Forbidden Desire | Ashes

Дни для Элли сливаются в один бесконечный поток. Создание новой музыки и песен для продажи становится целью номер один — чем больше материала, тем больше выбор и, соответственно, доход. Что-то для собственных песен, что-то для коммерции. Сон отходит на второй план, как и коммуникация с людьми. Элли остаётся ночами в звукозаписывающей студии наедине с гитарой и Аддераллом, и, как ни странно, тандем у них выходит очень даже рабочий. Днём Элли умудряется быть прилежной ученицей мастер-классов от наставников, завоёвывает их внимание своим активным участием на занятиях, оправдывает слухи, согласно которым она зазвездилась больше остальных и подпитывает новые о том, что Паппи скоро приезжает в город и, наверняка, Уильямс не упустит возможности попасть в объектив камер ещё разок. Вечером возвращается домой и активно беседует с Сарой, всячески отвлекает от плохих мыслей, обменивается с ней шутками. После тащит её в зал вместе смотреть очередной фильм, уже на двадцатой минуте которого Миллер начинает посапывать на её коленях, пока Элли гладит пальцами её волосы. А ночью она бесшумно ускользает на репетиционную базу, где за бутылку не самого дорогого коньяка охранник пускает её к инструментам без лишних вопросов. Всё вроде бы схвачено, всё идёт своим чередом. Она никогда прежде не была более системна — у неё на каждый случай теперь есть своя маска, свой образ, который способен угодить определённым людям в определённых ситуациях. Но, как это обычно бывает, сладкий сахарок выпадает не всем. Как минимум, двое попадают под горячую руку Аддералловых отходняков, и с ними Уильямс совсем не сдерживается ни в словах, ни в эмоциях — Саша и Адам. С первой Элли остаётся наедине на следующий же день после похода в бар с Сарой. Они сидят на маленьком диване небольшой светлой квартиры Саши, раскуривают косяк и почему-то вместо расслабления он прорывает Уильямс на бесконечный незатыкающийся трёп. Она говорит абсолютно бессвязно для того, кто не способен читать её мысли и видеть в них оставшийся кусок упущенной информации и имён. Хотя Элли вообще не нуждается в том, чтобы её кто-то слушал и понимал, точно также как Саша совершенно точно не нуждается в диалоге и словах. Она и вовсе мечтает, чтобы Уильямс направила энергию своего языка в другое русло и уже примерно час пытается на это всячески намекнуть. Правда попыток её Элли совершенно не замечает. Сообразив, что взглядами и томными вздохами ситуацию не обратить в свою пользу, Саша забирается прямо на колени к Элли, задирая свою и без того короткую юбку и начинает пальцами водить по её шее, пока Уильямс безостановочно что-то бубнит. Блондинка кивает невпопад, смотрит на неё с животным желанием, двигает бедрами в нетерпении, выгибает спину, почти тыкая грудью в нос Элли, но та продолжает смотреть в сторону и безостановочно выдавать рандомные обрывки своих мыслей, размахивая руками, будто её вообще не смущает полуголая девица на коленях. И Сашу это быстро выводит из себя. Она издает что-то вроде рыка, закатив глаза, слезает с Уильямс и садится рядом, выхватывая из её пальцев косяк. — Ты уверена, что ты лесбиянка? — С открытым раздражением спрашивает она, выпуская Элли в лицо струю дыма. — Ч-что? Эй, это… это вообще-то оскорбительно! — Округлив глаза, возмущается она в ответ. Реакция Уильямс неожиданно такая живая в этот момент, словно она наконец вышла из своего кумара, хотя покрасневшие глаза свидетельствуют об обратном. — Да? Я тебе сиськой в нос тыкала, а ты и бровью не повела. Держу пари, даже если бы я сейчас на лицо тебе села, ты бы продолжила мне прямо в вагину транслировать свой словесный понос. — Я… — опешившая Уильямс даже не сразу понимает, в чем заключается суть этой претензии. Она пару раз открывает и закрывает рот, пытаясь включить мозг, который отказывается работать. — Ну, во-первых, если ты не заметила, я сейчас в жопу обдолбанная, так что да, пожалуй, ты права, я бы продолжила… как там было? Транслировать в твою вагину свой словесный понос. Ух ты, — смеется Элли, — звучит красноречиво. Надо записать. — Какая же ты мерзкая, — шипит Саша, растягиваясь на диване в полный рост и совершенно игнорируя наличие Уильямс на нём, закидывает на неё босые ноги. — А во-вторых, — поднимает Элли два пальца, — у тебя есть тупая привычка полагаться на разум того, у кого он полностью отключен. — Сама хоть поняла, что сейчас спизданула? — Устало спрашивает Саша. — Как Викодин оказался в кармане моих джинсов? — Напрямую спрашивает Элли и тон её голоса с пофигистично веселого как по щелчку меняется на откровенно возмущенный. — Также как он оказался в твоей ноздре, — фыркает в ответ девушка. — Это твоё «спасибо» за спасение от ломки? — Надменно выгибает дилерша бровь, делая затяжку. — О, спасибо, Великая Укротительница Торчков! — Закатывает глаза Уильямс, скидывая с себя голые ноги Саши, которую этот жест, очевидно, довольно сильно возмущает, судя по злому взгляду. — Вас, дилеров, что, не учат не пихать товар тому, кто отъезжает в моменте? Саша, видимо, привыкшая к эмоциональным всплескам наркоманов, которые круглосуточно снуют вокруг неё в поисках дозы, не теряется, услышав это, и пониженным голосом шипит: — Нас, дилеров, учат посылать нахуй тех, кто дохера выёбывается или, как минимум, поднимать цену вдвое. Так что поменьше критики моих действий, дорогуша, иначе высоко заплатишь. Они смотрят друг на друга, по ощущениям, целую вечность, словно испытывают себя на прочность этими ненавистными взглядами. Кайф растворяется в теле и голове Уильямс моментально, да и Саша сейчас не выглядит как выкурившая косяк. — Я тебе не «дорогуша», — угрожающе низкий голос Элли будто бы само пространство разрезает напополам. — А чего ты такая нервная, недотрога? — С издевательской насмешкой спрашивает Саша, склонив голову набок. — Проблемы с оргазмами? Может вместо Аддералла накопишь на хороший вибратор? — Тебя парит моя половая жизнь или тот факт, что тебе сказали «нет», наркопринцесса? — С той же ухмылкой язвит в ответ Элли. Их обмен колкостями ни к чему не приводит, лишь только заряжает воздух таким напряжением, что дым от косяка словно вот-вот послужит газом, а их зрительный контакт — зажжённой спичкой. Уильямс, закатив глаза, уходит и хлопает напоследок дверью. Мысленно уверяет себя, что больше не станет связываться с этой девчонкой и её длинным языком. К чему такая нервотрёпка? Так ещё и риск потери дилера в случае порчи их отношений грозовой тучей висит над головой. А на следующий день масла в огонь подливает Адам, который без задней мысли начинает ей хвастаться проведенной с Джуди ночью: — Она мне устроила такой приват в той випке, Эл, — чуть ли не присвистывает он с видом довольного кота. — Эта девчонка просто дикарка! Всё никак не слезала с меня. Она бы за него порадовалась в любой другой день, но сейчас для неё это в самом деле звучит как издёвка. Кажется, все в ту ночь получили, что хотели, помимо неё. А после язвительных подколов Саши их секс в том туалете и вовсе ощущается как жуткая ошибка. — А как там у вас с Сашей? — Никак, — сквозь зубы отвечает она. — Ты и с ней умудрилась поругаться? — Вскидывает брови Адам. — Что значит «и с ней»? — Взрывается Уильямс. — Я что, по-твоему, ругаюсь со всеми, с кем уединяюсь дольше, чем на 2 минуты? Это был просто перепихон в туалете клуба, причем не самый удобный и не самый качественный. Что у нас с ней может быть после такого? Любовь до гроба? Она просто дилер в короткой юбке, вот и всё! — У тебя всё нормально? — С вытаращенными глазами спрашивает парень, глядя на Элли. Вид у неё сейчас явно такой, что и подойти то страшно, не то что уж разговаривать. — Да всё у меня охуенно! — Шипит она. — Разве не видно, как я искрюсь от восторга? Она бы и сама рада понять, что с ней не так, но раздражение в разы превышает трезвый разум, способный проанализировать источник этой агрессии, которая просыпается на каждое сказанное в её адрес слово. — У тебя этот… ПМС что ли? Эл, может водички попьешь? — Адам, может нахуй пойдешь? Слава Богу, что Адам парень понятливый. Он лишних вопросов не задаёт, не обижается, знает, когда пора свинтить подальше, чтобы не прилетело сильнее, поэтому Элли лишается возможности усугубить конфликт. И хорошо. Не хватало ещё, чтобы она на Адама кинулась с кулаками, потому что эти двое обычно видятся в стороне от других глаз, разнимать было бы просто некому. Хотя Уильямс уверена, что в силу своего роста и довольно крепкой комплекции Адам её бы в два счета вырубил. А уже на следующий день, дав своему организму небольшую передышку в виде ночного сна, она с ангельской добрейшей улыбкой протягивает Адаму кофе, как бы безмолвно извиняясь за свои психи. Конечно, он прощает, он уже успевает привыкнуть к её вспыльчивости. И у Саши эмоционально остывшая Уильямс, разумеется, не забывает по-своему попросить прощения, позабыв о том, как мысленно посылала её куда подальше ещё вчера. Зато Саша всё помнит и, когда Элли с очаровательной улыбкой приходит в клуб, она демонстративно проходит мимо, игнорируя её. Хорошо, что Уильямс пришла с решительным настроем, поэтому она молча хватает девушку за руку и затаскивает в тёмную подсобку клуба, наплевав на обиженное лицо и шипящие маты над ухом. Она точно знает, как извиниться и чего от неё ждут, поэтому по-хозяйски залезает рукой под короткое платье, целует чужую шею, и уже через пару минут вместо «Убери от меня свои руки» слышит сказанное полустоном: — Уильямс, я тебя ненавижу. — Да, это чувство я умею вызывать лучше остальных, — усмехается Элли, оставив тонкое тело перед собой на взводе и без ласк. И поиздевалась, и прощение получила, да ещё и с замахом на скидку вместо надбавки цены. Откуда в ней резко взялось столько наглости на пару с отступившими куда-то моральными принципами, вопрос который нет смысла задавать, если знаешь, что 70% своей жизни она существует под психотропными веществами. И все последующие дни Элли использует Сашу в качестве источника для подпитки этой новой версии себя; Саша тоже не уступает и пользуется Уильямс по-своему — гитаристка хорошо закрывает её потребности во внимании, тактильности и снятии напряжения. Саша быстро понимает, что эта девчонка точно знает, как обращаться с женским телом, так ещё и беспрекословно выполняет всё, что у неё попросят, эдакая ручная секс-кукла, не требующая взамен ничего, кроме скидки на таблетки. Контакт Уильямс в её телефоне быстро обретает наименование «Мой пятничный секс», хотя встречаются они для этого явно чаще, чем раз в неделю. И Саша всё никак не оставляет попыток докопаться до сути того, почему Элли не разрешает ей себя касаться, даже рубашку не снимает, когда несёт обнажённое стройное тело в постель. Она как собака-ищейка пытается расковырять эту глубокую яму через шутки и подколы, за что однажды Элли, не сдержавшись, грубо хватает её за шею и рычит «Заткнись». В ответ на это Уильямс сначала получает лёгкий испуг в сероголубых глазах, а следом, стоит только ей ослабить хватку, по щеке прилетает жгучая пощёчина. — Совсем охуела?! — Истерично вопит Саша, потирая шею. Элли и сама себя осуждает за эту фривольность, но это чуть позже, когда эмоции приходят в состояние стабильности. А вот в моменте ей кажется, что ещё одного слова на повышенных тонах вполне хватит для оправдания самой себе, чтобы разорвать эту девчонку на кусочки. Саша кричит, хлопает дверьми перед носом Уильямс, называет её неадекватной и психически нестабильной, Элли молча выслушивает это, но извиняться не спешит — слишком занята контролем собственных действий в ближайшие несколько секунд, особенно, когда невысокая хрупкая девушка оказывается на опасно близком расстоянии. Плюнув, собирается уйти, но худенькие бледные руки внезапно с нежностью её останавливают. Саша просит её остаться, медленно целует в губы, пытаясь переключить внимание с эмоциональной ссоры, раздевается под пристальным взором зелёных глаз и шепчет на ухо: «Прости». Она и сама не понимает, за что извиняется, тем более, что её реакция была вполне естественной. А Элли и вовсе за последние пару дней теряет привычку думать, устроив себе осознанную Аддералловую детоксикацию. Адам хвалит её за это, говорит, какая Уильямс молодец, наконец-то решила встать на путь истинный, нагулялась, нанюхалась, вот как выглядит контроль — вечерок веселья и пару недель чистки и воздержания. Видишь, не так уж сложно, да? Главное, с умом. Элли намеренно не говорит ему, что устроила этот перерыв только лишь для того, чтобы не контролировать количество принятого с приездом Паппи, потому что вещества за этой девушкой ходят по пятам. Пусть Адам и дальше верит, что Элли умничка, ей это на руку, он не задаёт лишних вопросов, когда она делает то, что ему нравится. В отличие от Саши. Саша всегда задаёт много вопросов. Она сидит совершенно обнаженная рядом с полностью одетой Элли (ей уже просто приходится свыкнуться с этим фактом) и, конечно же, не упускает возможности спросить, почему Уильямс отказывается от бесплатной дорожки амфетамина, видимо, служащей наградой за хороший отлиз. — Детка, ты — мой наркотик, — нагло и совершенно безразлично врёт Элли, глядя в потолок. — Не могла сказать что-то ещё более банальное? — А ты могла бы не задавать тысячу вопросов в минуту? — Нет, — честно отвечает Саша, укладываясь на худом плече и потирая нос, который ещё немного щиплет порошок. — Ты встретишься с той певичкой, когда она приедет? — А ты против? — С насмешкой уточняет Уильямс. Саша просто не знает, что Паппи уже неделю подогревает ожидание Элли весьма провокационными фотографиями и сообщениями, в которых столь искусно сексуализирует и романтизирует насилие от рук Уильямс, что повышенное на Аддералле либидо буквально сносит ей голову эротическими фантазиями. Возможно поэтому Уильямс так часто стала появляться на пороге квартиры своей дилерши и стягивать длинными пальцами тонкое белье с худых ног. Да, она отчётливо понимает, что с Сашей не получает того, в чём на самом деле нуждается. А после инцидента с пощёчиной и вовсе боится отпустить этот самоконтроль хоть на секунду. Зато в совершенстве оттачивает своё умение определять, какой процент грубости допустим с Сашей. По ощущениям, жалкие 20% из 100%. И, разумеется, когда на её телефон приходит короткое сообщение с адресом от Паппи, она сразу же едет туда, предвкушая предстоящую встречу. Элли заходит в большое стеклянное здание, несколько раз сверив адрес из сообщения с реальностью. Она ждала, что Паппи позовет её в отель или сразу на стадион, где пройдет её концерт. Однако, приезжает она на звукозаписывающую студию. Поднимается на указанный этаж и робко заглядывает за дверь, где разместилось минимум человек 10. — Здарова, — ухмыляется ей бородатый мужчина, сидящий за пультом звукорежиссёра, похожего на космический корабль из-за огромного количества кнопок и рычажков. Элли уже хочется извиниться, сказать, что ошиблась дверью и скрыться, когда она вдруг видит, как из другой комнаты, находящейся за огромным звукоизоляционным стеклом, к ней выбегает Паппи и сразу же набрасывается с поцелуем прямо на глазах собравшихся наблюдателей. На ней узкая полоска черного топа и короткая широкая юбка, ладонь Уильямс непроизвольно ложится на оголённый кусочек талии, касается длинных черных волос, которые щекочут её кожу. Паппи пахнет как горький шоколад, поданный на десерт, украшенный миндальной крошкой и сопровождающийся бокалом элитного красного вина. — Моя садистка, как же я скучала, — улыбается она, привстав на носки, чтобы дотянуться до губ Элли. — Правда? — Ухмыляется Уильямс, мельком поглядывая на людей в комнате, которые, смотрят на них, словно зрители в кинозале. Их присутствие как-то моментально лишает трезвое сознание Элли той решимости, которой она была наполнена ещё пару часов назад. Она явно рассчитывала на то, что они останутся наедине, а не окажутся с первых же секунд в окружении каких-то незнакомцев. Паппи игриво улыбается ей в ответ, проигнорировав заданный вопрос, и разворачивается лицом к остальным присутствующим со словами: — Познакомься с моей музыкальной семьёй. Она называет кучу разных имён одно за другим, Элли не запоминает ни одного из них, просто кивает и улыбается, топчась у входа совершенно неловко, втянув голову в плечи, словно пытается сократить свой рост вдвое и быть менее заметной для всех этих изучающих взглядов. Она поднимает ладонь вверх, приветствуя других, и совершенно забывает представиться им в ответ, да и Паппи не задумывается о том, чтобы объяснить друзьям, кто эта девушка. Либо отвлекается, либо намеренно упускает эту деталь. — Выпьешь? — Тихо спрашивает Паппи, поглаживая напряжённые плечи Уильямс и протягивая ей широкий стакан с виски и кубиком льда. — Да, спасибо. Элли делает глоток горькой жидкости, и девушка тут же тянет её за руку к пульту звукорежиссёра и широким изогнутым мониторам, на которых отображается программа для сведения песни и уже записанные звуковые дорожки. — Лейбл просит выпустить новую песню, поэтому мы сюда все припёрлись, — объясняет Паппи, наклонившись к компьютеру и кликая мышкой. — Всё говорят, что песня неплохая, а мне кажется, что это поверхностное дерьмо. Так что поделись честным мнением, — просит она, включая трек на колонках. Элли со всей серьёзностью относится к её просьбе, прислушивается к песне, к тексту, аранжировке, кивает головой в такт. Стоит на месте, старается всячески игнорировать посторонних, которые про её существование уже давно забыли, вернувшись к своим разговорам, но ей покоя не даёт нахождение здесь, да ещё и в самом эпицентре внимания. Концентрация на песне отвлекает, только вот заканчивается трек довольно быстро, и Паппи тут же вопросительно заглядывает в зелёные глаза в ожидании свежего взгляда со стороны. — Очень круто, — улыбается Элли. Паппи смотрит на неё так строго, словно сейчас отчитает при всех за неподобающее поведение. — А теперь поконкретнее и без лести. — Ну… — Она прочищает горло, чтобы вернуть себе резко пропавший голос. — Вокал отличный, — кивает Уильямс, делая глоток алкоголя, — инструментальная партия тоже шикарная. — Но? — А… Кто писал текст? — Осторожно спрашивает Элли. — Да хрен его знает, — пожимает плечами Паппи. — Купили у какого-то сонграйтера. Тебе тоже текст показался тупым? — Немного… поверхностным для такой песни, — уточняет Уильямс. — Ну вот, видишь, я не одна так считаю, — говорит Паппи звукорежиссёру, сложив руки на груди. — Я не хочу выпускать это. — Солнце, при всём уважении, мы не найдем хорошего сонграйтера за такой короткий срок, — качает мужчина головой. — Нам дали неделю. Даже если мы перепишем текст, смена аранжировки и новая запись с нуля сожрёт много времени, а у тебя, позволь напомнить, тур сейчас. — Значит песни не будет, — цокает Паппи. — Погоди, — Элли кладет руку ей на плечо, — есть распечатанный текст? Звукорежиссёр молча протягивает ей лист с распечатанный песней, по которому Уильямс пробегается глазами. — Его можно попробовать исправить, — кивает она. — И сохранить ритм, чтобы не менять инструментал. Авторские права выкуплены, так? — Разумеется, но кто будет страдать этой ахинеей? — С искренним недопониманием спрашивает Паппи. — Дай мне ручку и пусти минусовку на фон, — машет ей головой Элли, протягивая стакан с виски. — Ты серьёзно будешь править текст? — Выгибает девушка бровь, глядя на то, как Уильямс, что-то бормочит себе под нос, уткнувшись в листок, садится на диван и лишь более требовательно повторяет «Мне нужен минус». Звукорежиссёр послушно нажимает на «Плей», и вся комната наполняется музыкой, в такт которой Элли притоптывает ногой, переписывая некоторые строчки. Паппи, впрочем как и многие из остальных присутствующих, о существовании которых Уильямс моментально забывает, погрузившись полностью в песню и слова, с интересом наблюдает за ней, осторожно присаживается рядом, чтобы не потревожить навестившую её музу и с любопытством заглядывает через плечо. Примерно через 20 минут и десяток перечёркнутых строк Элли возвращает исписанный лист Паппи.

Color me virginal

Color me all the perversions of

Someone who could cut you off, surgical

God, please be merciful

Нареки меня девственницей,

Нареки меня распутнейшей из распутных,

Кем-то, кто мог бы приструнить тебя,

Боже, будь милосерден.

Паппи пропевает кусочек вслух и удивлённо вскидывает брови довольная результатом. — О, так и правда звучит намного круче, — кивает кто-то из толпы её друзей. — А ты что, писатель? — Уточняет у Элли какая-то девушка со светлыми волосами, сидящая на другом конце дивана. — Ну… начинающий артист, — тихо бормочет Элли, перекидывая между пальцами ручку. — Просто написание песен — это вроде как моя сильная сторона. — Одна из, — игриво улыбается Паппи, как бы невзначай проведя рукой по своей шее с полупрозрачными желтыми метками. Понимают во всей комнате безмолвный намёк только эти двое. — Элли участвует здесь в музыкальном конкурсе, — поясняет она друзьям. — А вообще мы познакомились на том ЛГБТ-фестивале в Нью-Йорке. — Ааа, девушка с фото, — присвистывает парень с голубыми волосами. — Любительница твоей попки, понятно, — кивает одна из девушек. — Кажется, это теперь будет моё пожизненное прозвище, — усмехается Элли, глядя на Паппи. Та в ответ лишь самодовольно улыбается. — И что, ты прям вот так, с лёту можешь написать песню? — Спрашивает Элли всё та же неугомонная блондинка. — Ну… Наверное. Смотря, что за тема. — А слабо прямо сейчас написать что-нибудь? С нуля. На заданную тему? Пока Паппи записывает вокал с новым текстом. — И о чем же мне писать? — Выгибает Элли бровь. Всё это выглядит так, словно её испытывают на вшивость и проверяют, насколько она была честна сейчас в своих словах. — Обо мне, — обольстительно улыбается Паппи. — О тебе? — Да. Напиши песню про меня. Про то, какой ты меня видишь, напиши о том, как ты… — она наклоняется к её уху и томно шепчет: — хочешь меня. И, если справишься за то время, пока мы пишем вокал, сразу же запишем и тебя, — улыбается она. — Студия все равно арендована на целые сутки. Элли колеблется. Уверенность в собственных словах и способностях по крупицам рассыпается по комнате прямо под ноги всех собравшихся, но Уильямс теперь из принципа все усилия приложит для того, чтобы доказать этим напыщенным раскрашенным людям, что она и правда может написать песню за час. — Ну, что, спасовала? — Улыбается светловолосая девчонка. Элли смотрит на неё с прищуром и неосознанно поджимает губы так, словно боится, что из них вырвется крепкое словцо. К счастью, Паппи вовремя отвлекает её своим шёпотом над самым ухом: — Каждому писателю нужна муза, так? — Она проводит рукой по ноге Уильямс, задевая голые колени, выпирающие из дырок джинсов, и Элли чувствует, как покрывается мурашками. — Может отойдём на минутку? Она встаёт медленно, изящно, так, словно танцует для неё самый дорогой приват. Манит к себе пальчиком и Элли тут же поднимается следом, словно загипнотизированная плетётся за девушкой, наблюдая за тем, как длинные черные волосы крупными волнами касаются её тонкой спины. Паппи заводит её в комнату, где стоят различные музыкальные инструменты, и садится на небольшое кресло без спинки около синтезатора. Смотрит на Элли снизу вверх, и в красном цвете неоновой вывески «On Air», служащей единственным источником света, её глаза кажутся чёрными, бездонными, почти дьявольскими. — Хочу, чтобы эта скучная часть поскорее закончилась, и мы перешли к десерту, — шепчет Паппи, своевольно направляя пальцы Элли, которые так и не выпустила, вдоль своей шеи. — Я бы тоже не отказалась, — сипит в ответ Уильямс с мягкой улыбкой. Паппи смотрит на неё выжидающе, медленно опускает взгляд на её ладонь, застывшую в районе ключиц, точно там, где она сама её оставила. Она вдруг расправляет плечи, откидывает волосы за спину и, разведя ноги в стороны, наклоняет голову вбок, рассматривая Элли, словно редкий экспонат музея. — Знаешь, после того, что было в Нью-Йорке и в наших переписках, я ждала, что ты меня с порога разорвешь. А ты меня даже ещё ни разу не поцеловала первой, — разочаровано качает она головой. — Куда же делась вся твоя решительность, Элли? Этот вопрос почему-то резко доставляет дискомфорт. Уильямс чувствует себя загнанной в угол, прижатой к стене, будто ей в лицо направили яркую белую лампу и потребовали выложить все свои секреты немедленно, за 10 секунд. И, как правило, все мысли из головы выветриваются моментально, когда от тебя требуют быстрого ответа. — Я… Не думала, что мы встретимся при таких обстоятельствах, — слишком уж очевидно оправдывается она, положив ладонь на щеку напротив в извиняющемся жесте. — О чем же тогда, интересно, ты думала? Расскажи, — издевательски давит на неё Паппи, медленно проводя ступней вдоль ноги Элли. В ответе она, очевидно, и не нуждается, либо она таким образом филигранно доказывает Уильямс, что ни о чем она не думала. Ни тогда, ни сейчас. — Кажется, ты забыла, как быть собой, — шепчет она, оставляя сухие поцелуи на ладони Элли, а потом и вовсе обхватывает губами большой палец её руки и, не прерывая зрительного контакта, медленно проводит по нему горячим языком. А Элли и сама не понимает, почему замерла как истукан, когда девушка перед ней всем видом показывает, что хочет того же, в чем Уильямс нуждалась всё это время. Неужели, она так привыкла сдерживаться с Сашей, что теперь ей сложно переступить этот барьер? Она просто продолжает стоять и пялиться на то, как влажные губы обхватывают её большой палец правой руки. Поистине горячая картина, не каждый порно ролик таким похвастается. И часть Элли хочет прямо сейчас схватить девушку напротив за шею, вовлечь в поцелуй, сжать руками её мягкую кожу, впиться в неё пальцами и зубами, оставить новые метки. Точно так, как она представляла в своей голове. Но вторая часть, которая сейчас почему-то преобладает, вынуждает её просто застыть на месте без движения, утопая в собственных сомнениях и неуверенности. Наверное, не стоило устраивать Аддералловый детокс? — У тебя кто-то появился? — Неожиданно спрашивает Паппи, убирая от себя руку Элли, которую ещё пару секунд назад с наслаждением ласкала. Уильямс словно из транса выходит, когда её вырывают из раздумий этим вопросом. Она пару раз моргает и поспешно отмахивается: — Да, но это ничего не значит. — Уверена? — Это больше… Сделка. Взаимовыгодное сотрудничество. — А я то думала, что из нас двоих шлюшка я, — в голос смеётся Паппи. — В чем тогда дело? Твоя новая принцесса требует особого ухода, и из-за неё ты разучилась трахаться? Или… — она округляет глаза в наигранно ужасе и прикрывает рукой рот, — …неужели, она подчинила тебя? — Что? Боже, нет, — машет головой Элли. — Кажется, первый вариант был прямо в точку. — Вот как. Что ж, — разочарованно вздыхает Паппи, медленно поднимаясь на ноги, — видимо, придётся напомнить тебе, какая ты на самом деле. Она тянет вверх тонкую ткань своего короткого топа и теперь остаётся в одной юбке. Элли даже не успевает в удивлении вскинуть брови, когда её тянут за руку, вынуждая опуститься на кресло, где ещё пару минут назад сидела сама Паппи. Но вот она уже оказывается верхом на Уильямс, перекинув волосы через плечо, чтобы открыть доступ к своей шее. — Расскажи мне, — шепчет Паппи почти в самые губы, — что же такого любит твоя принцесса? — Она наклоняется к её уху, прикусывает мочку, проводит языком по шее Элли, обдавая кожу своим горячим дыханием. — Всё, что не можешь попробовать с ней, можешь показать на мне. Элли чувствует, как внизу живота нарастает пульсация, как мурашки пробегают по спине, вызывая дрожь в теле. Сознание постепенно отключается, дыхание становится учащенным, запах виски от губ напротив опьяняет сильнее, чем та порция, что она сама выпила. И то сопротивление, что она ощущала ранее, наконец-то отступает, позволяя ей обхватить ладонью маленькую упругую грудь, получив в ответ одобрительную полуулыбку. — Принцесса любит, когда я делаю так, — хрипло шепчет Элли и проводит языком вокруг тёмных ареол груди, глядя на лицо девушки. Паппи блаженно прикрывает глаза и наслаждается томным медленным касанием. — Но я хочу вот так. Вместо мягкого касания языком — лёгкий укус мягкой плоти. Вместо объятий теплых ладоней — перекрытое рукой дыхание. Вместо медленного поцелуя — требовательный, грубый, сопровождающийся почти животным рыком. Паппи издает стон, когда чувствует, как вторая рука Элли пробирается под юбку и с силой хватает её за бедро, она выгибается в спине, когда сухие губы исследуют её тело, целуют места, украшенные уже едва заметными синяками. — Наконец-то я узнаю свою садистку, — улыбается Паппи, двигая бёдрами, напрашиваясь на большее. — Приятно отпустить контроль, да? — Приятно, — улыбается Уильямс, скользнув рукой к тонкой полосочке белья, ожидаемо влажной. Она с наслаждением смотрит на то, как Паппи закусывает нижнюю губу, чувствуя это прикосновение, как шумно выдыхает и двигает бёдрами ей навстречу. — Ты хочешь, чтобы я взяла тебя прямо здесь? — А тебя что-то смущает? — Улыбается Паппи. — Любительница публичных выступлений, — шепчет Элли, кусая пухлые губы напротив. — Я напишу об этом в песне. Она перехватывает Паппи сильнее, встаёт на ноги, удерживая её руками. Прижимает голую спину к стене, целует жадно, прерываясь лишь на рваные вдохи. И, когда ноги девушки касаются пола, она в ожидании выгибает спину, желая поскорее почувствовать касания длинных пальцев там, где возбуждение уже достигает своего пика, но получает лишь самодовольную улыбку. — Ты же не думаешь, что я действительно сделаю то, что ты хочешь, вот так просто? — Спрашивает Элли каким-то совершенно чужим голосом. Теперь она точно знает — что бы она не сделала, Паппи это одобрит. И это дарит чувство опьяняющий власти, ощущение бесконечного контроля — над девушкой напротив, над её телом, над ситуацией. — Ты надо мной неплохо поиздевалась за все эти дни. Моя очередь. Она немного отстраняется, уперевшись руками в стену по обе стороны от головы Паппи, смотрит на неё с хитрым прищуром, улыбается, облизывает губы, наблюдая за тем, как на лице напротив сменяется целый спектр эмоций от разочарования до игривой усмешки. — Хочешь поиграть? — Почти пропевает Паппи, кончиками пальцев касаясь рук Уильямс, прорисовывая выпирающие вены. — Хорошо, Элли, я дам тебе нагулять аппетит. И в моменте эта фраза не говорит Уильямс ровным счётом ничего, а вот спустя всего каких-то 20 минут она прекрасно понимает, о каком аппетите говорила Паппи. Напряжение внизу живота итак уже даёт о себе знать, и это распаляет желание касаться и владеть, которое сидит внутри накопленным за недели сгустком. Кажется, Элли не до конца понимала, что устроив эту пытку для Паппи, она испытывает и саму себя. Когда она устраивается за большим столом рядом с креслом звукорежиссёра, открывает блокнот, пытаясь сложить в голове хоть какие-то строчки, но взгляд её то и дело цепляется за Паппи, которая не упускает возможности стрельнуть в неё жадными глазами, подойти к компьютеру и намеренно наклонится так, чтобы Уильямс рассмотрела все изгибы её тела. А Элли и не думала отказываться. Она пялится нагло, смотрит в упор, и присутствие посторонних в комнате её уже совершенно не волнует. Спустя пару записанных дублей Паппи возвращается к ним, чтобы прослушать кусочки и провести работу над ошибками. Так она сама говорит, но для всех очевидно, что это лишь очередной повод поиздеваться над Уильямс. На этот раз, пока они слушают новый вариант трека, она садится прямо на колени Элли, игнорируя то, что она в этот момент пишет уже второй куплет, намеренно медленно высыпает на стол небольшую порцию кокаина из маленького бутылька и наклоняется к дорожке, привстав так, что фактически виляет попкой перед лицом Уильямс. Элли на эту картину смотрит с ухмылкой. Ей приятно, что Паппи так старается для неё. И на данном этапе, когда за ними уже толком никто из присутствующих не наблюдает, и даже звукорежиссёр утыкается в монитор, нацепив наушники, она позволяет себе не только посмотреть, но и потрогать — скользит пальцами под ткань черной юбки, проводит по тонким кружевам белья, чувствует её жар. И Паппи от неожиданности вздрагивает и замирает, наслаждаясь этим. Однако, это сладкое касание заканчивается слишком быстро. — Я просто хочу трахать тебя всю ночь напролет как порнозвезда, — с улыбкой читает Паппи строчку из песни Элли, когда снюхивает вторую дорожку и снова устраивается на её коленях. — Что бы ты не написала дальше, мне уже нравится, — с томной улыбкой шепчет она, откладывая блокнот. — А я хотела вычеркнуть эту строчку, — хмыкает Уильямс. — Не вздумай. Элли нравится обнимать её тело, нравится, когда она так вальяжно сидит на её коленях, позволяет касаться себя повсюду, пока делает очередную дорожку кокаина. И нравится то, как она с улыбкой протягивает ей свою тонкую кисть, на которой мелкими кристаллами переливается белоснежный порошок. Наркотик кажется ещё более мощным, когда он принимается вот так — в состоянии обостренного возбуждения, когда все эмоции и ощущения итак уже на пределе, когда связь с реальностью ничтожно мала. — Закончи свою песню быстрее, я хочу почувствовать тебя внутри, — шепчет Паппи ей на ухо так томно, что Элли хочется взвыть в потолок. Стоит отдать должное кокаину — он даёт быстрый, пусть и недолгий эффект. Сейчас, когда она пробует его, будучи в более трезвом состоянии, чем в Нью-Йорке, она во всех красках ощущает его воздействие. Эйфория поглощает её за жалкие секунды, словно по щелчку пальцев, пространство вокруг расширяется, сердце начинает биться быстрее. Кажется, что Элли сейчас даже циркуляцию крови по собственным венам может прочувствовать. Тот самый обратный Аддераллу эффект. Она и не предполагала, как сильно ей не хватало этого чувства беззаботности и неконтролируемого счастья. Концентрация и кокаин — это слова, которые не могут стоять вместе в одном предложении. Зато похоть с этим белым порошком переплетена вплотную. И от того каждая написанная на бумаге строчка становится всё более откровенной и прямолинейной. И песня дописывается удивительно быстро, когда все мысли крутятся только вокруг желания остаться наедине с Паппи и раздеть её догола. — Готово, — торжественно сообщает Элли, когда дописывает последнее слово куплета. — Серьёзно? Ты в 40 минут уложилась, — присвистывает звукорежиссёр. — Запишем? — Воодушевлённо улыбается Паппи, поглаживая ногтями шею Уильямс. — Я не отпущу тебя отсюда без демки. — Подашь мне гитару, детка? — Всё, что ты попросишь. Около 15 минут у Элли уходит на то, что подобрать на гитаре нужный мотив, звучащий всё это время в её голове. А ещё через 7 она уже находится по ту сторону от звуконепроницаемого стекла и напевает в микрофон:

Baby likes it messy, yeah, she loves to cause a scene

Touchin' me in public like she wants the world to see

Малышке нравится, когда всё сложно. Да, она обожает устраивать сцены.

Она прикасается ко мне на людях, словно хочет, чтобы весь мир увидел.

— Ну да, эта песня точно про Паппи, — ухмыляется синеволосый парень, делая глоток алкоголя, пока слушает записанное демо под ритм-гитару. — Позволишь мне навертеть тебе биток на эту демку? — Он ставит перед Элли широкий стакан с виски на стол и смотрит так, словно эти 2 минуты песни сделали их лучшими друзьями. — Кай пишет шикарные аранжировки, — будто бы уговаривает её Паппи. — Правда, не совсем рокерские. — Ну, раз уж это эксперимент, давай, — пожимает Уильямс плечами. — Завтра уже отдам вам итоговый результат, — подмигивает парень. Вся компания друзей Паппи остаётся довольна написанным Элли текстом. Они отвешивают ей комплименты, кто-то даже просит контактные данные с возможностью в дальнейшем поработать вместе, но Уильямс их почти не слушает и мысленно отсчитывает секунды, когда они с Паппи наконец уже покинут эту студию. Однако, девушка уходить не спешит. Напротив, она вежливо провожает своих друзей, с улыбкой с ними прощается и закрывает дверь на замок изнутри, ссылаясь на то, что хочет помочь Элли добавить пару фишек в новую песню. Разумеется, все понимают, что это ложь. — А, если получится что-нибудь стоящее, выступишь завтра у меня на разогреве? — Паппи встаёт за спиной Элли, пока та смакует на языке дорогой янтарный алкоголь, и кладёт подбородок ей на плечо, заглядывая в зелёные глаза. — На разогреве? Завтра? С сырой песней, которую я накидала под коксом за полчаса и даже не знаю, как она звучит в итоге? — Выгибает Уильямс бровь, обхватывая маленькую смуглую ладонь своей. — Нет. Паппи, не выпуская руки, обходит кругом и садится прямо на стол перед ней, изящно выгнув спину. — Ты не умеешь себя продавать, — качает головой девушка. — А должна? — Однажды тебе придётся смириться с тем, что каждый артист — это товар. Такой же как продукты на полках в магазине. И, если ты не продаешься, тебя снимают с производства. Таковы рыночные отношения. — Как-то бездушно, — хмыкает Элли, проводя ладонью вдоль загорелых голых ног. — А, если я не хочу быть товаром? — Тогда ты не станешь звездой, — просто, словно самую очевидную на свете вещь, заключает девушка, игриво накручивая свой темный локон на палец. Элли поджимает губы и тянется к пачке сигарет, предварительно осмотрев помещение на предмет датчиков дыма, после чего вопросительно смотрит на Паппи. В ответ на молчаливо заданный вопрос она получает такое же молчаливое согласие кивком головы. — Думаешь, — спрашивает Уильямс, затягиваясь никотином и откидываясь более вальяжно на спинку кресла, — я бы правда смогла стать настоящим артистом? Паппи улыбается, забирает из пальцев напротив тонкую сигарету, осторожно делая затяжку, тут же закашливается и кривит лицо, пробормотав еле внятно «Какая гадость». Элли забирает свой источник никотина обратно с ухмылкой и демонстративно вдыхает ментол, глядя в глаза напротив. Паппи в ответ изучает её, склонив голову набок, словно прислушивается к какой-то молчаливой истории, а затем ставит голую ногу на её колено и с интересом наблюдает за тем, как длинные пальцы гладят её кожу. — Ты ещё недостаточно сломана, — шепчет она, убирая со своего лица длинные темные волосы. — Но, я думаю, однажды ты сможешь добиться больших успехов. В тебе есть потенциал. И талант. — Талант ломаться? — С улыбкой уточняет Элли, выпуская из губ струю дыма и поднимаясь ладонью вдоль тоненькой щиколотки вверх к оголённому бедру. — Ломаются абсолютно все, без этого мы просто фигурки на игровом поле, — голос Паппи звучит в тишине комнаты, словно таинственная мелодия — и гнетущая, и притягательная одновременно. — Ты поймёшь, что готова к большому шоу-бизнесу, когда начнёшь ломать других и не сожалеть об этом. Вот это и будет маркером того, что ты сломалась окончательно. — Значит все звёзды мрази? — Вопросительно выгибает Элли бровь. — Зависит от того, какой звездой ты хочешь быть. Паппи опускает глаза на своё бедро и замирает в ожидании, когда ладонь с ярко выделяющимися венами скользнёт под ткань её юбки и уделит внимание пульсирующей от длительного возбуждения точке. Однако, Элли не спешит выполнять немую просьбу требовательных глаз напротив. Она, наоборот, излишне протяжно докуривает свою сигарету и с ухмылкой наблюдает за тем, как поднимается и опускается грудная клетка Паппи, как на её щеках проступает лёгкий румянец от нарастающего возбуждения. — Много кто из звёзд проводил с тобой незабываемые ночи? — Может парочка, — улыбается Паппи, наконец-то чувствуя, что литосферные плиты внутреннего каменного стержня Уильямс дали движение. — Тогда я хочу стать одной из них, — подмигивает Элли и, поднявшись на ноги, наклоняется к шее Паппи, глядя на неё сверху вниз. — Знаешь, пока я писала песню, вспоминала Нью-Йорк. — Интригующее начало. — Да, — хмыкает Элли, проводя кончиками пальцев по теплой коже медового цвета. — Я вспомнила твою игру. Когда мне нельзя было тебя касаться. — Хочешь повторить? — Ага, — кивает Уильямс, склонив голову и окидывая лицо перед собой взглядом, наполненным явной похотью. — Вот только правила теперь будут за мной. Ты же хотела, чтобы я стала собой? — Уточняет Элли, отступив на шаг назад и направляясь к дивану с широким стаканом виски в руке. — Вот она я, все барьеры сняты. — Отлично, — с придыханием шепчет Паппи, оставаясь всё на том же месте в ожидании каких-либо инструкций. — И что ты хочешь, чтобы я сделала? — Для начала, — Элли делает глоток виски и опускается на диван, уперевшись локтями в свои колени, — разденься. Её низкий голос звучит в непривычно приказном тоне, на лице играет хитрая ухмылка, зелёные глаза сверкают в тускло освещённом свете комнаты, словно два огня. И Паппи эта просьба нравится просто до чёртиков, потому что она беспрекословно с довольной улыбкой спрыгивает со стола и стягивает узкий короткий топ, поправляя длинные темные волосы. Теперь, когда они находятся в помещении, где света намного больше, чем в каморке с инструментами, Элли с наслаждением рассматривает небольшую аккуратную грудь, голодными глазами скользит по тёмным ареолам и набухшим соскам и одобрительно кивает. Тонкие загорелые руки медленно тянутся к молнии на юбке, и она тут же падает на пол, оставив на подтянутом теле лишь тонкую полоску черных полупрозрачных кружев. Паппи переступает через предмет одежды на полу и медленно, по-кошачьи идёт в направлении Элли, изящно виляя бёдрами. Уильямс облизывается, глядя на тело перед собой снизу вверх, делает ещё один глоток алкоголя и откидывается на большие подушки. — Мне нравится, когда ты так смотришь, — шепчет Паппи с улыбкой. — Словно сейчас уничтожишь. — Это тоже, — говорит Элли, указывая одними глазами на последний предмет одежды, всячески показывая, что отвлечь её внимание не получится. Паппи одними пальчиками цепляет тонкую ткань и, выписывая бёдрами восьмёрку, стягивает бикини со своих стройных ног. Элли с улыбкой закусывает нижнюю губу, позволяя себе в деталях рассмотреть всё, что видит перед собой. Скользит глазами по выпирающим тазобедренным косточкам, по плоскому животу, гладким половым губам, поднимается вверх по ярко выраженному разлету рёбер, небольшой груди, линии ключиц, доходит до тонкой шеи. — Прикидываешь, где сегодня оставишь свою печать собственника? — С улыбкой спрашивает Паппи, явно наслаждаясь таким изучающим взглядом. — Можно и так сказать, — кивает Элли и приглашающе хлопает ладонью по колену. Паппи садится на неё верхом, делая каждое движение выверено плавным, манит всем своим видом, завлекает и пробуждает желание коснуться её и взять желаемое сразу, резко, грубо, упиваясь этим телом. Но сегодня Элли настроена отыграться за все те сдержанные с Сашей желания. Почему так выходит, что Паппи расплачивается перед Уильямс за недостатки других девушек — загадка. Но, главное, что их обеих устраивает такой расклад вещей. Смуглая грудь опасно близка к губам Элли, и Паппи нарочно делает вид, что пытается поудобнее устроиться на её ногах, чтобы помаячить перед её лицом своими достоинствами. Однако, Уильямс грубо прерывает эту фривольность, обхватив тонкую шею левой рукой и рыкнув короткое: — Сядь. Девушка моментально замирает, и Элли замечает, как у неё расширяются глаза от резко перекрытого кислорода и довольно болезненных ощущений. Её смятение от неожиданности длится ровно секунду — после наступает стадия наслаждения, которая считывается в животном взгляде полуприкрытых карих глаз и вырвавшемся из губ полустоне. Паппи послушно замирает и прекращает двигаться, заслужив милость со стороны Уильямс. — Умница, — шепчет Элли, моментально ослабив свою хватку. Последний глоток виски, и в её рту остаётся кубик льда, обхватив губами который, она наклоняется к тому самому месту, где только что сделала Паппи больно. Девушка вздрагивает и шумно выдыхает, когда холод касается её кожи. Элли словно рисует одной ей понятный узор, оставляя мокрые дорожки на теле перед собой, как следы красок на холсте. Паппи не успевает заметить, как кубик льда оказывается зажат между длинных пальцев и уже направляется вдоль её бёдра, попутно тая и стекая каплями на черные джинсы Элли, но вот она уже чувствует чужие губы на своих. Требовательный поцелуй Уильямс — холодный, со вкусом виски и ментола, с запахом её горьковатого парфюма и табака. Пальцы её левой руки путаются в темных волосах, прижимают девушку к себе ближе, не позволяя вырваться из этих цепких рук или даже шелохнуться. Но Паппи, кажется, и не стала бы пытаться — она смиренно замирает и лишь вздрагивает, ахнув в губы Уильямс, когда чувствует холод на внутренней стороне бедра, опасно близко к месту, где скопился жар. И одна мысль того, к чему может привести это столкновение температур в купе с обостренной чувствительностью заставляет каждую клеточку и мышцу в теле напрячься. Элли вдруг отстраняется, с интересом заглядывая в карие опьянённые глаза, явно отключённые от этой реальности, довольно ухмыляется и облизывает свои губы так жадно, словно сутки не пила воду. — Правила игры, — сиплым голосом напоминает она, возвращая девушку в сознание. — Тебе. Нельзя. Отводить. Взгляд. — Выделяет Элли каждое слово. — Пока ты смотришь мне в глаза, я делаю то, что тебе нравится. — Мне чертовски нравится эта версия Элли Уильямс, — довольно улыбается в ответ Паппи. — Всё ещё хочешь почувствовать меня внутри? — Да, — со стоном просит девушка. Кубик льда с глухим шумом падает на пол, и следом Паппи чувствует, как в неё входят два длинных холодных пальца. Вот оно — то самое контрастное чувство, которое заставляет её вздрогнуть и выгнуться в спине с шипящим «Блядь». Только вот глаза непроизвольно закатываются, и голова поднимается к потолку, от чего ожидаемый и такой желанный второй толчок не следует за этим острым ощущением. — Глаза, — строго напоминает Элли, замерев без движения. — А ты быстро учишься играм, да? — Самодовольно улыбается Паппи, возвращая к ней свой взгляд. Уильямс с опьяняющим наслаждением любуется тем, как на лице напротив сменяются эмоции в зависимости от того, как глубоко и резко она входит, подгибает ли пальцы, насколько быстрый темп набирает. Паппи то и дело прикрывает глаза от удовольствия, теряя связь с миром, за что расплачивается отсутствием ласки внизу. — Сложнее, чем казалось, да? — Язвит Элли, с силой сжимая второй рукой мягкую кожу на бедре. — Мы только начали, не обольщайся, — с улыбкой подмигивает ей Паппи и начинает самостоятельно двигать бёдрами, закрыв глаза и закусив от удовольствия губу. Насколько бы не был притягателен вид Паппи, которая сама себе доставляет удовольствие, пользуясь Элли так, как ей вздумается, Уильямс не может позволить ей нарушать правила, которые она сама же и придумала. И она решает усложнить задачу, пойти с козырей — снова перехватывает рукой смуглую горячую шею, на это раз надавливая постепенно, разглядывая то, как её пальцы впиваются в кожу. Наверняка, она оставит новые следы. Но в этот раз она сделает всё умышленно. Она этого хочет, она в этом нуждается. Печать собственника. Хорошая фраза, надо запомнить. Паппи резко распахивает глаза и пару секунд пытается выискать зрачки Уильямс, потеряв фокусировку зрения. Она впивается обеими ладонями в её сильную руку, однако, не спешит вырываться, наоборот, подаётся чуть вперёд, вынуждая Элли давить сильнее, пока на её губах не начинает играть полубезумная улыбка, а сама она в бессилии не замирает. — Тебе правда нравится это? — Искренне интересуется Элли, слегка ослабив хватку на горле, когда понимает, что не встречает сопротивления или каких-либо своевольностей от девушки. — О, да, — кивает Паппи, расплываясь в пьяной улыбке. — Это… Почти как кетамин. Ты отключаешь меня от реальности, Элли. — Ты сравнила меня с наркотой? — Усмехается Уильямс, делая очередной глубокий толчок, от которого Паппи выгибается в её руках с протяжным стоном. — Круче. Тебя можно мешать с другой наркотой. А кетамин нет, — смеётся девушка, впиваясь поцелуем в губы напротив. Она целует, умоляя, прося о большей ласке, о более ритмичных движениях, извивается в руках Уильямс, насаживаясь на её пальцы, улыбается, когда чужая ладонь оставляет жгучий шлепок на её коже в знак наказания за такую вольность. — Хочу ещё, — хрипит Паппи. Когда их глаза снова встречаются друг с другом, левая ладонь снова ожерельем обвивает тонкую шею, а правая рука внизу начинает двигаться, набирая темп. Уильямс упивается своей властью и вседозволенностью, глядя на то, как с лица Паппи понемногу стирается самоуверенная улыбка, уступая место умоляющим глазам и хриплым просящим стонам. Паппи настолько влажная, что комната моментально наполняется хлюпающими звуками, которые сводят Элли с ума, лишая самообладания. — Черт возьми, — сквозь зубы рычит Уильямс. — Какая же ты мокрая. В глазах напротив разум и вовсе отключён полностью. Паппи смотрит на Элли из-под полуприкрытых век, периодически закрывает глаза полностью, хриплые стоны срываются на громкие и протяжные, когда Уильямс ускоряется и подгибает пальцы внутри неё. Её ладонь задевает самую чувствительную точку, вынуждая Паппи балансировать на грани оргазма. Элли чувствует и видит это, и желание довести девушку до разрядки берёт верх над правилами игры, которые она уже сама не в силах соблюдать, растворяясь с каждым стоном и хлюпающим влажным толчком в происходящем. Оргазм накрывает Паппи резко. Сильно. Она впивается ногтями в кожу руки Элли, которая всё ещё удерживает её за шею. Её тело бьёт дрожью, и Уильямс даёт ей возможность прийти в себя, не спешит убирать свои пальцы и покидать горячую влажную точку. Но Паппи, кажется, и вовсе не хочет её выпускать, опустив руку и прижав широкую ладонь к себе ещё сильнее, а следом Элли чувствует мышечные сокращения посторгазмической волны, находясь внутри неё. — Охуеть, — шепчет Элли. — Какая же ты… — Нимфоманка? — С улыбкой уточняет Паппи, когда обретает силы и способности говорить. — Я хотела сказать «сексуальная», но это слово тоже подойдёт. Паппи обессиленно откидывается на подушки дивана не без помощи рук Уильямс, с довольным лицом жалуется на то, что не чувствует ног, и её всю трясёт и минут 5 пытается выровнять дыхание. — Эй, Элли, — игриво шепчет Паппи ей на ухо, когда окончательно приходит в себя. — Кажется, ты не только садистка, но ещё и доминант. Что будешь делать с этим? — Отыгрываться на твоём теле, пока не закончатся живые места, — отшучивается Уильямс. Только вот это совершенно не шутка.