Forbidden Desire | Ashes

Всё, что слышит Элли — это звон в ушах, даже биение её бешено колотящегося сердца сейчас заглушено полностью. Руки трясутся и теперь уже точно не из-за ломки. От страха. Сара всё знает. — Элли, прошу тебя, скажи что-нибудь, — тихо шепчет она, и голос её звучит, словно за сотни километров от Уильямс. Как она могла узнать? Всё из-за той таблетки Викодина? Сара не поверила ей. Конечно, было бы глупо думать, что она спустит всё на тормоза. Наверное, не так уж сложно сложить в уме слагаемые: Элли стала скрытной, почти не бывает дома, не спит, не ест, и бесконечные перепады настроения невозможно проигнорировать. Она могла найти таблетки, которые Уильямс распихала по всей комнате? Что делать сейчас? Как себя вести? Как отмахнуться от этого прямого обвинения, которое стёрло всё здравомыслие из головы, оставив лишь панику за собой? — С чего ты это взяла? — хмурится Элли. Это первое, что она может выпалить. Не лучший ответ, но молчание уже явно затянулось. — Элли, я не слепая, — строго говорит Сара, вздернув подбородок. — Я до последнего пыталась оправдывать тебя, ссылалась на то, что это просто сложный период. Ты стала совершенно другой, и я была уверена, что дело в расставании с этой Диной, в давлении на конкурсе, много стресса и переживаний, ты в чужом городе. И я понимаю, что тебе нелегко, но… Разве это стоит того, чтобы… подсесть на такие вещества? — Брось, — отмахивается Уильямс в ответ, избегая зрительного контакта с Сарой. — Пара косячков для расслабления. Ни на что я не подсела. — Ты правда думаешь, что я поверю в это после того, как ты соврала мне о том, что не принимала Викодин? Погуглить симптомы не так уж сложно, Элли. Как и сопоставить их с тем, как ты наотрез отказываешься от больницы. — Я просто не люблю врачей. — Правда? Тогда докажи мне, что я не права. Поехали в больницу прямо сейчас? — С вызовом требует Сара. — Судя по твоему внешнему виду, тебе как раз требуется медицинская помощь. — Я в полном порядке, перестань. Пара ударов в челюсть, подумаешь, — хмыкает Элли, стараясь шевелиться естественно и не подавать виду, что вообще-то еле стоит на ногах от боли в теле. — Знаешь, я надеялась, что ты со мной честна, — тихо подмечает Миллер, складывая руки на груди. — Мне так хотелось стать для тебя кем-то помимо дочери бывшего начальника, что я, как самая настоящая идиотка, закрывала глаза на такие явные сигналы. Принимала за чистую монету всё, что ты говорила, жалела тебя и думала, сколько же всего тебе пришлось пережить за такой короткий промежуток времени. А теперь… мне кажется, что всё это было какой-то фальшью. Все твои слезы, вся твоя боль, словно это… — она качает головой так, будто пытается выбросить из неё плохие мысли. — Твоя история хотя бы правдива? Или никакой Дины и не существовало никогда? — Ты издеваешься? — Элли вскидывает голову так резко, что у неё темнеет в глазах на пару секунд. — Ты думаешь, я разыгрывала тут спектакль и сочинила всю историю про Дину? — То есть ты из-за неё начала употреблять? — В лоб спрашивает она, заглядывая в зелёные глаза, которые наконец не опущены в пол. — Или ты с самого начала баловалась всем этим? — Я пару раз попробовала экстази в клубе. Все так делают. — Пару раз? — Выгибает Сара бровь. Элли, замерев на месте, наблюдает за тем, как Миллер подходит к кухонному ящику, достает маленький пакетик и прямо на стол высыпает горсть разных таблеток — белых и синих. — Это только то, что я нашла у тебя в комнате по разным углам. И я даже боюсь представить, где и сколько заначек ты сделала ещё. — Она переводит взгляд на Элли, сжавшуюся у входной двери в квартиру, смотрит в ожидании, что та хоть как-то оправдается, но в ответ получает лишь тишину. — Сейчас тоже скажешь, что это всё не твоё? Что я не так поняла или надумала? — Не скажу, — тихо сипит Уильямс, чувствуя, как горлу подкатывает ком, который становится чертовски сложно проглотить. Если так, если все карты вскрыты, и её поймали с поличным, какой смысл пытаться соскочить с электрического стула? — Элли, зачем тебе это? Ты же… — Сара хватается за голову, ероша свои короткие белые волосы, и продолжает хаотично мотать головой. — У тебя же вся жизнь впереди! Тебе всего 21. Зачем ты гробишь себя вот так? — Думаешь, я не пыталась иначе? — Спрашивает она, теперь уже не скрывая своего громкого учащенного дыхания. — Это единственное, что помогло мне… Не сойти с ума. — Элли, ты могла сказать мне, что тебе требуется помощь. Я же старалась всячески тебе показать, что я рядом, — срывающимся голосом говорит Миллер, и по её щекам начинают скатываться слезы. — Ты рассказала мне всё, и мне казалось, что тебе начало становится лучше, но… В какой момент всё пошло не так? Когда вот это, — машет она рукой на стол, — стало для тебя нормой? — Сара, пожалуйста, — крепко зажмурившись, шепчет Уильямс, будто надеется, что это плохой сон, и сейчас она проснётся в мире, где Сара Миллер не считает её слабой, сломленной и наркозависимой. — Что «пожалуйста», Элли?! — Срывается она на крик. — Я впустила тебя в свой дом, в свою семью, открыла тебе своё сердце! Этим ты мне отплатила? Притащила в мою квартиру запрещённые вещества? Сколько раз за все эти дни со мной говорила не ты, а эти таблетки? Я уже даже не знаю, где ты настоящая, а где просто тело, накачанное дурью! Ты даже сейчас приняла что-то, я вижу это! Сара смотрит на неё разъярёнными глазами, вытирает ладонями мокрые щеки, а после кивает в сторону Элли, превратившуюся в статую, и ядовито требует: — Покажи мне вены. — Чего? — Покажи мне свои вены на руках, Элли, — сквозь зубы шипит она, сокращая между ними расстояние в несколько шагов, и хватает Уильямс за руки, выискивая следы уколов. — Куда ты делаешь инъекции? — Что? Сара, прекрати, я ничего не колю! — Жалобно скулит Элли, но всё же позволяет осмотреть свои руки без сопротивления. Правда вот слёзы сдержать уже не получается. — Я не верю тебе! Посмотри на свои глаза! — Сара хватается ладонями за лицо напротив и вынуждено резко тянет себя, чтобы рассмотреть зрачки под более ярким освещением. Всё тело моментально сводит от сильнейшей вспышки боли, и Элли, не сдержавшись, вскрикивает от неожиданности, отталкивая от себя Сару и хватаясь за левый бок. Миллер пятится на пару шагов назад и в исступлении замирает, глядя на то, как тело перед ней сжимается от напряжения. — Я ничего не колю, правда, — всхлипывает Уильямс, всем телом вжимаясь в стену, которая служит для неё опорой. — Я клянусь. Её дыхание сбито, слезы душат, боль по всему телу распространяется, словно инфекция, постепенно пожирая каждую кость и клетку. Сара с опаской делает полушаг вперед, оглядывая скрючившуюся у стены девушку, и более спокойным тоном спрашивает: — Что там? Что под футболкой? — Просто ушиб, — хрипит Элли. — Покажи. Умоляющий взгляд зелёных глаз игнорируется также успешно, как и всё вышесказанное Уильямс. — Элли, бога ради, не добивай меня ещё больше! Покажи, что там! Она, сдавшись, опускает голову, пальцами убирает слезы из уголков глаз и приподнимает край огромной футболки, свисающей до середины бедра. Ей даже глаза поднимать не нужно, она по всхлипу и тихому «Господи» представляет ужас на лице Сары. Элли чувствует себя голой, грязной, словно испорченный товар, который так настойчиво пытались выдать за высококачественный продукт, а она не оправдала ожиданий. Никогда, ни разу в своей жизни Элли Уильямс не оправдывала ничьих ожиданий, включая свои собственные. — Прости, — тихо хрипит она, в перерывах между тем, как её лицо кривится от глухих рыданий. Лучше бы она не просыпалась этим утром, лучше бы Саша не спасала её от передозировки, лучше бы она так и осталась лежать в той подворотне. Она бы стольких людей избавила от себя и своих проблем. Почему так сложно не быть чьей-то обузой? — Прости меня, Сара. — Элли, зачем? — Сквозь слезы спрашивает Миллер, пытаясь на этот раз аккуратно приподнять пальцами лицо напротив, чтобы заглянуть в красные заплаканные глаза. — Зачем ты делаешь с собой всё это? — Я ненавижу себя, — хрипит Элли, окончательно срываясь на эмоции. — Я… Я бы хотела быть другим человеком, Сара, правда… Но я не могу. Сколько бы не пыталась. Я всё разрушаю. Всё хорошее, что у меня появляется, оно… — Она закрывает лицо руками, в попытках спрятаться от взгляда глаз, которые пытаются раскопать в потёмках её душу. — Я всё порчу. Я всегда всё порчу. — Элли, это неправда, — отнекивается Миллер, мягко касаясь худого плеча. — Всё ведь ещё можно исправить, слышишь? Давай найдем какую-нибудь клинику? Может начнёшь ходить на анонимные собрания? Это лечится, нужно просто… — Я не наркоманка, Сара, — дёрнувшись, отвечает Уильямс и тут же шипит от боли. — Я и сама могу бросить. Не нужна мне больница. Миллер снова отступает, оглядывая Элли с ног до головы. Насколько же, наверное, сейчас жалок один вид Уильямс и вообще вся эта ситуация, раз в серо-зелёных потускневших глазах читается такое осуждение. — Так брось, — говорит Сара, скрещивая руки на груди. — Брось и не вздумай больше принимать это дерьмо, слышишь? — А что, если я не хочу? Что, если это всё, что мне осталось? — Грустно усмехается Элли. — Либо это, либо могила, — совершенно спокойно говорит она так, словно это самый повседневный разговор. — Элли, что ты такое говоришь? — Почти вскрикивает Сара. — Даже думать о подобном не смей! Это всего лишь одна девчонка. У тебя будут ещё тысячи таких Дин! Она не стоит того, чтобы ты убивала себя вот таким способом! — Сара, да пойми ты наконец, что у меня ничего не осталось! — Кричит навзрыд Уильямс, делая рваные вдохи и суетясь по жалкому квадратному метру коридора. — Она ушла и ничего мне не оставила! Я от всего отказалась, чтобы быть с ней, а теперь… Я сама не знаю, какая я! Кто я вообще? Музыкант неудачник, не умеющий даже пользоваться возможностями, которые идут к нему сами? — Элли горько усмехается и делает глубокий рваный вдох. — У тебя есть какая-то цель, когда ты открываешь глаза по утрам? Ты думаешь, о том, как бы наполнить свой день хоть каким-то ничтожным смыслом, чтобы прожить его? Я вот да, — кивает она. — Потому что иначе меня совсем ничего здесь не держит, потому что иначе вся эта боль, всё то безумие, что сидит в моей голове — это бесполезная пытка, от которой никто не выигрывает. С чего бы мне хотеть бросить таблетки, подумай? Я не могу спать, есть, заниматься повседневными делами. Черт, да я даже на сцену в Нью-Йорке выйти не смогла без колес, потому что в моей голове творится такое… — Элли делает паузу, испытующе смотрит в глаза напротив и улыбается сквозь слёзы, так горько и безумно, что и сама бы себя испугалась, увидев со стороны, — я вижу её, Сара, — шепчет она. — Я повсюду её вижу, я не могу прекратить о ней думать. Я не могу просто жить дальше с тем, что она мне оставила, потому что думаю лишь о том, что она должна была быть рядом со мной, это же… Это мир, который я хотела создать для нас, и я была готова на любые условия, но не к её полному отсутствию в своей жизни, — она вытирает пальцами мокрые дорожки с лица, совсем позабыв о синяке на скуле, и морщится, когда это прикосновение отдаёт болью. Поднимает глаза на Сару, у которой ни один мускул не дрогнул за всё время этой исповеди, и решает продолжить выплескивать этот поток эмоций, запертых внутри за тысячей замков. — Таблетки мне помогли заглушить всё это, эту боль, эти мысли, страх и панику, — уже гораздо спокойнее говорит Элли. — Я понимаю, что это неправильно, понимаю, что незаконно, но… Теперь я хотя бы знаю, чего хочу. Единственное, что имеет хоть какой-то смысл — это чертов конкурс, в котором мне точно ни за что не выиграть, но это последнее стабильное, что осталось в моей жизни, понимаешь? И я готова пойти на всё, чтобы уехать из этого сраного города и больше никогда сюда не возвращаться, потому что именно здесь я чувствую себя похороненной заживо, настолько низко я пала… Но, если это, — машет она рукой на стол с таблетками, — и правда поможет мне вырваться из этого ада, то нет, я ни за что не откажусь от такой возможности. Уильямс шумно выдыхает и теперь наступает её очередь выжидания хоть какой-то реакции со стороны Сары. Но она продолжает молчать и смотреть на Элли так, словно та сейчас приговорила себя к смерти собственноручно. — Если ты ждёшь от меня сочувствия или понимания того, почему ты решила прийти к этому, то их не будет, — бесцветным голосом говорит Миллер. — Мне плевать, что незаконно и неправильно. Я тоже была молодой и глупой, тоже порой проживала один день как последний, но Элли… — она заглядывает ей в глаза, и Уильямс чувствует, как всё её нутро выворачивает наизнанку от стыда. — Это убивает тебя. Возможно сейчас ты не понимаешь этого, но это так. Есть и другие способы поиска этого ежедневного смысла, я уверена. Они должны быть. — Например? — Семья, друзья, любимое занятие. У тебя ведь есть всё это. Тебе просто нужно развернуться в этом направлении, и, ты увидишь, что сможешь однажды вспомнить о той девочке без боли, сможешь отпустить и простить её. — Семья? — Усмехается Элли в ответ. — Сара, прости, но сколько бы ты не говорила мне про чудесную сестринскую связь, таким людям как я никогда не понять, что значит — иметь семью. То, что ты от меня просишь, мне незнакомо. И, если честно, — поджимает она губы в надежде, что это поможет не выпалить следующие слова, но уже поздно — Уильямс развязала себе рот, а значит совершенно не фильтрует сказанное, — сёстры? Ты даже не знаешь меня. Как и Джоэл. Не знаю, что у вас за мания на сирот-одиночек, но вам пора понять, что не все в этом мире горят желанием играть в дочки-матери. То, как лицо Сары искажается от боли после этих слов, Элли не забудет никогда. Сейчас она буквально вонзила нож в самое сердце и несколько раз провернула его, словно хотела поиздеваться, ранить сильнее, задеть за живое. Она до боли прикусывает свой язык и прикрывает глаза, только сейчас осознавая, как резко и грубо прозвучали эти слова. — Я не хотела сказать, что ты… — Нет, ты предельно ясно выразилась, Элли, — Сара выставляет вперёд ладонь, словно тем самым очерчивает границу между их мирами и впервые за всё время выстраивает самый настоящий оборонительный барьер против Уильямс. — Это, наверное, были твои самые искренние слова за этот вечер, — улыбается она, вытирая слезы, и отворачивается. Всё нутро будто бы разрывает на две части: одна из них хочет рвануть к этой заплаканной девушке, обнять её, игнорируя боль во всём теле, и бесконечно долго просить прощения, проклиная себя за неумение держать язык за зубами или хотя бы аккуратнее формулировать свои мысли. А вот вторая… Она будто бы ликует, что дистанция между этими двумя стремительно увеличивается в настоящем времени. Всё как с Челси — достойные люди не должны идти на дно вслед за этой разбитой и сдавшейся девочкой. Сара явно достойна лучшего — кого-то более благодарного, кого-то более осознанного, кого-то, кто не будет терзаться в сомнениях, стоит ли говорить «Прости», а прокричит это вслух и тысячи раз. И это точно не Элли Уильямс. — Вот, что я тебе скажу, — после нескольких глухих всхлипываний говорит Сара, снова поворачиваясь к ней лицом. — Пусть ты считаешь, что я тебе никто, ладно, — пожимает она плечами, — но просто имей ввиду, я не потерплю в своём доме этой дряни, — Сара машет в сторону таблеток на столе, и следом указывает пальцем на Уильямс. — И, если ты решишь прийти сюда, наглотавшись этого, поверь мне, Элли, — качает она головой, — я сделаю всё, чтобы обломать твой кайф. Пусть ты будешь ненавидеть меня, кричи, вопи, хоть посудой швыряйся. Даже, если ты будешь выбивать двери этой квартиры в попытках сбежать за новой дозой, я буду рядом и буду делать всё, чтобы это состояние наркотического трипа для тебя стало адом. Это ясно? — Сара ненавистно заглядывает в зелёные напуганные глаза и более ровным тоном добавляет: — Я не стану спокойно наблюдать за тем, как ты разрушаешь себя. Элли, которую будто бы пригвоздили к прихожей, просто стоит на месте и молча наблюдает за тем, как Миллер подходит к столу, сгребает в ладонь все таблетки с поверхности и нарочито показательно заходит в ванную, швыряя их в унитаз и нажимая кнопку смыва несколько раз. И самое паршивое, что вынуждена признать в этот момент Уильямс — часть её просто до жути хочет сорваться с места и остановить эту тонкую руку, которая без капли сожаления топит сотни долларов и не испытанного кайфа в канализации. Возможно её останавливает та жалкая часть трезвого и адекватного рассудка, который всё ещё напоминает Элли о её человечности, о наличии сердца, чувств и призрачном желании остаться собой хоть на какую-то малую долю; возможно это дикая боль, которая сковывает каждое движение, держит в напряжении и напоминает о том, каковы последствия такого бездумного образа жизни; а возможно — и это самое низкое — тот факт, что в кармане её джинсов лежит целый пакетик Окси, о котором Сара не знает, а значит не сможет и отобрать. Часть Элли хочет по-детски скрестить пальцы за спиной, чтобы Миллер не вздумала обшарить её карманы, чтобы удостовериться в этом. — Отдай мне свой телефон, — строго требует Сара, протягивая руку. Элли вроде бы и хочет возмутиться, но на это уже просто не остаётся сил. Да и её положение сейчас настолько невыгодно для препирательств, что просто беспрекословно выполнять чужие указания — самое правильное решение. К тому же Сара — это не Саша. Навряд ли она станет читать её переписки, переступая запретную черту личных границ, да и среди интимных сообщений Паппи Миллер явно не найдет того, что её сможет задеть и дать повод для скандала (в отличие от Саши). Наверняка, этот жест нужен лишь для того, чтобы Уильямс не сбежала посреди ночи к каким-нибудь дилерам. Поэтому она покорно ныряет в задний карман джинсов и кладет черный смартфон в протянутую ладонь. Сара, не глядя, забирает телефон и просто уходит. Так, словно в коридоре никто не стоит, так, словно она не плачет из-за чьей-то грубости и глупости, так, словно её не волнует, что девочка перед ней уже несколько месяцев умирает изнутри, и она даже не может ничем ей помочь. — В твоей комнате всё вверх дном, — тихо говорит она, когда её рука уже касается ручки двери в её спальню. Она не поворачивается в сторону Элли, не пытается удостовериться, что та её слышит и вообще стоит на том же месте, а не пытается вантузом вернуть у унитаза своё химическое сокровище. Она будто бы разговаривает с дверью, не шевелясь, не дыша, не испытывая эмоций. Хотя даже эгоистичная и бесчувственная Уильямс уверена, что именно от последнего Миллер сейчас разрывает изнутри. — Убирать это тебе. И как, не знаю. Можешь вызвать клининг. Если есть деньги на дурь, то и на это найдутся. Дверь за ней захлопывается так громко, что Элли всем телом ощущает вибрацию этого удара.

***

Тёплое летнее солнце заливает светом маленькую спальню, скользит по сонному лицу, вынуждая лениво открыть глаза и поморщиться от яркого слепящего света. В комнате открыто окно, и первое, что видит Элли — это то, как лёгкий ветерок играет с белой полупрозрачной тюлью, кружит её в ненавязчивом танце над паркетом. Элли медленно потягивается в кровати, ощущая рядом тепло и тяжесть ещё одного тела, поворачивает голову, и её губы затрагивает улыбка. Она осторожно, чтобы не потревожить ещё спящую девушку, поворачивается набок, подкладывает левую руку под щеку и позволяет себе пристально вглядеться в черты расслабленного лица напротив. Темные брови, короткие черные волосы, разбросанные по подушке, густые ресницы, подрагивающие от мимолётных движений глаз под закрытыми веками. Кэт будто бы чувствует, что за ней наблюдают, и тоже медленно распахивает глаза. — Доброе утро, Веснушка, — шепчет она. Элли смущённо улыбается и отводит взгляд, повыше натягивая одеяло, чтобы спрятать под ним своё тело, хотя оно итак закрыто футболкой. Это первый раз, когда она просыпается с кем-то в одной постели, и ей одинаково приятно и непривычно находиться здесь. — Привет, — отвечает она низким сонным голосом. Кэт лёгким касанием заправляет за ухо каштановую прядь волос, отливающую яркой рыжиной на летнем солнце, и её пальцы тут же спускаются ниже, приподнимая над поверхностью одеяла правую руку Элли, обмотанную пленкой, под которой расплылась чёрными пятнами краска свежесделанной татуировки. — И всё-таки мы провели отличную работу, — улыбается она. — Поскорее бы снять плёнку, — Элли крутит рукой, разглядывая рисунок со всех сторон, хотя сейчас разборчивы лишь его очертания, а самые красивые детали прячутся под черными сгустками краски. — 5 дней, — строго напоминает Кэт. — Я помню. Их глаза пересекаются, и Элли моментально робеет, снова расплываясь в улыбке, когда ловит на себе пристальный взгляд. Её сердце начинает биться слегка учащенно, когда она замечает, как Кэт медленно тянется к ней и мягко касается губами её виска. Девушку забавляет это смущение, это видно по её однобокой улыбке и игривому взгляду. — Мне нравится, что ты такая стесняшка. Элли отворачивается лицом в подушку, заглушая свой смех и тихое мычание, которым как бы выражает недовольство, направленное в свой же адрес. Ей хочется быть более смелой, хочется первой касаться, целовать без сомнений и лишних вопросов в голове, но барьер, выстроенный за годы отчуждения просто не даёт ей это сделать. Элли невольно вспоминает прошлую ночь, когда Кэт предложила ей поехать к ней сразу после сеанса тату. — Можешь отплатить натурой, — подмигнув, сказала она. Конечно, Элли это сочла за шутку. Да и приглашение было скорее вынужденным, потому что желание закончить татуировку в разы превысило допустимые часы для возвращения в общежитие, где никто не отменял комендантский час. И вот она стоит на пороге чужой квартиры, замирает в коридоре, неловко переминаясь с ноги на ногу, аккуратно спускает с плеч рюкзак и ставит его на пол в углу прихожей. Долго разувается, мельком оглядывая обстановку нового для себя пространства, пока Кэт выжидающе ждёт с улыбкой. Первые 20 минут Элли себя чувствует до ужаса неуютно, не знает, куда себя деть, в какой угол маленькой квартирки приткнуться, и мысленно тысячу раз благодарит хозяйку квартиры, которая решает взять в свои руки организацию их досуга на этот поздний вечер — наливает горячий чай со вкусом вишни, ставит на небольшой столик у кровати миску с конфетами, предлагает посмотреть какой-нибудь фильм, а Элли просто согласно кивает. Она обхватывает горячую кружку обеими руками, поджав ноги, устраивается на кровати, уперевшись спиной в её изголовье, и каждые 10 секунд переводит взгляд с экрана на Кэт, изучая её одними глазами и смущенно улыбается, когда её застают врасплох за этим занятием. На экране творится какая-то бойня, вспышки света и громкие звуки наполняют пространство, но Элли вообще не концентрируется на происходящем там, копаясь в своей голове. Задаёт сама себе сотни вопросов: почему так сложно просто взять и сделать то, что так хочется? почему страх внутри заставляет так цепенеть? Кэт ведь уже целовала её, почему она не может также взять и сделать первый шаг? она ведь не позвала бы её сюда, если бы не хотела этого, верно? Так может нужно просто… Она поворачивает голову в сторону Кэт и вместо устремленных карих глаз в экран видит прикрытые веки и умиротворённое лицо. Элли тут же нащупывает на кровати пульт и выключает телевизор, чтобы шумный фильм не разбудил девушку. Она забавно съёжилась, подогнув под себя худенькие колени в коротких домашних шортах, и навряд ли эта поза является действительно удобной для сна, но Элли не посмеет её коснуться и разбудить. Она аккуратно встаёт с кровати и, поразмыслив пару минут, всё же стягивает с плеч рубашку и аккуратно снимает джинсы, делая каждое движение тихим и неспешным, даже шороха почти не раздаётся. Остаётся в одном белье и широкой футболке, и аккуратно отодвигает одеяло, накрывая им Кэт и себя. Засыпая, разглядывает очертания её лица в полумраке комнаты и мысленно обещает себе, что завтра она не будет сомневаться и ждать инициативы с другой стороны, она позволит себе быть смелой и сделает то, о чем так мечтает вот уже несколько дней подряд. И вот сейчас карие глаза, пусть и немного сонные, смотрят на неё из-под опущенных ресниц, немного смазанная стрелка от несмытого перед сном макияжа растекается у правого века, и Элли позволяет себе дотронуться до него кончиком пальцев, вытирая размытое пятнышко едва ощутимым касанием, от которого Кэт забавно морщится, но тут же прикрывает глаза от наслаждения. В этот раз Элли запрещает себе думать и задаваться вопросами, её ладонь ложится на щеку, поглаживая кожу медового цвета, а губы мягко накрывают сухие напротив. Поцелуй медленный, робкий, даже в нем прослеживается скованность движений и стеснение Элли. Но тот факт, что Кэт с желанием отвечает на движения её губ, взрывает в её груди сотни маленьких фейерверков. — Прости, — шепчет низкий голос, и зелёные глаза снова робко опускаются вниз, не выдерживая взгляда карих. — Я давно хотела это сделать. — Элли, — Кэт приподнимает её лицо пальцами за подбородок, возвращая зрительный контакт, — никогда не извиняйся за свои желания. Если ты чего-то хочешь, просто бери это. И, кстати, — она опускает глаза на её руку, соскользнувшую на поверхность белого одеяла, и переплетает их пальцы, снова устремив взгляд в искрящиеся зелёные, — ты можешь целовать меня, когда захочешь и как захочешь. Элли лежит в кровати без движения, сверлит глазами открытое окно в своей комнате, у которого точно также развивается шторы ветром как в то летнее солнечное утро, их первое совместное утро с Кэт. Только вот ветер совсем не теплый, и за окном нет солнца — лишь густые тяжёлые тучи, предвещающие дождь, — как и рядом с ней никого нет, как и в её сердце нет тех трепетных чувств, что она когда-то впервые испытала и буквально светилась изнутри, влюбившись так сильно. Если бы та скромная зажатая девочка, которая млела от касаний теплых ладоней, которая боялась смотреть в глаза, обнимать и целовать без разрешения, увидела, какой стала спустя почти 3 года… Она бы, наверняка, пришла в ужас. Теперь она точно не робеет, не спрашивает разрешения на поцелуи, не отводит взгляд, наоборот, стойко выдерживает зрительный контакт с каждым. Почти. Выдержать осуждающий и отстранённый взгляд Сары вчера было сложно, а сегодня и вовсе будет непосильной задачей. Именно поэтому Элли и прячется в своей комнате за закрытой дверью как трусиха, хотя понимает, что должна выйти, должна извиниться, и пусть Сара не станет слушать, и пусть будет смотреть на неё злобно. Она не заслуживает плохого отношения к себе. Это Элли ей обязана всем. Сара ей вообще ничего не должна, и могла бы спокойно выставить эту эгоистичную задницу за дверь ещё вчера, но не стала. На часах 7:43. Значит Сара скоро закончит свои сборы на работу, сядет за барную стойку и будет попивать свою утреннюю порцию американо, наполняя всю кухню приятным ароматом кофейных зёрен. И Элли буквально вздрагивает, тихо мыча от боли, когда слышит за дверью приглушённые шаги и шум посуды. Она медленно встаёт с кровати, опираясь о прикроватный тумбу, пыхтит и стонет, придерживая левый бок правой рукой уже по инерции — просто болит так, что ей кажется, будто без дополнительной поддержки ветви её костей буквально крошкой посыпятся, оставшись лишь мелким напылением на её лёгких. Как только Сара уйдет на работу, первое, что она сделает — примет таблетку Оксикодона, который поможет хоть на какое-то время унять эту дикую боль. Потому что иначе она сойдёт с ума. Элли замирает посреди комнаты, одной рукой подтягивания черные узкие джинсы, которые так и не смогла снять на ночь — весь запас сил и действие принятой у Саши половинки обезбола ушли у неё на уборку комнаты. Сара не соврала, сказав, что в ней всё вверх дном. Когда Элли зашла туда, увидела сброшенные в кучу с полок книги, разбросанную повсюду собственную одежду, стащенный в сторону матрас, оба чехла от гитар были открытыми, а сами инструменты одиноко лежали на кровати, поблескивая в тусклом дневном свете из окна. Будь это действительно комната Уильямс, если бы подобное сотворили в её пространстве, она бы пришла в бешенство, и одному богу известно, как далеко зашла бы её ярость в такой момент. Но это дом Сары, её квартира, её комната, в которой Элли просто гость, не более. К тому же за ту боль, которую она причинила Миллер своими словами и поступками, раскуроченная комната — меньшая плата. Но это не мешает Элли злиться, на протяжении всего вечера испытывать сильнейшее желание только увеличить этот погром, швыряя в стену какие-нибудь бьющиеся предметы. Но ей удаётся сдержаться. А полученные травмы и вовсе позволяют лишь медленно, бесконечно шипя проклятое «Да блядь», убирать по местам вещи одной рукой. Она не стремится навести порядок, но пытается хотя бы освободить от вещей проход у кровати. Первым делом, конечно же, убирает на законное место гитары, и они скудно бренчат в её руках, будто бы жалуются, что непозволительно долгое время провели вне своего укрытия, и даже ничьи руки их не касались, поглаживая натянутые струны. Она возвращает на места вещи Миллер, даже находит в себе силы поправить постельное белье и вернуть матрас в нужное положение. Одна мысль о том, как Сара тонкими проворными руками устраивала этот дебош в поисках таблеток, словно собака-ищейка, ещё больше нагоняет дискомфорта и напряжения. Хотя ей казалось, что больше некуда. Но сейчас, когда она стоит у двери, не решаясь схватиться за ручку, потому что волнение и самый настоящий страх клокочат в груди, она понимает, что ошиблась. Может быть намного хуже. Глубокий вдох. Раз, два, три. Дверь открывается медленно, плавно, впуская тепло гостиной в холодную серую комнату Элли, где, наверное, давно пора было бы закрыть окно, поскольку погода не совсем подходящая для проветривания. Она делает несколько робких шагов в направлении просторного зала и медленно поворачивает голову к барной кухонной стойке. Сара сидит там и действительно попивает американо. Только вот вместо ожидаемой узкой юбки, в которую заправлена красивая блузка, и вместо уложенных аккуратным ровным срезом волос, на ней красуется домашний просторный костюм из лёгкой хлопковой ткани черного цвета, на лице ни капли макияжа, волосы хаотично разбросаны по голове без какого-либо либо намека на укладку. Сара явно не собирается сегодня куда-либо уходить. И тот факт, что она сидит в очках перед раскрытым ноутбуком и хмуро смотрит в экран, только подтверждает это. Видимо, она взяла работу на дом. Она не поворачивается в сторону Элли, хотя явно видит её периферийным зрением. И тогда Уильямс, тяжело вздохнув, осмеливается произнести хриплое «Доброе утро». — Доброе, — коротко и бесцветно отвечают ей. И всё. Ни взгляда, ни поворота головы, ничего. Видеть её такой непривычно. Остро, больно, словно воздух вокруг Миллер обрастает иглами, и все они вонзаются под кожу вот этим молчанием и холодным выражением лица. На контрасте с Сарой, которая всегда казалась солнцем, теплым, приятным, совершенно не обжигающим, эта мерзлота бьёт ещё сильнее. И холод её комнаты, который Элли по собственному желанию устроила, будто бы наказывая себя, кажется ей горячей ванной в сравнении с тем, что она чувствует сейчас внутри. Но она заслуживает это. Вчерашние слова Элли не просто задели Сару за живое. Они будто вырвали всё изнутри с корнем. — Сара, я… — все слова застревают в горле. Она никогда не умела извиняться. Признавать вслух вину всегда было самым сложным для неё. Ещё с детства она привыкла к тому, что слово «прости» зачастую ничего ни для кого не значит. Как одно слово может перечеркнуть ту боль и обиду, что нанесли человеческой душе? Это же глупо. В этом нет смысла, раскаяние не означает, что тяжесть в груди вдруг уменьшится. Но для других людей это важно, для многих это что-то значит. И если Сара из их числа, и это поможет растопить между ними лёд… — Мне так жаль насчёт вчерашнего, — потупив взгляд, сипит Элли, перебирая пальцами подол своей длинной футболки, которая висит на ней бесформенным куском ткани. — Пожалуйста, если сможешь… — Ты куда-то собралась? Элли поднимает голову, и их глаза пересекаются на ничтожную секунду, по истечении которой Миллер тут же возвращает всё своё внимание к экрану монитора. Видимо, мимолётно скользнув по силуэту, застывшему у дверного проёма, Сара обратила внимание, что на Уильямс далеко не домашняя одежда, и дома она оставаться не планирует. А Элли и сама не знает, что ей вообще делать в этот день, как правильнее поступить — репетиции к финальному этапу конкурса возобновились ещё вчера, а значит один день она уже пропустила. Пропустить ещё один вроде как непозволительная роскошь и на пользу ей точно не пойдет, однако, её внешний побитый вид явно не оставит её без сотни вопросов, а многих и вовсе напугает. Да и физическое состояние, мягко говоря, не даст ей репетировать в полную силу. Хотя сейчас, когда она бьётся головой об толстый Миллеровский лёд, она бы точно предпочла уйти из дома и играть через боль под косые взгляды тех, на кого ей плевать, но никак не оставаться весь день под пристальным и осуждающим взором Сары. — Я пропустила репетицию вчера, — тихо объясняет Элли. — Нужно готовиться к финальному этапу. — У тебя тут две гитары. Этого не хватит для репетиции? — Выгибает бровь Сара, наконец закрывая крышку ноутбука и стягивая с переносицы очки. — Ты никуда не пойдешь, Элли, — строго парирует она и теперь уже неприкрыто оценивающим взглядом осматривает Уильямс. — Как твои НЕсломанные рёбра? Вопрос задан с сарказмом, и его холодный цинизм даёт звонкую пощечину по бледной щеке, покрытой веснушками. — Всё ещё сломаны, — бубнит в ответ Элли, осмеливаясь сделать пару шагов вперёд, потому что стоять на месте становится в разы сложнее, когда её прожигают эти серо-зелёные глаза. Сара шумно втягивает носом воздух, тянется рукой к кухонному ящику прямо с места и кидает на поверхность столешницы блистер с обезболивающим. Уильямс смотрит на него, прищурившись и тихо подмечает: — Сомневаюсь, что это поможет. — Ну, ты сама лишила себя возможности обратиться в больницу и принимать лекарства по рецепту врача и законным способом, — язвит Миллер. — Каждое решение имеет свои последствия. Да, за последние месяцы Элли этот урок усвоила на всю жизнь. — Твои любовницы разрывают телефон, — говорит Сара, оставляя рядом с таблетками потёртый черный смартфон. — Я не читала. Но отключила его, чтобы он заткнулся хоть ненадолго. Любовницы? Элли осторожно подходит к столу, с такой опаской, словно перед ней голодный зверь, готовый наброситься от любого резкого движения. — Что будет теперь? — Прямо спрашивает она, внимательно разглядывая спутанные белокурые локоны на макушке перед собой. — Ты пойдешь в свою комнату и будешь весь день лежать. Твоему телу нужен покой. И дверь в комнату ты закрывать не будешь. — Я под домашним арестом? — Что ты, кто я такая, чтобы заниматься подобным, — наигранно морщится Сара. — Хочешь уходить — иди. Хочешь принять — вперёд. Но имей ввиду, что у этого будут последствия. Элли снова виновато опускает голову, до боли закусывая нижнюю губу. Как же хочется провалиться сквозь землю, чтобы всё это прекратилось. — Сара, то, что я сказала вчера… — Ты была под кайфом, да, — кивает она в ответ. — Сделай одолжение, Элли, — тихо просит Миллер, склонив голову набок. — Проведи этот день в трезвости через силу и боль и хорошенько подумай о том, чего ты хочешь от этой жизни. Подумай о своем будущем, а не о прошлом хоть раз. Быть может тогда тебе станет чуточку понятнее, что ты творишь с собой сейчас. — Ты… — Уильямс шумно сглатывает поступающий к горлу ком и ощущает дрожь в руках. Напряжение в воздухе и непробиваемая стена давят на неё, будто бы стремятся раздавить под прессом, и это рушит выдержку, которая итак была заметно надломлена. — Ты сможешь меня простить? — Спрашивает быстро, сдавленным шёпотом, пока цепляется за эту крошечную мимолётную уверенность, и эти слова будто бы выталкивают ком слёз наружу, и они сиесекундно застилают ей уставшие глаза. Сара молча смотрит на неё, не шевелится, даже не моргает, и эмоции на её лице прочесть становится невозможно, потому что все они оказываются заперты где-то глубоко внутри. Она сверлит глазами Элли, которой сейчас не дашь 21. Перед ней будто маленькая напуганная четырнадцатилетняя девочка, она ёжится от стыда и необъятного чувства вины, хлюпает носом, грубо вытирая ребром ладони влагу с лица, и оно искажается от боли — густые брови ползут вверх, выгибаясь домиком так, что между ними собираются складки морщинок, губы подрагивают, когда она пытается сдержать свои эмоции, но всё же выпускает прерывистый выдох. Элли прямо сейчас, в эту секунду, испытывает тоже самое чувство, что парализовало её в день расставания с Диной — она теряет близкого человека, и ничего не может с этим поделать. Не может повернуть время вспять, не может вернуть назад свои резкие слова, которые — она только сейчас это понимает — не были до конца правдивыми. Да, она давно привыкла к одиночеству и к тому, что она никогда не сможет заполучить такую простую, доступную почти каждому человеку в этом мире вещь, как родство. Слово «семья» для неё всегда было просто словом, оно не несло за собой никакого значения. Ей незнакомы обеспокоенные звонки матери, незнакомо чувство, когда родитель хвалит тебя за первые успехи в каких-либо начинаниях, незнакомо осознание, что дома тебя кто-то ждёт и всегда готов встретить с любовью и лаской. От всего этого Элли отказалась ещё со времён детдома, когда, приходя в школу видела, как близкие других детей встречают их после занятий, приходят на каждый школьный праздник, громко аплодируют, увидев своё чадо на маленькой сцене, и снимают их на камеры, чтобы запечатлеть этот момент. Элли никто никогда не снимал. У неё не осталось ни одной фотографии из детства, помимо некоторых групповых кадров с редких выездов всех воспитанников приюта в какие-то музеи. И даже они остались в Портленде, в квартире Кэт, потому что Уильямс не ценит эти воспоминания, они для неё пустые. Вместо теплого семейного завтрака по утрам у неё была пресная каша в одиночестве за самым отдалённым столиком в столовой, вместо материнского поцелуя в щеку, у неё были грозные взгляды воспитателей, вместо шуточных споров с сестрой — бесчисленные синяки по всему телу от далеко не шуточных тумаков других сирот. Её воспитала улица и жестокость, дворовые мальчишки, которые могли молча забить, если чувствовали хоть малейшее проявление слабости, поэтому Элли с детства училась, стиснув зубы, терпеть, брыкаться и огрызаться, чтобы перестать быть той, кто получает нагоняй от других. Как ей, девочке, незнакомой с проявлением чьей-то любви, с ходу взять и принять тот факт, что кто-то считает её по-родственному близкой? Те слова Сары, сказанные ей в баре, напугали Уильямс. Потому что она знает, что не способна ответить теми же эмоциями — они ей просто незнакомы. Какого это вообще — иметь сестру? Поэтому её мозг, как и всё её нутро ответило таким привычным отрицанием. Сара просто выпила, вот и всё. Эти слова ничего не значат. Мы чужие друг другу. И теперь, когда их связь разрывается на глазах, когда дистанция между двумя душами становится неперешагиваемой пропастью, всё, о чем может думать Элли — этот человек мне важен, и я не хочу его терять. Но, кажется, уже поздно. Сара поджимает губы, и они превращаются в узенькую полоску на её лице. Заплаканные глаза Уильямс не позволяют ей рассмотреть и понять — она злится, обижается, сдерживает слёзы или что вообще она сейчас чувствует? Тишина между ними тянется бесконечно долго, но всё же наконец нарушается сказанным тихо: — Я не знаю, что тебе сказать, Элли.