, скользнул внутрь…       — Понравилось, что ли? — Наойя сам не понял, что испытывает: отвращение или восторг, проникая в неё пальцами всё глубже. — Эй, ты.       Он смахнул с её головы ткань: тёмные волосы выбились из прически, взлетели и разметались по полу, как щупальца спрута. Чёрные глаза коротко жиганули Наойю плетью и закатились за веки.       Наойя сцепил зубы. Как там её звали?.. Сайюри?..       Кажется, игр с ней хватит больше, чем на одну ночь.