Forbidden Desire | Ashes

No body move and nobody gets hurt

Afraid of love so we’re sniffing grave dirt

I blacked out and I came to and I

I did the thing I swear I’d never do

Никто не шевелится и никто не страдает,

Боимся любви, поэтому вдыхаем могильную грязь.

Сознание под белым ядом ускользает,

Толкая делать то, что никогда не делать я клялась.

Thief — Grave Dirt

Элли теряет счёт времени и окончательно отключается от реальности на несколько часов, прыгая среди толпы. Музыка отдаётся в теле не просто приятными импульсами, она словно повторяет каждую её клеточку, каждую ДНК связь, быстрее разгоняет по телу кровь, наполняет энергией, которая не заканчивается. Паппи заманчиво виляет бёдрами, даёт Элли трогать себя за все части тела, прогибается в спине, смеётся ей в губы сквозь тысячи поцелуев, кричит, поднимая вверх стакан с алкоголем. И это длится ровно до тех пор, пока ассистентка Паппи не прерывает бесконечную карусель веселья. Она отводит их обратно в палатку, где помогает обеим девушкам немного прийти в чувство. Даже кормит их горячей пиццей с хрустящей корочкой. А потом провожает за кулисы, где их уже ждут организаторы. Один из сотрудников помогает Элли закрепить приёмник для ушных мониторов и проводит под одеждой тонкие провода двух наушников. Она же всё это время легонько покачивается в такт музыки со сцены, совершенно позабыв о том, что такое волнение. Паппи была права, к этому моменту экстази отпускает её достаточно, чтобы она начала чувствовать тело, контролировать собственные действия и голос во время распевки, но недостаточно для того, чтобы переживать о первом выходе на такую большую сцену. Она даже ждёт его. И, когда за кулисы возвращается очередной артист, и ей командуют такое долгожданное «Вперёд», она без каких-либо либо сомнений выбегает на сцену, хватает со стойки гитару и даже успевает подмигнуть в камеру оператору, который снимает крупные кадры исполнителей на сцене для прямой трансляции. За секунду до того, как «Desire» звучит на весь стадион, у неё внутри замирают все жизненные процессы, и это чувство Элли находит бескрайне потрясающим. Словно сладкое томящее ожидание глотка кислорода, когда ты находишься под водой. И она запоминает его ещё более притягательным, когда в сравнении понимает — после всё происходящее на сцене длится ровно миг, словно яркая вспышка света, которая оглушает и оставляет легкий звон в ушах. Адреналин бьёт в голову и захватывает тело, когда она начинает играть, и зал взрывается овациями. Это происходит наяву. Здесь и сейчас, люди и правда аплодируют и подпевают её песне, снимают её на камеры телефонов, фотографируют, скандируют её имя. Элли, наполненная этой энергетикой зала, уверенно двигается по сцене в проигрыше, улыбается, заигрывает с камерой, бесконечно взаимодействует со зрителями, играет так, как не играла ещё никогда. Даже её голос будто бы звучит иначе — такой стабильный, звонкий. Сейчас эта песня звучит совершенно по-другому. В Imperia Lake Union Элли пела её со страстью, обожанием, глядя в глаза Дины, вела с ней диалог, который оставался загадкой для всех остальных. Это был их личный вид коммуникации; признания, которые Уильямс не осмелилась бы произнести вслух в обычном разговоре; незримая нить, которая связала два сердца сквозь километры. Сейчас же в песне куда больше драйва, раскрепощенности и того самого секса, которого всегда так требует Харви. Эти пять минут на сцене заканчиваются слишком быстро. Зал ликует провожая Элли, а она делает низкий поклон, прежде чем скрывается за кулисами, часто дыша. — Какая же ты секси! — Кричит ей в лицо Паппи, буквально прыгая ей на руки. — И ведь не так уж страшно, правда? — Правда, — кивает довольная Уильямс, придерживая за бедра девушку. — Мне хочется ещё. — У тебя будет ещё много выступлений, поверь, — Паппи встаёт на ноги, отступив от Элли на шаг назад и поправляет свой сценический костюм, включив лицо профессионала. — Скоро мой выход. Будешь мной восхищаться? — Ещё бы. Она и правда с большим удовольствием смотрит на её выступление, громко хлопает, скандирует имя Паппи, даже пару раз свистит. И за такую поддержку её благодарят совершенно неожиданно — в проигрыше, когда Паппи заигрывает с камерой и зазывает за собой оператора, она подбегает за кулисы и целует Уильямс, замершуюв исступлении, прямо на глазах тысячи присутствующих зрителей здесь и ещё около миллиона тех, кто смотрит прямую трансляцию, фестиваля. Конечно, в моменте Элли эти мысли не заботят, видимо, как и саму Паппи, ведь поцелуй её весьма откровенный и долгий для импульсивного поступка, совершенного на эмоциях. Быть может она и преследовала какие-то мотивы, делая это, но, как бы там ни было, людям в зале это очень даже нравится, потому что на весь стадион поднимается громкий визг. Преимущественно женский. Элли не спрашивает её о том, что это было, имелся ли в этом какой-либо подтекст. Она вообще не задаёт никаких вопросов, не ищет логики или смысла в своих действиях или в действиях Паппи. Она как бы мысленно ставит перед самой собой ультиматум: «Если тебе хорошо, просто наслаждайся». И, учитывая то, как ничтожно мало сейчас в её жизни хорошего, Уильямс цепляется за каждое приятное чувство, словно за ниточку, способную вывести её из темноты, в которой она застряла после ухода Дины, или хотя бы дающую надежду на то, что этот выход где-то есть. И этот уговор с самой собой не подразумевает никаких рамок. Когда радости в каждом дне так мало, ты не захочешь её ограничивать. Поэтому, когда фестиваль заканчивается, и плавно перетекает в частную закрытую вечеринку в номере Паппи и Тиффани, компания пьяных людей уходит в полный отрыв, пытаясь продлить окрыляющую эйфорию после выступления на сцене как можно на дольше. Уильямс, впервые оказавшаяся в обстановке самой настоящей рокерской тусовки, по-началу округляет глаза от количества белого порошка на столе и различных таблеток, которые Тиффани раздаёт всем подряд вместо десерта. По-началу вежливо отказывается, становится молчаливым наблюдателем, попивает чистый виски из широкого стакана и смотрит на то, как все присутствующие передают друг другу по кругу серебряный поднос с кокаином. Вечеринка быстро набирает обороты. То, что было в палатке на фестивале — лёгкий разогрев. Сейчас, когда ни над кем не висит ответственность предстоящего выступления, когда нет риска быть пойманным в объективе камеры в ненадлежащем состоянии, да и градус опьянения значительно повышен — контроля нет совсем. Они продолжают какую-то настольную игру вроде той, что была на фестивале, только вот неудобные вопросы сменяются действиями, в ходе которых добрая половина людей успевает обменяться поцелуями друг с другом, часть девушек даже успевает постепенно оголиться. И тем временем затихший адреналин и прошедший эффект экстази начинают понемногу включать мозг Уильямс, да ещё и в самой безобразной манере — подкидывая мысли о Дине. Размышляет, смотрела ли она её выступление? Вспоминала ли их последний вечер, когда Элли пела эту же песню для неё? Вспоминала ли она вообще о ней хоть раз за всё это время? А потом к этим мыслям присоединяется ещё и Челси. По пути с фестиваля до отеля Элли видит в телефоне ещё пару сообщений от неё, но, к счастью, опьяние и Паппи, которая пытается залезть рукой ей в ширинку, пока целует и кусает в шею, не дают даже прочесть буквы на экране. Поэтому, плюнув, она отключает телефон и забывает об этом ровно до этого момента, когда МДМА уже полностью её отпускает и возвращает в реальность. Тогда происходящее вокруг вдруг перестает казаться таким же весёлым, как несколько минут назад, музыка начинает давить на голову, алкоголь ощущается во рту жутко терпким, царапает вкусовые рецепторы, неприятно саднит горло, чужие улыбки и смех раздражают, вид обнаженных женских тел вызывает отвращение. Паппи замечает то, как гаснут зелёные глаза напротив и, не желая прерывать своё веселье, которое зависит от Уильямс, ставшей на этот день эпицентром её развлечений и источником эмоций, с улыбкой протягивает ей поднос с белым порошком. — Кокаин вставляет ненадолго, но мощно. Это поможет продлить удовольствие. Элли без каких-либо сопротивлений опускает голову и снюхивает продолговатую полоску порошка, который моментально вызывает неприятное онемение в носу, но это волнует её ровно пять минут, пока он не начинает действовать на её сознание. Заветный щелчок в голове — и вечеринка снова становится веселой, картинка смазанной, тело наполняется силой и желанием двигаться. Паппи вдыхает свою порцию следом за Уильямс и тут же впивается в её губы, бормочет что-то неразборчивое. Элли её не слушает, ей скучно. Для неё всё резко становится медленным, мир вокруг будто бы ползет со скоростью улитки, и она для него теперь слишком быстрая, слишком наполненная. Она хватает со стола бутылку какого-то дорогущего виски, пьет из горла, мечется по комнате, танцует, позволяет какой-то полуголой девице повиснуть на своей шее, целует её в губы смазано, быстро, отворачивается и просто уходит. Всё не то. Словно не её место, не её обстановка, не тот алкоголь, не те женщины. Время для неё будто бы превращается в затвердевшую резинку, которая прилипла к кедам и теперь тянется за ней следом, не желая отпускать. Элли вообще перестает замечать окружающий её мир, становится тенью, которая просто бродит из стороны в сторону, бесконечно перемещается. Что взаимодействует с другими людьми, что нет, всё бесполезно — она не помнит их, они не помнят её. Заходит в ванную, где одна девчонка, стоя на коленях отлизывает другой, и они не прерываются ни на секунду, когда Уильямс с абсолютным похуизмом ставит горящие ладони под ледяную воду. Она оценивающе смотрит в отражение большого зеркала на то, как девушка закидывает вверх голову, издавая громкие стоны, прижимает чужую голову к себе плотнее. И Элли будто бы наконец нащупывает то, чего ей сейчас так не хватает, то, что могло бы усмирить эту бурю внутри, эту беспрерывную хаотичность её движений. Она возвращается в зал, где у широкого журнального столика на диване разместился почти десяток человек. Каждый из них ловит кайф от кокаина, алкоголя и других веществ по-своему: кто-то лежит фактически в отключке, закатив глаза с полубезумной улыбкой, кто-то, наоборот, танцует, громко смеётся, без остановки разговаривает, есть, конечно, и те, кто сплетается языками в поцелуе. Среди них Элли высматривает Паппи. Она танцует с бутылкой Бакарди в руке, выписывая бедрами невидимую восьмёрку перед короткостриженной высокой девушкой, которая смотрит на задницу артистки голодным зверем, словно в любую секунду залезет ей под юбку прямо здесь. Но Уильямс, которая уже твердо решила, чего хочет, нагло нарушает её намерения: подходит к Паппи в плотную, по-хозяйски забирается руками под короткую юбку и целует губы со вкусом фруктово-пряного алкоголя прямо под носом у другой девчонки. Брюнетка отвечает на поцелуй с полной охотой, отклоняется назад, позволяя Элли сильнее сжать руки на бёдрах и смеётся бесконечно много. Лишённая своего десерта на этот вечер девушка смотрит разъярённо — Уильямс за пару секунд отобрала у неё то, чего она добивалась, видимо, весь вечер, пытаясь привлечь внимание популярной исполнительницы. И вот это чувство конкуренции и победы ещё больше сводит Элли с ума, она смотрит в глаза соперницы, пьяно усмехается и говорит в самое ухо Паппи: — Хочу тебя. — Бери, — улыбается она ей в ответ и протягивает небольшой пузырек с порошком ярко-розового цвета, заглядывая прямо в глаза. — Но сначала, давай примем это? — Что это? — Розовый кокаин. Или туси. Или оргазм, от которого немеют ноги, — Паппи пальчиком вырисовывает невидимые узоры на шее Уильямс, будто бы просит у неё согласия. А Элли и не думала отказывать себе этой ночью ни в чем. И её пьяной улыбки и полностью отсутствующего в этом мире взгляда хватает вместо «да». — Это нужно употреблять особым образом. Считай это прелюдией. Элли ничего не понимает, но с интересом наблюдает за тем как Паппи что-то шепчет на ухо Рие, и та галантно подаёт Винтер руку, помогая подняться, и выводит её в центр комнаты. Она накачана, наверное, всеми синтетическими веществами, что есть в этой комнате, поскольку её глаза напоминают скорее два стеклянных камушка. Уильямс в сравнении с ней — эталон трезвости. Рия медленно раздевает девушку, оставив лишь тонкую полоску полупрозрачного белья снизу, осторожно укладывает её на стол, который Тиффани быстро освобождает от бутылок, и они с Паппи рассыпают порошок прямо на её голое тело, разделяя его на ровные дорожки. Белые полосочки чередуются с ярко-розовыми, повторяют изгибы стройного женского тела, неоном горят на разгоряченный коже, покрытой мурашками. В этом есть даже что-то привлекательно завораживающее, и многие из присутствующих не могут оторвать глаз, выжидая дальнейшего представления. Рия щедро угощает свой живой поднос порцией того самого розового порошка, приподняв голову Винтер, а после вместе с Тиффани встаёт на колени перед столиком, и они синхронно снюхивают несколько дорожек. Закончив, они доблестно уступают место своей подруге, и Паппи тут же с улыбкой ведёт Элли к столу, усаживает её на пол и сама опускается рядом, вооружившись металлической короткой трубочкой, через которую вдыхает розовую линию от начала и до конца. На её лице моментально расцветает расслабленная улыбка, она смотрит на Уильямс совершенно дизориентированными пустыми глазами, и, не прерывая зрительного контакта, наклоняется и целует Винтер в губы. Проводит пальцами по чужой маленькой груди, задевает ногтями соски, и девушка вздрагивает от этого касания, выгибается так, что под тонкой кожей просвечивает рельеф рёбер. Паппи целует другую, но дразнит именно Уильямс — смотрит на неё, улыбается, наглядно демонстрирует вседозволенность этой ночи. А после пальчиком манит Элли, увлеченно наблюдающую за этой картиной, просит подойти поближе и снюхать две розовые дорожки, ровными линиями расчерченные прямо на груди девушки. — Любишь групповушки? — Ухмыляется Элли, склонившись над Винтер, которая ловит истинный кайф от всего происходящего. — О, ты даже не представляешь, как, — издевательски парирует Паппи. Уильямс касается носом прохладного металла трубочки и делает резкий вдох, собирая мелкую россыпь розового порошка. Он неприятным горьким осадком остаётся на гортани, требует прочистить горло, избавиться от этого привкуса на языке, но Элли игнорирует эти чувства. Проделывает тоже самое со второй дорожкой, вытирает с носа остатки вещества и решает ответить на провокацию Паппи. Сейчас все решения за неё принимает синтетический яд, отравляющий сознание, берущий под контроль её тело. От Элли Уильямс не остаётся ровным счётом ничего, кроме оболочки. И именно это так ей нравится. Элли слизывает остатки наркотика с груди Винтер, проводит горячим мокрым языком ровно в тех местах, где Паппи трогала девушку, поднимается выше и целует её губы. Томительно, жадно, наслаждаясь процессом, за которым наблюдают десятки глаз. Блондинка стонет ей в губы, цепляется за её волосы, требуя большего. Наркотик уже явно унес её в состояние, где каждое прикосновение вызывает чувство, граничащее с оргазмом. Но Элли мягко выпутывается из её рук и самодовольно смотрит на Паппи снизу вверх. Она остаётся довольна увиденным, удовлетворена тем, что правила её игры с удовольствием принимают и выводят на новый уровень, это написано на её лице похотливой улыбкой. — Так и будешь ласкать шлюху или может наконец займешься мной? — Спрашивает Паппи, потянув на себя Элли за воротник футболки. Она отводит её в просторную спальную комнату, где стоит широкая кровать с белоснежным постельным бельем. Однако девушка обходит её стороной. Прямо на ходу снимает с себя стринги, швыряет их в лицо Уильямс и садится на широкий тёмный стол. — Сегодня я стала твоей фанаткой, — улыбается Паппи. — Да, я это чувствую, — ухмыляется Уильямс, касаясь пальцами влажного кусочка ткани, который убирает в карман своих джинс и тут же подходит к брюнетке, разводит в стороны её ноги и пристраивается между ними. Она не настроена вести долгие разговоры, которые только оттягивают то, в чем она нуждается. Элли запускает пальцы в черные длинные волосы и притягивает девушку к себе. Целует её, сжимает грудь, проводит руками по спине, по бёдрам, спускается губами к шее, мимолётно касается пальцами влажных половых губ, и слышит первый стон, сорвавшийся с губ Паппи. Он почему-то начинает приумножаться в голове Элли, отдаваться эхом, превращаясь в некий транс, в голову резко бьёт скачок эндорфинов, настолько мощный, что она теряет связь с собственным телом, дыхание замирает, сердце останавливается на несколько мгновений, она пытается открыть глаза, втянуть воздух носом, но не может. Мозг просто не слушает её. Она скорее по инерции, чем умышленно, медленно двигает пальцами, которые касаются влажного комочка нервов, и чувствует, как вместе со стоном в её кожу на шее впиваются чужие зубы. И это болезненное ощущение Элли чувствует так, словно её насквозь прошибает чертова молния. Всё тело начинает пульсировать, наслаждение накатывает сильнее, все нервные окончания напрягаются, словно под электрическим разрядом. И это чувство, эта увеличивающаяся в геометрической прогрессии потребность в нём, не позволяют ей остановиться. Она ускоряется, набирает более быстрый темп, чувствует, как стройные ноги, обвивающие её спину, подрагивают и сжимаются, девушка с громким стоном откидывается назад, опираясь локтями о стол, и Элли наконец распахивает глаза, чтобы увидеть эту желанную картину перед собой. И в исступлении замирает на несколько секунд. Моргает несколько раз, наклоняется ближе, чтобы точно отчётливо рассмотреть такую реалистичную галлюцинацию. Но в ответ на неё и правда смотрят теплые карие глаза. Глаза Дины. Она такая реальная, живая, берёт левую руку Элли и подносит её к своим губам с блаженной улыбкой, целует каждый палец, кладет ладонь на свою грудь. — Это… Ты? — Еле внятно бормочет Уильямс, часто моргая и жмурясь, в ожидании, когда этот морок пройдет, и Дина испарится. — А кто же ещё, Элли? — Смеётся в ответ Дина. Уильямс сейчас готова поклясться всем, что у неё есть, что это точно голос её Дины. Это её взгляд, её улыбка, её запах. И она будто бы читает её мысли и стремится доказать, что реальная, настоящая, когда садится и дарит Элли мягкий поцелуй своих бархатных губ. Поцелуй с запахом карамельной вишни и горечью виски. Прямо как самый первый их поцелуй посреди холодного мартовского Портленда. Обнимает её за шею, мягко кусает за нижнюю губу, зарывается пальцами в её волосы. В голове Уильямс вспышками мелькает их первая ночь, словно она нашла пульт от машины времени и переместилась туда, где упивалась Диной как дорогим вином несколько часов напролет и не могла остановиться. И ей выпадает возможность пережить этот момент вновь. О, да, она воспользуется этим сполна. Элли, наконец выйдя из ступора, чувствует, как к ней возвращаются силы на то, чтобы трогать, касаться повсюду, любить, бесчисленно много, бесконечно жадно. Она обвивает Дину руками, прижимает её к себе, смакует её губы, растворяется в запахе вишни, и издает хриплый стон, когда чувствует, как ногти Дины царапают её спину. Уильямс наклоняется к её шее, оставляет мокрые поцелуи на пульсирующей вене, спускается ниже, чередуя мягкие касания с укусами. Встаёт на колени и жадно припадает губами к влажному клитору. И Дина так сладко вскрикивает в ответ, прогибается в спине, хватает Элли за волосы, сильнее прижимая к себе её голову. — Ещё, быстрее. Хочу ещё, — капризно просит она, виляя бёдрами. — Мне нужно больше. Элли слушается, ускоряется, двигает языком быстрее, наслаждается вкусом Мэйер и тем, как быстро приподнимается её грудная клетка в полумраке комнаты. Карие глаза тоже наблюдают за ней, просят, принуждают к тому, чтобы Уильямс не смела прерывать ласку. Дина упивается тем, что Элли готова пойти ради неё на всё. И в голове Уильямс что-то резко щелкает, словно кто-то дёрнул очередной рубильник. Все эти сны, в которых Дина приходила к ней, умоляя о ласке, а потом душила, давила, уничтожала, причиняла боль раз за разом, вдруг занимают место, стирая томный взгляд глаз и блаженную улыбку с лица напротив, а вместе с этим и желание Элли быть нежной как прежде. Ведь такой она была с Диной, которая её любила. Та Дина, которую она знает сейчас, заслуживает совсем иного. Уильямс останавливается и встаёт на ноги, неотрывно глядя на лицо, которое знает наизусть, каждую деталь, линию, изгиб. Пусть в нём нет демонических черт, которые уже месяц сводят её с ума, Элли вдруг чувствует острую потребность отомстить за всю причиненную ей боль. Она хватает Дину за шею и тянет на себя. Смотрит на неё испытующе, словно ждёт какого-то подвоха, искренне наслаждается тем, как карие глаза округляются от страха, когда доступ к кислороду оказывается перекрыт. Дина поднимает руки и пытается вырваться из железной хватки Элли, которая сдавливает тонкую шею сильнее с каждым разом, когда встречает сопротивление. Она буквально издевается, и на её губах играет садистская улыбка. Наконец-то они поменялись местами. Наконец-то она голыми руками избавляется от собственного ночного кошмара. А потом ей и этого становится мало, она позволяет себе взять всё и сразу. Не ослабляя хватки, снова касается влажной пульсирующей точки, сменяет мягкие, едва ощутимые касания на более сильные, медленно входит внутрь, наслаждаясь тем, насколько она мокрая и горячая. И Дина вдруг перестает сопротивляться. Она расслабляется и с улыбкой закатывает глаза от удовольствия, позволяя Уильямс наращивать темп, входить быстрее, глубже, грубее. — Тебе нравится? — Спрашивает Элли, будто бы разочарованная такой реакцией. — Да, — хрипит Дина. — Ещё. Хочу ещё. То, как она просит… Так умеет просить только Дина. Уильямс с каким-то животным рыком впивается в её губы, перемещает руку с шеи, позволяя ей сделать жадный рваный вдох сквозь поцелуй. Дина снова хватается за неё руками, насаживается на её пальцы, просит, умоляет о большем. Элли рывком притягивает её к себе, берет на руки и буквально бросает на кровать. Поворачивает её спиной к себе, толкает вперёд, вынуждая встать на четвереньки, заламывает тонкие смуглые руки, оставляет жгучие шлепки на коже до тех пор, пока не видит ярких покраснений, пока не слышит срывающегося крика, входит грубо, резко, не позволяя Дине двинуться с места, сделать вдох, передохнуть. Наматывает на кулак длинные черные волосы, тянет на себя её голову, оставляет болезненные укусы, засосы, поцелуи на коже. Здесь и сейчас делает с Диной то, что поклялась себе не делать ни с кем и никогда. Потому что знает, что ей будет сложно остановиться, что грани её гнева слишком размыты для того, чтобы вымещать его подобным образом. Но сейчас, когда она находит способ выплеснуть всю накопленную внутри боль по отношению к Дине, она теряет контроль полностью и просто позволяет себе владеть. Дина несколько раз содрогается в её руках, хрипит, стонет, выгибается, выдаёт сумасшедшую улыбку, принимая всё, что обезумевшая Уильямс способна ей сейчас дать. Элли нависает над ней, удерживая сильной хваткой тонкие запястья и сквозь зубы шипит такое ядовитое: — Я ненавижу тебя. — Мне плевать, — шепчет в ответ Дина, целуя её, отдаваясь с ещё большим удовольствием. Из её глаз текут слезы, размазывая по лицу макияж, длинные черные волосы спутаны, голос уже не звучит звонко, а устало хрипит, и всё же даже так, будучи вымученной пытками Уильямс, сожжённой самой настоящей ненавистью зелёных глаз, Дина уже в третий раз содрогается в её руках и закатывает глаза от удовольствия, когда её накрывает оргазм.

***

Если бы Элли была персонажем игры, то это обязательно была бы игра на выживание. Та, в которой страшно и напряжённо каждую секунду, где опасность ожидает за углом, где боль и горе — повседневность, а радость и улыбки — редкая и чертовски дорогая роскошь. Она была бы переломана и внутри, и снаружи, вымазана в грязи и крови, и просто брела бы куда-то вперёд. Без цели, без остановки, без смысла, который так легко потерять и невозможно обрести во второй раз. И пусть антураж её жизни куда привлекательнее холодной липкой грязи, чувствует себя Уильямс именно так — выжившей после вдоха могильной земли, но не заслуживающей этого бьющегося сердца ни на одну ебучую секунду. Ей кажется, что её тело мертво, иначе, почему оно ощущается таким тяжёлым неподъемным грузом, объяснить невозможно. Она пытается открыть глаза и тысячу раз успевает об этом пожалеть, потому что дневной свет испепеляет её, прикладывает бетонной плитой к кровати, и она тут же прячется с головой под одеяло, жалобно скуля. Голова раскалывается от боли, гудит с такой силой, что у неё закладывает уши. Все мышцы в теле словно скручивает по спирали, тянет, как в предсудорожной конвульсии. По спине проходит холод, от которого Элли ёжится и сильнее пытается укутаться в одеяло. Её трясет, ломит, выкручивает словно в мясорубке, и сейчас она бы с большой радостью пустила себе пулю в висок, лишь бы прекратить эти ощущения. Осталась бы навсегда в этой кровати, извиваясь и мыча от боли, только вот горло сдавливает спазмом от дикой жажды. Во рту так сухо, словно Уильямс всю ночь засыпала в горло пепел и заедала его горящими углями. Глоток слюны даётся с большим усилием и делает неприятные ощущения ещё ярче. Кажется, выбора у неё нет. Если она не смочит горло немедленно хоть какой-нибудь жидкостью, задохнётся песком из собственных лёгких. Элли собирает в кучу все свои силы, преодолевая ноющую боль в теле, хватается за голову, массирует пульсирующие виски, предпринимает несколько попыток открыть глаза, с силой их трёт, и с пятого раза ей наконец удается сфокусировать свой взгляд хоть на чём-то и увидеть светлые стены номера в отеле. Она лениво оборачивается через плечо, видит разбросанные по белым подушкам черные волосы и голую тонкую спину с просвечивающими косточками. Бегло оглядывает саму себя и с радостью осознаёт, что её одежда на месте. Не помнит нихрена из того, что было прошлой ночью, и сейчас её это волнует меньше всего. Всё же выбирается из кровати, еле передвигает непослушными тяжёлыми ногами, шатается, хватается за стены, которые кружатся словно в центрифуге, и плетётся в зал, прямиком к кухонному островку, заставленному бутылками. По пути спотыкается о чьи-то тела, тихо матерится, шлёт нахуй того, за кого цепляются её кеды, наконец достигает своей цели и выискивает хоть что-то безалкогольное, чтобы залить это в рот. Стучит стеклянными бутылками о каменную поверхность столешницы, слышит, как кто-то недовольно жалуется на шум и просит быть потише, не глядя, показывает средний палец, хватает чей-то стакан, от которого вроде не пахнет алкоголем, делает глоток и тут же фонтаном выплёвывает содержимое. — Блядь, — стонет Уильямс, вытирая подбородок, и кривится от травянистого привкуса на языке, словно кто-то скосил газон и сварил из этого данный коктейль. Не выдерживает этих мучительных поисков, и плетётся в ванную, набирает в ладони холодной воды, пьёт её так жадно, словно месяцами бродила по пустыне под палящим солнцем. Умывает лицо, пытаясь привести себя в чувство. Холодные капли стекают по коже словно маленькие мерзкие змейки. Элли растирает их, смотрит на своё отражение, и оно кажется сейчас таким чужим. Взгляд пустой, совершенно отстранённый, под глазами темные круги, волосы взъерошены, губы сухие, потрескавшиеся. И двигается она так неестественно медленно, даже моргает заторможено, словно её веки оттягивают тяжёлые гири. А в следующую секунду её желудок скручивает сильнейшим спазмом, и она почти ныряет головой в унитаз. Хорошо, что хоть стояла с ним рядом. Её выворачивает наизнанку, кажется, что ещё немного, и она выплюнет собственные органы, но даже этого не хватит, чтобы очистить её организм от того количества токсинов, которые она заливала в горло и вдыхала носом всю ночь. Насколько же хуёво. Она поворачивает голову в сторону, замечает в ванной голую девчонку, уснувшую в обнимку с бутылкой, и неосознанно прикидывает, как же сильно у неё будет болеть шея после ночи, проведенной в таком положении. Иронично жалеть кого-то, сидя на полу у толчка, куда только выплюнула добрую половину алкомаркета. Поднимается на ноги мучительно медленно, адски больно. Весь мышечный каркас её тела сейчас - наждачная бумага, и она понемногу стирает в труху её кости. Снова пьёт ледяную воду, никак не ощутив такое долгожданное "хватит". Проще было бы уже захлебнуться, чтобы точно напиться. А который вообще час? Элли шарит по карманам джинс в поисках своего телефона, но вместо него выуживает черный скомканный кусочек ткани, который оказывается стрингами. В голове вспышкой мелькает воспоминание о том, как Паппи за руку ведёт её в спальню, Уильямс идёт за ней, смотрит на её спину, на стройные ноги, едва прикрытые черной короткой юбкой, которую девушка задирает, спускает своё белье и бросает в Элли. А после, когда она возвращается в зал, и размытый взгляд цепляется за низкий журнальный столик у дивана, где кучей друг на друге спят какие-то посторонние люди, понемногу приходящий в рабочий режим мозг подкидывает ещё несколько воспоминаний — серебряный поднос с белым порошком, голое женское тело на столе, с которого она вдыхала розовую мелкую крошку, выпивка, ещё и ещё, абсолютно разная, кажется, она прошлой ночью целовала минимум троих разных девушек. Помнит более ли менее она только поцелуи с Паппи. Они проводили много времени вместе вчера, и у них явно был секс, правда, Уильямс настолько была обдолбана, что с момента, как они зашли в другую комнату, и Паппи стянула с себя белье, она не помнит ни-че-го. Телефон она всё-таки находит в заднем кармане джинс, зажимает кнопку включения, ждёт, когда потрёпанный разбитый Айфон оживёт. Моментально начинают приходить разные сообщения, которые она, не глядя, смахивает и убирает с глаз долой, видит время и округляет глаза. Три часа дня. Буквально через пару часов им нужно выезжать в аэропорт, и это чертовски мало для того, чтобы прийти в чувство после тройного наркотрипа и сильного похмелья. — Доброе утро, — загробным голосом сипит Рия, которая точно такой же мумией как и сама Уильямс, пошатываясь, встаёт рядом. — Есть чё выпить? — Вот это, — тычет Элли пальцем в стакан с травяной жижей, — точно не надо. — Блядь, ну ещё бы, — хмыкает Рия. — Эту парашу Тиф вчера намешала, чтобы залить в бонг, это чистый каннабис, наркота и… Короче, там дохуя всего. Уильямс кривится, представляя, какую гадость чуть не залила в свой желудок. — Сколько вообще времени? — Три. — Пизда. Закрой уши, — говорит Рия с абсолютной серьёзностью в голосе и кивает для убедительности, когда видит вопросительный взгляд. Секундой позже Уильямс понимает, для чего это было нужно, потому что Рия несколько раз хлопает в ладоши и громко на весь номер кричит: — Так, народ, подъем! Тусовка окончена, всем пора валить! Давайте, давайте! Встаём и пиздуем! Нам всем дружно надо ебашить в аэропорт через 2 часа. Быстро! Удивительно, но это работает. Зомби-тела правда оживают и большая часть из них без лишних вопросов плетётся прочь из номера. Некоторые девушки так и уходят голышом, а кто-то всё же ищет, чем бы прикрыться. — Найди Тиф, пожалуйста. Она в той комнате, — просит Рия, махнув в сторону тёмной закрытой двери. Элли заходит внутрь, и её встречает непроглядная тьма, созданная блэкаут шторами. Да, её будут за это проклинать, но церемониться Уильямс не собирается, поэтому резко дёргает за занавески, и видит комнату, один в один повторяющую спальню Паппи, разве что зеркально. На широкой кровати находится около пяти полностью обнаженных девушек, сама же Тиффани лежит без движения у изголовья — голая и прикованная к нему наручниками. — Эм… Тиф! — Зовёт её Элли, но никакой реакции в ответ не получает. — Тиф? Просыпайся, пора собираться. Всё равно что с камнем говорить. Тиффани вообще не подаёт признаков жизни, и Уильямс вынуждена подойти поближе, стараясь этично игнорировать наготу девушки, хотя это невозможно сделать, ведь она едва ли прикрыта тонкой простыней и совсем не там, где надо было бы прикрыть. Остальные девушки в кровати начинают понемногу шевелиться и приходить в себя, кто-то даже еле-еле выползает из комнаты. Элли касается плеча Тиф, и потряхивает её, ещё громче повторяя: — Тиффани, подъём! У нас скоро самолёт. Ты жива вообще? И этот вопрос, заданный в никуда, вызывает в самой же Элли страх. И она действительно отодвигает в сторону сиреневые волосы и прикладывает два пальца к шее девушки, нащупывая пульс. — Мои сиськи чуть ниже, — едва разборчиво бормочет Тиффани и пьяно ухмыляется. — Пиздец, нахрена так пугать! — Закатывает глаза Уильямс. — Вставай давай. Рия ждёт тебя. — Я не могу, — хнычет девушка, дёргая правой рукой, прикованной к кровати, и хватается за голову. — Сука, какой жёсткий отходос. — Где ключи? — У Виен. Или у Лили? Наверное, у Лили. — И кто такая эта Лили? — Ну такая с сиськами. — Ты вчера тут устроила лесбийскую оргию, все, кто тут был хоть немного, но с сиськами, — парирует Уильямс. — Отпилить никак? — Тиффани смотрит на руку и немного дёргает ей, будто думает, что металлическую цепь было бы легко сломать парой движений. — Руку? Да запросто, — кивает Элли и уходит в направлении зала, крича из дверного проёма: — У кого есть ключи от наручников? — У Паппи точно есть, — машет ей Рия, пока пытается поднять какую-то пьяную девушку с пола. — И ещё может быть у Лили. — Да кто блядь такая эта Лили? — Если бы я знала, — пожимает плечами Рия. — Но слышала, что у неё… — Сиськи? — Предполагает Элли, выгнув бровь. — Да, и что она любит БДСМ. — В пизду Лили, в пизду БДСМ и в пизду этот ключ. Шпилька у кого есть? Одна из девушек, которая надевает бюстгальтер посреди комнаты, молча протягивает заколку злющей Уильямс, готовой послать к чёрту каждую живую душу в этом мире. Она хватает шпильку, на ходу гнёт мягкий металл, делая отмычку, и под вопросительный взгляд Тиффани расстёгивает чёртовы наручники за пару минут. — Моя героиня, — улыбается Тиф, потирая запястье. — Где ты этому научилась? — Я бывшая домушница, — язвит в ответ Элли и слышит, как из зала доносится чей-то недовольный возглас: — Паппи, мать твою! Что это такое? Ты в курсе, что у тебя тур? У тебя открытый костюм, как ты собралась это скрывать?! Уильямс выходит на звук чужого голоса из комнаты, видит сидящую на диване Паппи в одном шелковом халате в стиле кимано, накинутом на голое тело, её ассистентку, которая разъяренными глазами смотрит на свою артистку, и Рию, застывшую без движения. Остальных, видимо, успели быстро выгнать из номера. — Ты можешь не орать? — Шипит в ответ Паппи, прислонив к голове стеклянную бутылку воды, очевидно, принесенную ассистенткой. — И без тебя хуёво так, что хуже некуда. — Посмотри в зеркало и поймёшь, что очень даже есть куда, — бормочет девушка, роняя лицо на руки. — Джесс! Ты принесла нам водички? — Радостно восклицает освобожденная от наручников Тиффани, кидаясь к ассистентке в сером костюме. Удивительно, что и на себя она уже успела накинуть длинную футболку. — А чего вы тут разора… Ебать мой рот! Тиффани склоняется над Паппи, которая вообще не шевелится и не реагирует на остальных, и смотрит то на подругу, то на Уильямс, застывшую в дверном проёме. — Это чё, Элли тебя так? И тут всё нутро Элли напрягается. Что значит так? Как так? Что она могла натворить? Паппи оборачивается за спину и улыбается, когда ловит своим взглядом высокий силуэт Уильямс. Она медленно встаёт и вальяжно подходит к ней, протягивая стеклянную бутылку с водой. Но Элли этого даже не замечает, глядя на девушку перед собой, нет, не в шоке, в полнейшем ахуе. На её тонкой шее красуются пурпурно синюшные следы рук. Элли даже не нужно приглядываться, чтобы понять, что это следы её пальцев. Ниже россыпью от ключиц до самой груди оставлены синие засосы и даже пара следов укусов. Уильямс медленно отодвигает в сторону шёлковую ткань халата с плеча, видит метки и там и отшатывается на шаг назад, словно ей отвешивают пощечину. Будь так на самом деле, она была бы более, чем заслуженной. — Это сделала я? — Тупо спрашивает Элли, надеясь услышать «нет». — Меня, кроме тебя, вчера никто не трахал, — усмехается Паппи. — Паппи, я многое успела повидать за время работы с тобой, но вот это, — машет рукой ассистентка, — чистый садизм. Ты же публичная личность! У тебя концерты, рекламы… — Джесс, ещё хоть одно слово, и я тебя уволю нахер! — Шипит Паппи. — Синяки можно загримировать, концертный костюм заменить на что-то более закрытое, всё равно это платье мне уже надоело. И, если для тебя это садизм, то ты так и останешься ебучей девственницей без оргазма. Всё это, — указывает она на своё тело, — было по обоюдному согласию. Меня никто не принуждал, не насиловал, не избивал. Это ясно? Твоя задача — таскать мне воду, проверять расписание и приносить одежду из химчистки. А для осуждений того, сколько я долблю, с кем, в каком количестве, и насколько жёстко меня трахают во время приходов, у меня есть Илай. Так что закрой свой рот, подготовь номер к сдаче и отнеси вниз мои сумки. Я иду в душ, и через час буду готова ехать в аэропорт. Паппи сует несчастную бутылку воды в руки остолбеневшей Уильямс и, взмахнув волосами, скрывается в ванной. Весь номер погружается в гробовую тишину. Джесс занимается выполнением данного ей поручения — убирает все запрещённые вещества со стола, выбрасывает стаканы и бутылки; Тиффани тихо возвращается в свою спальню и занимается сбором вещей; Рия молча, одним взмахом головы, зовёт Элли вернуться в их номер. Уильямс принимает горячий душ, глотает капли воды и чувство вины, которое трясет её за грудки. Это же совсем на неё не похоже. Она никогда не позволяла себе быть настолько грубой с девушками, применять силу, способную оставить не просто лёгкие синяки или засосы, а буквально след от руки. Какую же силу она прилагала по отношению к этой маленькой хрупкой девушке? И самое паршивое то, что она не помнит того, что делала. Правду ли сказала Паппи, что это было обоюдно, или же просто не хотела развивать скандал? Неужели, наркотики способны ТАК изменить человека? Уильямс не говорит с Рией. Молча собирает свои вещи, молча едет в аэропорт, заткнув уши и ворох своих мыслей музыкой. В аэропорту высматривает толпу людей вокруг, в поисках темноволосой макушки, но Паппи нигде не видно. А вдруг её рейс будет позже? Значит она даже не сможет с ней попрощаться, поговорить… Эти мысли успевают угнести уставший мозг Уильямс, который истратил за вчерашний день свой годовой запас серотонина. И, уже после прохождения регистрации на рейс, она замечает сиреневые волосы Тиффани в толпе, а рядом с ней Паппи в огромном черном оверсайз костюме и темных солнечных очках. Она широкими шагами преодолевает расстояние до неё и, чувствуя себя совершенно глупо, отзывает её в сторону. — Решила попрощаться? — уточняет Паппи, спустив темные очки, чтобы они могли посмотреть друг другу в глаза. — Да и… Паппи, прости меня за это, если сможешь… Я… Чувствую себя последней свиньёй. Это всё наркота, сраный кокс, я больше никогда… Я даже не помню, что сделала с тобой! Насколько же это отвратительно, я пойму, если ты… — Стоп, стоп, стоп, — перебивает её Паппи. — Во-первых, у меня жёсткий отходняк, и я не успеваю улавливать информацию. Во-вторых, за что ты извиняешься? За то, что умеешь трахаться? — Она улыбается и прижимается спиной к стене, глядя на Элли снизу вверх глазами невинного ангела. — Мне очень жаль, что ты ничего не помнишь, но прошлая ночь была шикарной. Мне всё понравилось. Я бы даже повторила. — Ты серьёзно? — Брови Уильямс летят вверх, и она окончательно прекращает понимать что-либо. Это может кому-то понравиться? — Я что, раскрыла твой тайный потенциал? — Смеётся Паппи. — Я же говорила тебе, что мне нравится, когда меня хотят и когда берут. За меня говорил не экстази. Поверь, эта фигня меня уже давно почти не вставляет. Я просто такая. Есть те, кому нравится драть, и те, кому хочется, чтобы их отодрали. Это и делает встречи таких людей как мы с тобой особенно незабываемыми. Каждый находит свой способ выхода эмоций. И, видимо, я нащупала твой, — она достаёт из кармана свой Айфон последней модели и протягивает его Элли. — Дай свою инсту. Через две недели я буду давать концерт в Сиэтле в рамках тура. Я бы хотела видеть тебя там. — У меня нет Инстаграма. Помимо того, который я использую, чтобы следить за бывшей, конечно. — Серьезно? — Удивляется Паппи. — Необычно. Хорошо, вбей свой номер. Уильямс берет в руки телефон и вбивает комбинацию цифр своего номера. Её мозг всё ещё отказывается понимать, почему Паппи не считает её виноватой и действительно хочет повторить подобное. Она возвращает мобильный владелице и наблюдает за тем, как Паппи именует её контакт: «Садистка Элли. Сиэтл». — Так точно ни с кем не перепутаю, — ухмыляется брюнетка. Спустя несколько часов Элли сидит в самолёте, который несёт её обратно в Сиэтл. Возвращение туда по ощущениям ничем не отличается от того, как отпускает наркотическое опьяние — всё становится серым, радость и счастье покидают твой организм, кажется, на бесконечно долгое время, тело ломит, голова разрывается от мыслей, сожалений, гудения. Словно кто-то включил четыре разных подкаста с философствованиями о смысле бытия, а ты пытаешься вслушаться в каждое сказанное слово, запомнить, проанализировать, записать на подкорку. Это беспрерывная рефлексия, выматывающая фиксация на том, как бесполезна реальность, когда она ничем не украшена. Нью-Йорк был тем самым краткосрочным трипом от кокаина, когда энергия через край, когда эмоции вспышками сменяют друг друга, когда тебе кажется, что весь мир крошками пыли лежит у твоих ног, и ты радостно топчешь её потрёпанными конверсами. Сиэтл это реальность, в которой ответственность душит и отбирает силы, бьёт головой о свою сырую, пропитанную дождём, землю, напоминая, где твоё место в этом мире — не на Олимпе, не на сцене огромного стадиона перед ревущей толпой, и даже не в постели с рандомной девушкой, которая не запомнит твоего имени. Но, попробовав на вкус эту жизнь, это томительное наслаждение, просто перелистнуть страницу уже невозможно, ведь желание вернуться и испытать эти эмоции вновь стальным канатом тянет за горло. И сопротивляться этому сложнее, чем кажется.