Indelible Scars

«Изощрённый психопат, садист-новатор… так как же его остановить?»

— Уилл Грэм, 1-й сезон, 3-я серия, «Потаж» [11:28]

Здравый смысл настойчиво долбил в виски, напоминая о неосторожности: полиция вполне могла отследить его присутствие на месте преступления, обнаружить оставленные им улики. Удивительно, что он вообще сохранил толику рассудка, чтобы осознавать это. Но все эти соображения тонули в навязчивых мыслях о профессоре. Каждый мимолётный взгляд казался пронизанным невысказанным обвинением. Они старались соблюдать профессиональную дистанцию, тем более что профессор был назначен куратором Уилла, но тот чувствовал себя под его пристальным вниманием до смешного очевидным. В присутствии профессора Уилл ощущал себя как дворовой котяра, облитый водой из лейки против воли. Или, возможно, как истрёпанная детская игрушка, забытая в углу. Очки неумолимо сползали с переносицы, джинсы были предательски порваны на коленях и выцвели от бесчисленных стирок, волосы жили собственной непокорной жизнью, превратившись в хаотичный вихрь кудрей. И постоянная, почти непроизвольная сутулость, словно он боялся, что рёбра могут сломаться от одного неосторожного движения, вынуждала скрещивать руки на груди в защитной позе. Вероятно, именно этот контраст — между его собственной неряшливостью и безупречным видом профессора — и порождал чувство глубокой неполноценности. Как всегда, волосы мужчины были идеально уложены и зачёсаны назад при помощи геля или мусса, так что ни один волосок не смел выбиться из строя. Они не развевались на ветру, а двигались в унисон с каждым его движением. Пальто сидело так идеально, словно было второй кожей. Брюки ниспадали на отполированные до блеска ботинки. Он стоял прямо, словно пустил корни в землю, излучая уверенность и спокойствие. Профессор казался инородным телом среди суеты полицейских и хаоса места преступления, но никогда — человеком, которому здесь не место. Дело в уверенности, предположил Уилл, невольно пытаясь расправить плечи, подражая ему. К ним приблизился высокий мужчина. Уилл не сразу понял, кто это, пока тот не заговорил, и он не узнал его голос. Джек Кроуфорд. Глава отдела поведенческих наук в ФБР. Он излучал такую же уверенность, как и профессор, но без примеси надменности. От него веяло приземлённостью, доступностью. При виде Кроуфорда Уилл не ощутил привычного чувства ущербности. Это чувство было привязано исключительно к присутствию профессора. Уилл ощутил на себе пронзительный взгляд агента Кроуфорда, который, по общему признанию, выглядел весьма неряшливо. Оказалось, его сопровождали ещё один или два агента, бесцельно слоняющихся по комнате, но пока не представившихся. Профессор и агент Кроуфорд обменялись несколькими словами, после чего в воздухе повисла тишина, полная ожидания. Уилл, несмотря на свою скованность, понял намёк. — Если вы покажете мне тело, я смогу… проанализировать его, — тихо пробормотал он, осматривая комнату. Второе убийство. Тот же почерк. Тот же убийца. И каким-то непостижимым образом Уилл достаточно связно говорил по телефону с агентом Кроуфордом, чтобы тот решил пригласить его на место преступления. «Какая же это глупая ошибка», — с отчаянием подумал он. — Как именно работает… эта твоя способность? — поинтересовался Джек, когда они втроём направились к месту, где лежало тело. Уилл в спешке настраивался на зрелище, которое его ожидало. Он видел мёртвых животных: забитых свиней и коров, сбитых машинами оленей; разделывал рыбу, ощущая её предсмертную агонию в руках. Уилл не был брезгливым. Смерть, в различных её формах, была ему знакома, но он сомневался, что этот опыт подготовит его к изуродованному человеческому трупу. Единственным человеческим телом, которое он видел, было тело его матери, но воспоминания о том утре были затуманены временем. — Я… ставлю себя на место убийцы. Если смотреть со стороны, наверное, кажется, что я просто тупо пялюсь в одну точку, — с кривой усмешкой ответил Уилл. Он никогда не задумывался об этом раньше, поскольку использовал свою способность всего трижды. И никогда не было зрителей. — И это… помогает тебе реконструировать преступление? — Да. Я вижу себя убийцей в момент совершения убийства. — Откуда ты знаешь, что прав? Уилл пожал плечами. — Я был прав не раз. И, если у вас нет других зацепок, я не вижу причин, почему бы не попробовать. Должно быть, ситуация действительно безвыходная, если вы принимаете помощь от студента-криминалиста с повреждённой головой. Вы ведь глава отдела поведенческих наук в ФБР, почему бы вам не найти ответы самому, если мои вам не по душе? Агент Кроуфорд и профессор едва заметно усмехнулись. Уилл вдруг почувствовал облегчение от того, что его искреннюю сухость часто принимали за юмор. Что ж, пусть думают, что он шутит о некомпетентности большинства следователей. Пусть считают его забавным, если это поможет ему попасть в Куантико. Агент Кроуфорд повёл их во внутренний дворик в самом центре библиотеки — довольно живописное место с двухъярусным фонтаном, несколькими клумбами, которые обычно украшали яркие тюльпаны — но в это промозглое осеннее время они больше напоминали засохшие стебли — и четырьмя коваными скамейками, расставленными по углам. В самом центре симметричного узора, прямо перед фонтаном, как и предвидел Уилл, лежало тело. Осквернённое, как и первое. Труп лежал навзничь, руки скрещены на груди и связаны верёвкой, а нагота едва прикрыта набедренной повязкой, напоминающей библейскую. В нижней части живота зияла ровная хирургическая рана, ведущая в мрачную бездну. Внутренности жертвы были удалены, чисто и полностью. Уилл молча взирал на тело, в то время как агент Кроуфорд и профессор остановились в нескольких шагах позади. Выглядит… ненатурально, первая мысль, промелькнувшая в его голове. Словно реквизит из фильма ужасов, театральный грим. Мертвенно-бледная кожа, кровоточащая плоть вокруг раны и застывшие безжизненные глаза. Уиллу пришлось приложить усилия, чтобы осознать, что когда-то это был живой человек. Молодой мужчина, примерно возраста Уилла. Вероятно, студент университета. Тёмные волосы, едва пробивающаяся щетина, бледное лицо, ещё больше побледневшее от потери крови. Чем-то он напоминал Уилла… или, точнее, напоминал то, каким Уилл был когда-то. С усилием воли Уилл отстранился от реальности, агент Кроуфорд и профессор словно растворились в тумане, и мир вокруг померк, погружаясь во тьму. Когда он снова открыл глаза, мужчина перед ним был жив, корчился от ужаса, а в его расширенных зрачках, поглотивших весь цвет, зияла лишь белая пустота. Слабое, холодное освещение лишь подчёркивало неестественность происходящего. Уилл знал, что этот образ должен пугать, но он ощущал лишь безучастное оцепенение. Чувствовал ли это он… или убийца? Уилл уверенно шагнул к мужчине, с решительностью в каждом движении. Не дрогнув, он сделал надрез на его животе, рассекая мышцы с точностью хирурга, знающего своё дело. Он даже не задел кишечник. Он извлёк его наружу уверенными движениями, не давая мужчине сопротивляться и испортить композицию. Руки жертвы были связаны уже после того, как он умер и остыл от потери крови, а меловая земля под его телом окрасилась в зловещий грязно-коричневый оттенок. Уилл отступил на шаг, окидывая взглядом эту ужасную картину. Несмотря на всё, он нашёл её… прекрасной. Пышная зелень, алые и красно-коричневые тона. То, как тело жертвы идеально дополняло композицию, обрамлённое фонтаном и ухоженной растительностью. Храм, посвящённый красоте гротеска. Таков мой замысел. Уилл быстро заморгал несколько раз, пока фигуры двух мужчин рядом с ним не обрели чёткость. Он инстинктивно потянулся к профессору, словно тот мог придать ему устойчивости, убедить, что это всего лишь игра воображения. Едва не сорвалось бессмысленное: «Всё как в прошлый раз», — но он сдержался. — Убийца использует успокоительное, чтобы жертвы не сопротивлялись, — это первая связная мысль, которую он смог выдавить. Он продолжил осмотр. Ни отпечатков в порошкообразной грязи, ни следов борьбы. Слабое утешение. — Руки связали уже после смерти. Смотрите… нет ни синяков, ни следов от верёвки. Агент Кроуфорд издал тихий звук, выражающий внимание и неподдельный интерес. — Он… создаёт картины. Изображения. В качестве подношений, — произнёс Уилл. — Подношений? — Агент Кроуфорд шагнул ближе к телу. — Кому-то. Это… это подношения человеку. — Уилл старался не выдать, насколько легко ему далось это знание, и вместе с ним — весь его анализ. — Тогда зачем их прятать? Уилл задумчиво провёл языком по зубам. — Я не знаю. Если бы у меня был доступ к материалам по предыдущему убийству, я, возможно, увидел бы закономерность. — Обе жертвы были представлены как… святые мученики. Есть ли какая-то связь? Кровавые изображения заставили Уилла вспомнить Святого Эразма. Он пытался отыскать что-либо значимое в мучительно скучных воспоминаниях о воскресной школе или в исследованиях для курсовой работы. — Он обращал язычников… возможно, убийца пытается… обратить… объект своего внимания? Я не уверен, это довольно… специфический святой. Покровитель моряков и рожениц… ничего особо… примечательного, — он потёр щетину на подбородке, остро чувствуя необходимость сформулировать свои мысли более вразумительно. Уилл не мог отделаться от ощущения, что в этих убийствах скрыто нечто большее, некая сексуальная подоплёка. Возможно, это были отголоски профессиональной интуиции, обострённой недавними исследованиями. Свою роль играла и поза жертвы — мужественный юноша, лежащий ничком, почти обнажённый. Однако Уилл решил пока придержать это наблюдение. Он знал, что любые следы сексуального насилия будут тщательно зафиксированы, и только тогда его предположение приобретёт вес. Сейчас это казалось менее обоснованным, чем остальные детали. — Когда закрыли внутренний дворик в ночь убийства? — спросил Уилл, пока его вели обратно к остальным следователям. Он всё ещё мысленно прокручивал увиденное. — В десять вечера. Открыли в восемь утра. Никаких следов взлома, и через стены никак не пройти. Проникли через библиотеку. — Значит, у него есть связь с университетом, — усмехнулся Уилл. — Последнее убийство произошло в здании художественного факультета, верно? Должно быть, это кто-то с доступом в эти здания. — Или кто-то, кто украл ключ, — возразил Джек. — Мы пока не сужаем круг подозреваемых, пока у нас нет более веских оснований. Уилл почувствовал несправедливое обвинение. Но как иначе связать эти убийства с этим местом, если только они не были как-то связаны с университетом? — Что-нибудь известно о жертве? Молодая следовательница, представившаяся Беверли Кац, протянула Уиллу папки с материалами по обоим убийствам — и по нынешнему, и по тому, где тело было выставлено в образе Святого Андрея. Уилл жадно впился взглядом в страницы, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то связь между жертвами, что-то, помимо очевидной… своеобразной «подписи» убийцы. Впервые Уилл увидел фотографии с места преступления. Жертва безжизненно висела на кресте, запястья безвольно повисли в верёвках. И тут его осенило: верёвки не обагрены кровью! Он был прав насчёт успокоительного. Миорелаксант, чтобы сделать тело податливым, или нечто более сильное, погружающее жертву в беспамятство? Что этот безумец предпочёл на этот раз… Он проанализировал демографические данные убитых. Возраст практически идентичный. Один — студент, другой — продавец из близлежащего магазина. Внешнее сходство бросалось в глаза, но пока не складывалось в чёткий узор. Пока что. Уилл поморщился, представляя, как они будут вынуждены ждать новых жертв, чтобы вычленить хоть что-то существенное. — Его вскрывали? — спросил Уилл, всматриваясь в детальные снимки. Ровные розовые линии разрезов, безупречно чистые, без единой капли крови, и строгие тёмные швы, которые уходили вниз по груди и расходились под рёбрами. Кац кивнула. — И лёгкие удалили. Уилл лихорадочно пытался собрать всё воедино. Лёгкие и кишечник. Обездвиживание, кровопускание. Один — «первый призванный», первый обращённый, другой — уже уверовавший. Оба готовы умереть за свои убеждения. Оба превращены в мрачные шедевры, тщательно сокрытые от посторонних глаз. — Зачем убийце органы? В качестве… трофея? — неуверенно спросил Уилл, скрещивая руки на груди и отступая от разложенных на столе фотографий. — Разве это типично? Я бы скорее предположил… прядь волос. Фотографию. Лоскуток одежды. Что-то не столь… подверженное разложению. — Это… не совсем типично. Но в нашей работе вообще мало типичного. Нельзя всех убийц подогнать под единый шаблон. Некоторые… поедают части тел своих жертв, — пожала плечами Кац. — Как Дамер? — саркастично усмехнулся Уилл. — Какая-то извращённая, псевдо-романтическая идея о том, чтобы навечно заключить жертв в себе, верно? Но наш убийца, похоже, не настолько одержим. Мне кажется, он просто увидел парней на улице и решил, что они идеально подходят для его… эмм… замыслов. — Для одних убийство — самоцель, поедание жертвы — приятный бонус. Другие же убивают ради самой человеческой плоти, — сухо резюмировала Кац. — Наш, похоже, где-то посередине, — пробормотал Уилл, задумавшись. Кац, облокотившись плечом на стену, скрестила руки. — Долго живёшь в Мэриленде? — Чуть больше трёх лет. К чему вопрос? — Был тут один… «плодовитый» убийца, Чесапикский Потрошитель. Исчез около пяти лет назад. До этого — восемь-девять лет практически ежегодных серий убийств. Три-четыре жертвы, потом затишье. Так почти десять лет. — И что за стиль у него был? Что выделяло? — Посмотри на швы, — она чуть наклонилась, словно демонстрируя разрезы, уже привлёкшие внимание Уилла. — Точность хирурга, идеально ровные линии, отсутствующие органы… и художественный подход. Я работала только над парой его дел, но забыть их невозможно. Это не любитель, он не оставляет следов — ни волос, ни отпечатков, ни микроскопических частиц. В голове Уилла мелькнуло: «Правило обмена Локарда». Кац, похоже, прочитала его мысли. — Знаю, о чём ты думаешь. Но с Потрошителем сталкиваться точно не хочется. Невозможно его перехитрить, заманить в ловушку или понять до конца. — Думаешь, это он? — спросил Уилл прямо. — Возможно. Джеку бы этого очень хотелось. Многое указывает на него, но всё же не совсем его почерк. Уилл поднял бровь. — Поклонник? Кац пожала плечами. — Возможно. У него всегда находились и поклонники, и подражатели. Думаю, именно поэтому Джек так сопротивляется версии о Потрошителе. Это привлечёт лишнее внимание, вытащит на свет всех потенциальных подражателей, жаждущих славы. А если это и не он… в любом случае, может подтолкнуть кого-то. Уилл вывалил на Джека Кроуфорда все свои соображения, намешав факты и догадки в одну кучу. Он чувствовал себя совершенно бесполезным, словно от него ждали чуда. Не то чтобы он рассчитывал по мановению волшебной палочки поймать убийцу или за пару дней разгадать загадку, над которой пятнадцать лет ломали головы лучшие следователи. — Это дары, — единственное, в чём Уилл был уверен. — Подношения высшему существу. С целью обратить в свою веру. Чтобы… показать красоту убийства, красоту смерти. Мученичество, полное подчинение чему-то большему. Он использует иконографию, как когда-то Церковь. Нужно, чтобы зритель понял: высшее блаженство — в подчинении смерти, в принятии гротеска… Вопрос в другом, — Уилл запнулся, подыскивая слова. — Кто этот зритель? — закончил за него Джек. Уилл кивнул. — Считаешь, это всё для одного человека? — Не знаю… думаю, да. Убийца ищет того, кто его поймёт… Своего рода проверка на вшивость. Примет ли это подношение тот, кому он поклоняется? Вдохновит ли это его на что-то?

***

Уилл старался изо всех сил, чтобы руки не дрожали, пока брал дымящуюся кружку с яблочным сидром, который Алана заказала вместо его привычного чёрного кофе. Сладкий вкус и тепло были приятными, но он надеялся, что кофеин поможет ему продержаться весь день. Опыт показал, что изматывать себя до предела — не лучший способ борьбы с кошмарами. — Знаешь, мне кажется, с каждой неделей ты рассказываешь мне всё меньше и меньше, — наконец произнесла Алана, рассеянно ковыряясь в посыпке из коричневого сахара на своём кофейном пирожном. Никто из них не выглядел особенно голодным, хотя Алана настояла на встрече именно в кафе, а не в общежитии. Уилл согласился, несмотря на шум и чересчур яркий свет. — Я занят, — тихо ответил он. — Помогаю ФБР в расследовании… — он запнулся, поймав на себе недоверчивый взгляд Аланы. — Уилл… — медленно протянула она, словно осторожно приближаясь к пугливому зверьку. — Ты… помогаешь ФБР? Ох. Значит, она считает его сумасшедшим. И мог ли Уилл её за это винить? Он и сам был в шоке, а в последнее время его трудно было назвать образцом идеального психического здоровья. — У меня… есть такой дар, ну или способность, не знаю. Я рассказал об этом доктору Лектеру, а он, в свою очередь, познакомил меня с главой отдела поведенческих наук в ФБР. Пару дней назад они даже взяли меня на место преступления. Второе по счёту. Алана оставалась скептичной. Губы сжаты в тонкую линию, брови нахмурились, будто она пыталась найти способ вернуть Уиллу здравый рассудок. — Это не галлюцинация. Можешь убедиться сама, — вздохнул он, открывая журнал вызовов и протягивая ей телефон. — Видишь входящий звонок на прошлой неделе? Вот, этот номер. Проверь его. Алана с явной тревогой взглянула на Уилла, прежде чем внести номер в свой телефон. Выдох облегчения. Уилл откинулся на спинку стула, чувствуя, как спадает напряжение. — Прости, Уилл. Мне стоило тебе поверить. Он спрятал телефон в карман, пожав плечами. — Я бы и сам не поверил. Да и сейчас иногда не верю. Беспокойство в её тёмных глазах сменилось любопытством. — И что же это за талант, благодаря которому тебя взяли в ФБР? Умение мрачно пялиться на трупы? Язвительно отзываться о следователях? Или ты гениально выдаёшь глубокомысленные комментарии? Он прищурился, разглядывая её. — Зачем я с тобой вообще связался? — в его голосе прозвучала доля серьёзности. Она беззаботно улыбнулась. — Не-не, прости, просто мне действительно интересно. Ты, должно быть, в чём-то невероятно хорош, раз они тебя заметили. Не могу сказать, что я не ревную, — прибавила она, лукаво подмигнув. — Я умею реконструировать преступления, — просто ответил он. — Да ладно, я уверена, у них и без тебя хватает людей, которые могут это делать. Он вздохнул и пожал плечами снова. — Я вижу то, что другим видеть не дано, понятно? В этом и весь секрет. У меня есть какая-то странная способность, о которой профессор рассказал кому-то в ФБР, и они решили позвать меня. Ничего особенного. И, честно говоря, я не думаю, что сильно им помог. Сомневаюсь, что они ещё раз обратятся ко мне. Она поджала губы и провела кончиком пальца по краю кофейной чашки. — Я просто волнуюсь за тебя. — Думаю, тебе нужно какое-нибудь хобби, — пробормотал он немного резко и отпил ещё один обжигающий глоток сидра. — В смысле? — недоверчиво хмыкнула она, покачав головой. — У тебя, похоже, какой-то кризис назревает, почему ты так отталкиваешь мою помощь? — Кризис? Да всё в порядке, Алана, просто бессонница и сезонная хандра. Наверное, не хватает витамина D или чего-то в этом роде. Может, мне нужно больше клетчатки, или белка, или воды… или чего-то ещё. Но правда, всё нормально. — Ты давно смотрелся в зеркало? — спросила она, и в любой другой ситуации это прозвучало бы как откровенное оскорбление. Но Уилл должен был признать, что в её словах была доля правды. — В твоих глазах нет жизни. Ты выглядишь не просто уставшим, а так, будто тебе необходима медикаментозная кома. И не нужно начинать о твоём сомнительном выборе в качестве компаньона… — Это ты сейчас о себе? — перебил её Уилл. Она сделала вид, что не слышит. — А теперь ты ещё и влезаешь в эту историю с серийным убийцей? Как они вообще не видят, что это всё не для тебя? — Не для меня работа в ФБР? — усмехнулся он. — Нет, просто не в таком состоянии, — твёрдо ответила Алана. Он посмотрел на неё, и разочарование заволокло его взгляд. Она такая чертовски правильная. Сжав зубы, он поднялся со своего места, слегка напугав Уинстона, который тут же подбежал к нему. Уилл пытался придумать что-нибудь остроумное, но слова давались с трудом. Он молча постоял несколько секунд, прежде чем выбежал из кофейни.

***

— Вы серьёзно считаете, что убийца охотится именно на вас? — в голосе профессора сквозило едва заметное недоверие. Из груди Уилла вырвался судорожный вздох. Он понимал, насколько безумно это звучит, но всё же надеялся на понимание профессора. Несколько нервных кивков, и он снова устремил взгляд на Лектера. Во взгляде профессора не было осуждения, но это не делало Уилла менее глупым в собственных глазах. — Что заставляет вас думать, что он ищет… связи с вами? — Я не знаю! — отчаянно воскликнул Уилл, продолжая мерить шагами гостиную. — Он никак не мог меня узнать, но… он знает. Он знает меня, доктор Лектер. Он… понимает меня. — Вы полагаете, дело в том, как были выставлены тела? В этих… религиозных инсценировках? — Да! — Уилл лихорадочно закивал. — Именно! — Религиозные образы, скорее всего, указывают на то, что убийца пережил глубокую травму. Уверяю вас, ваши недавние исследования и кошмары — не более чем досадное совпадение. Вы же обсуждали свои изыскания только со мной. «И с Аланой», — подумал Уилл, но она точно не убийца. — И всё же… как будто… он меня видит. Я чувствую, что за мной следят, — или, точнее, охотятся. — Это паранойя, Уилл. Вам нужно смириться с тем, что прошлое осталось позади. Вы больше не мишень. Вы оставили всё это в Луизиане. — Я оставил тех людей в Луизиане, но свой разум я взял с собой. И он… притягивает это. Я притягиваю его. Он — внимание, которого я не хочу, и агрессия, и… Он хватает меня и не отпускает. Я запутался в его сетях. — Ваша постоянная беготня никак не способствует улучшению вашего расшатанного психического состояния, — упрекнул профессор. Уилл резко остановился, смущённый и растерянный. Почему мужчина так придирается к нему, когда он явно на грани нервного срыва? — Вы мечетесь, как зверь в клетке. Неожиданно это сработало. Уилл продолжал двигаться, но слова профессора застали его врасплох, словно заморозили мысли. Теперь он мог попытаться собрать их воедино, упорядочить. Он понимал, что его поведение абсурдно, но знать, что ты слеп, не значит видеть. Знать, что горишь, не значит потушить огонь. Ему казалось унизительным просить помощи у Лектера, но тот оставался его ближайшим доверенным лицом. Он не мог открыться Алане, а до безумия — до разговоров с Уинстоном на понятном лишь ему языке — оставались считанные дни. И у него больше никого не было. Ему оставалось только обратиться за помощью к профессору. К своему профессору. — Я не могу никому рассказать об этом. И вы тоже, — тихо проговорил Уилл, не отрывая взгляда от своих рук, сжатых в побелевшие кулаки. — Иначе все решат, что вы сошли с ума, — ответил профессор, и Уилл не понял, вопрос это или утверждение. Он просто кивнул. — Моя единственная подруга и так уже думает, что я чокнутый. Агент Кроуфорд… он не должен узнать. Ни в коем случае, — прошептал Уилл, наконец подняв взгляд на профессора. Тот казался на удивление спокойным, не таким, как должен был быть, по мнению Уилла. — Он вычеркнет вас из списков ФБР, — продолжил профессор, словно не замечая панических слов Уилла. Он уверенно кивнул, но его невозмутимость пугала. — А нам это совсем не нужно. Не после того, как вы прошли такой путь, чтобы оказаться здесь. Вы даже не представляете, чего сможете добиться, если поймаете этого убийцу. Вы не можете упустить этот шанс. На мгновение Уиллу показалось, что он бредит. Слова профессора резонировали с самыми тёмными уголками его разума, словно их вырвали прямо из его собственных мыслей. Как будто Лектер умел читать его, проникая в самую суть его сознания. Но нет. Это же профессор, он просто озвучивает очевидное. И если профессор с ним согласен… неужели он настолько далёк от нормы? — Я знаю, — мрачно кивнул Уилл. — Я буду молчать. Я справлюсь. Мне не привыкать. Я… должен. Иначе зачем я вообще нужен? Это должно успокоить, подумал Уилл. Убийца будет за решёткой, в надёжном заточении. Он почувствует себя в безопасности. И тогда все его маниакальные наваждения рассеются, как утренний туман под лучами солнца. И он, наконец, докажет себе, что жизнь лучше, чем смерть. — Но почему я такой параноик? Почему я… всё выдумываю, трачу время на ерунду, что-то забываю? Это ведь что-то значит, верно? Я же не слышу голосов и всё такое, не шизофреник. И не наркоман. Может, это из-за моей эпилепсии? — Возможно. Или, может быть, дело в чём-то другом. Многие из ваших симптомов характерны для деменции. — Деменция? Мне же двадцать! Профессор слегка усмехнулся. Этот тихий звук показался Уиллу глотком тёплого чая среди бушующего шторма его нервов. — Деменция поражает не только пожилых людей. — У меня нет деменции. — Есть простой способ это проверить, — профессор открыл ящик стола, достал чистый лист бумаги и протянул Уиллу шариковую ручку. Уилл сел на стул с высокой спинкой и наклонился вперёд, положив бумагу на кофейный столик. — Нарисуйте часы, — сказал профессор, и Уилл замялся. — Аналоговые часы. Сосредоточьтесь на настоящем моменте. Уилл мельком взглянул на свои наручные часы и быстро набросал неуклюжий циферблат. Цифры, две кривые стрелки — всё это вышло из-под пера стремительно и небрежно. Он замер, уставившись на свой рисунок, словно ожидая подвоха, будто всё должно быть сложнее. Затем протянул бумагу профессору. Лектер бесстрастно кивнул и отложил рисунок в сторону. Уилл понятия не имел, что именно должен был показать этот тест. — Полагаю, слабоумия у вас нет. Уилл усмехнулся и откинулся на спинку стула. — Я же вам сказал. — Во всяком случае, лучше перестраховаться. — Что ж, значит, это мы исключили. Как камень с души свалился, — Уилл закатил глаза, не в силах сдержать сарказм. — Возможно, у вас психотическая депрессия, — бесстрастно предположил профессор. — Ну, у меня нет никакой депрессии, — отрезал Уилл. На губах профессора мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Что? Я не в депрессии. — Вы действительно в это верите или просто пытаетесь увильнуть от ответа? — Я не в депрессии! — повторил Уилл, оттолкнувшись руками от подлокотников и снова зашагав по кабинету. Профессор наблюдал за ним с тем же спокойным вниманием, с каким наблюдают за теннисным мячом на корте. — Даже если бы и так, я был бы в депрессии всю свою жизнь. А это… всего несколько месяцев, с сентября. — Можете ли вы вспомнить какую-нибудь физическую травму головы? Или, возможно, вы перенесли какое-то серьёзное заболевание в это время? — Нет, нет, это… Боже, это… Ничего не изменилось, кроме того, что происходит у меня в голове, — Уилл отбросил выбившуюся из причёски прядь волос. Может быть, это какой-то религиозный психоз? Но его детская травма не была настолько серьёзной, чтобы вызвать такое. Он никогда не был членом секты… по крайней мере, настоящей. Где клеймят, принуждают к бракам со стариками и заставляют носить жуткие одеяния. Да, бывали случаи религиозной истерии, подводку для глаз считали признаком связи с дьяволом, но это было не настолько серьёзно, чтобы оставить глубокий шрам. Уилл опустился обратно в кресло, слегка задыхаясь от усталости. Ходьба туда-сюда выматывала его. Но мысли — истощали ещё сильнее. Если бы он мог обрести покой во сне, то давно бы это сделал. Но он не давал себе уснуть, каждые несколько минут щипая себя за руку. Профессор снова погрузился в чтение лежащей перед ним стопки бумаг — возможно, студенческих эссе — делал аккуратные пометки на полях, но время от времени бросал быстрые взгляды на Уилла. — Вы сегодня что-нибудь ели, Уилл? — Нет, — признался он, закусив щёку изнутри. Сердце колотилось как бешеное, он чувствовал и слышал, как густая кровь пульсирует в голове. Профессор поднялся и вышел из комнаты, вероятно, чтобы что-нибудь приготовить. Уилл уставился на пустое место на диване. Затем перевёл взгляд на свой рисунок часов. Смотрел, смотрел, не видя ничего, пустым взглядом. Вскоре профессор вернулся с двумя тарелками, на каждой из которых лежал аппетитный бутерброд. Тончайшие ломтики ветчины, воздушная корочка свежего хлеба на закваске, острая зернистая горчица, хрустящие листья салата, тающий сыр… Корочка хрустела у него на зубах, отдавая лёгкой сладостью. Может, в ней была какая-то цитрусовая нотка. Он не выражал профессору благодарность так, как тот заслуживал, но мужчина, казалось, был рад уже тому, что Уилл вообще что-то ест. Он проглотил весь сэндвич, и профессор тут же принёс ему ещё пару щедро намазанных маслом ломтиков хлеба, которые тоже исчезли в мгновение ока в полной тишине. — Спасибо, — тихо проговорил Уилл, потянувшись к высокому стакану ледяной воды, который профессор поставил перед ним. Он сделал несколько больших глотков, прежде чем осторожно опустить стакан на стол. — Вы сами печёте этот хлеб? — Да. У меня есть закваска, переданная по наследству в моей семье. Ей уже три поколения. — Три поколения? Это получается… она как живая? — спросил Уилл, откидываясь на спинку кресла. Теперь, когда его желудок был полон, а мозг работал не только на кофе, он чувствовал лёгкое приятное насыщение. — Она состоит из микроорганизмов, в основном из грибов. Дрожжей. Так что да, можно сказать и так, в той мере, в какой гриб вообще можно назвать живым, — Уилл тихо хмыкнул, лишь отчасти заинтересованный разговором о закваске. — Знаете, исследования показывают, что грибы ближе к животным, чем к растениям. — Хм. А они могут чувствовать? — Эмоции? Или боль? — Ну, — тихо усмехнулся Уилл, — даже у большинства животных нет никаких эмоций. — У грибов нет нервной системы. Нет нервов — нет и боли. По крайней мере, не такой боли, какую можем чувствовать мы с вами. Уилл скривился при мысли о каком-то другом измерении боли, о чём-то непостижимом для него и недоступном для этого глупого гриба. Желудок заурчал, переваривая пищу. Мысли замедлились, превратившись в тупой пульсирующий гул. В комнате становилось темнее. Профессор зажёг камин. Тепло окутало Уилла, и он свернулся калачиком в кресле. Он либо уснул, провалившись в беспросветный сон, либо просто потерял счёт времени, но ему хотелось думать, что произошло первое. Он проснулся в холодной, чернильно-черной комнате. В тусклом свете уличных фонарей он едва мог различить очертания лепнины на потолке, углы стен и края мебели. Медленно поднявшись, Уилл почувствовал, как перенапряжённые мышцы протестуют, а суставы хрустят. Комната на мгновение поплыла перед глазами, и он вынужден был опереться на стену, чтобы прийти в себя. Единственный источник света мерцал наверху лестницы. Он пошёл на него, не понимая, снится ли ему всё это, или он бредит, или находится в здравом уме. Свет привёл его ко второй двери, из-под которой пробивался тонкий луч света. Это была дверь в спальню профессора. Уилл подошёл к ней и тихо постучал. Если профессор не спит, он просто пожелает ему спокойной ночи, прежде чем отправиться домой. Если профессор не ответит, он оставит записку и уйдёт. Уилл стукнул раз, потом ещё раз и уже собрался уходить, как вдруг услышал тихое шуршание. — Уилл? Уилл прислонился спиной к двери. — Да? — Дверь не заперта. Уилл повернул позолоченную ручку и осторожно приоткрыл дверь. От яркого света ламп на мгновение заслепило глаза. Когда зрение адаптировалось, он увидел профессора, полулежащего в постели под шёлковыми простынями, с раскрытой книгой на коленях. В комнате царили тепло и уют, а улыбка профессора была одновременно довольной и утомлённой. Его взгляд, обычно острый и проницательный, сейчас казался мягким и расслабленным. — Я просто хотел сказать, что собираюсь домой. Профессор перевёл взгляд на высокие часы в углу комнаты. Как и всё в этом доме, они отличались вычурностью и изысканностью. — Уже больше трёх. Автобусы начнут ходить только в шесть. Глаза Уилла расширились. Сколько же он проспал? И так спокойно? Не подмешал ли профессор снотворное или что-то подобное? Но нет, он чувствовал себя более трезвым, чем за последние несколько недель. — Почему вы меня не разбудили? — По правде говоря, я и сам не заметил, как пролетело время, — профессор пожал плечами. — К тому же, вы так крепко спали. Не хотелось вас тревожить. Уилл уже оставался здесь на ночь и раньше. Ему не стоило ожидать, что профессор выгонит его, даже если бы он сам захотел уйти. Потому что, видит бог, сейчас у Уилла не было сил даже на то, чтобы подняться с кровати, не говоря уже о том, чтобы покинуть этот дом. — А… ну хорошо. Наверное, я просто посплю на одном из диванов. И постараюсь уйти отсюда к шести. Мне нужно… э-э… — Он попытался придумать хоть какое-нибудь правдоподобное оправдание, но сегодня был выходной. Ни занятий, ни, тем более, друзей, которых можно было навестить. — В магазин за продуктами, — выпалил Уилл первое, что пришло в голову. Он даже не помнил, когда в последний раз покупал что-то, кроме коробки меловых протеиновых батончиков и фруктов, которые время от времени ел, чтобы не заработать цингу или что-то в этом роде. — И ещё у меня куча работы, так что… — В ванной есть шкаф для белья, возьмите одеяла. Ночью может быть прохладно. — Спасибо, — тихо сказал Уилл и снова повернулся, чтобы уйти. Но теперь, когда мысли немного прояснились, ему пришла важная идея. — О, и ещё… Я хотел кое-что у вас спросить. Профессор вопросительно вскинул брови и жестом пригласил Уилла в комнату. Уилл нерешительно шагнул внутрь. — Что такое? — Я знаю, что вы не жили здесь всю жизнь, но мне интересно, знаете ли вы что-нибудь о Чесапикском Потрошителе? Клянусь, я прочитал все статьи, блоги и книги, где хоть раз упоминалось его имя, но никак не могу понять, кто он такой. Даже если вы не сможете мне помочь, вы, по крайней мере, умный человек, с которым можно это обсудить. — Что именно вас в нём так смущает? — Он умный психопат… садист… И каждый раз, когда он убивает, каждый раз, когда у него случается один из его… приступов… он словно полностью меняет тактику. Он больше никогда не повторяется. Он хочет, чтобы мы знали, что это он, как будто… он хочет, чтобы его поймали. Или почти поймали. Ему нравится его свобода, но ему нравятся и страх, и погоня. Но его никогда не ловят. — Кажется, вы его очень хорошо понимаете. — Но я не понимаю, зачем он убивает. Он же не… убивает, чтобы добыть мясо. Должен быть какой-то… межличностный мотив, ведь не похоже, что он просто хватает людей на улице и убивает их просто так. Но мне сложно поверить, что каждая его жертва была ему близка, учитывая масштаб его деятельности. Как бы он ни старался оставаться в тени, он не мог не привлечь внимания, будучи центральной фигурой среди всех этих тел. Я… я не могу этого понять. — Может быть, у него просто предрасположенность к убийствам. И к каннибализму. Возможно, у него взрывной характер. Он убивает быстро, но ему нужна причина, а мясо — просто приятный бонус. — И в чём же его главная причина? — Этого я вам сказать не могу. Вы должны понять это сами. Уилл тяжело опустился в кресло с высокой деревянной спинкой, утопая в мягком бархате обивки. — Я думаю, что Потрошитель — и есть тот убийца, которого мы ищем. — Это ставит вас в весьма щекотливое положение, — усмехнулся профессор. Его книга была полностью отложена в сторону, о ней забыли. — Вы можете либо первым раскрыть личность печально известного Чесапикского Потрошителя… — в его глазах снова вспыхнул огонёк азарта: — …либо потерпеть полное фиаско. Уилл закрыл глаза, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то связь между двумя последними жертвами. Они должны быть связаны. Пусть даже косвенно. Но в голове была лишь затхлая, туманная каша и ускользающая ясность, пока он пытался воскресить жуткие образы. Тела, распростёртые, уязвимые и безжизненные. Уилл силился, напрягался, пока не начинала болеть голова, и, согнувшись, упёрся локтями в колени и закрыл лицо руками. — Отдохните, Уилл, — почти приказал профессор, нежно поглаживая его взъерошенные кудри. Медленными, успокаивающими движениями он убаюкивал его. Уилл вздрогнул. — Я уверен, что вы найдёте ответ. Его нельзя получить силой. Истина откроется сама. «Конечно, она найдёт меня», — подумал Уилл. В конце концов, так всегда и происходит. И снова темнота. Ещё более глубокая, беспробудная. Уилл чувствовал, как его тело кувыркается, словно тряпичная кукла в водовороте. Как фарфоровая марионетка на тончайшей нити. Когда он просыпался, то чувствовал себя в тепле и безопасности. И каждый раз Уилл позволял себе снова погрузиться в эту бездну. Он слышал тихое дыхание. Шелест шёлка и свист ветра, бьющегося в скрипучие окна. Ветер словно вторил каждому вздоху. Наконец, он проснулся, когда солнце уже взошло. Комната, такая тёмная во все те немногие моменты, когда он её видел, сейчас купалась в абрикосовом свете. Воздух был сладким и тёплым. Уилл был укутан в несколько слоёв шёлка и стёганого хлопка. Его футболка была насквозь мокрой от пота, но свитер, казалось, спас простыни от худшего. Уилл бросил взгляд на кресло, где, как он помнил, сидел в последний раз, а затем снова посмотрел на балдахин над кроватью. Кровать профессора. Его профессора. — Я переспал со своим профессором, — прошептал он себе, потрясённый и дезориентированный, пока крошечные фрагменты вчерашней ночи медленно вставали на свои места. Уилл ничего не помнил, кроме как то, что сидел рядом с профессором в кресле. Он всё ещё был одет, что, конечно, значило немного, но всё же отчасти успокаивало. Последний бастион приличий между ними начал рушиться. Солёный морской воздух разъедал мрамор. В основании появилась трещина. Уилл поднялся с кровати, сбросил свитер — теперь ему было слишком жарко, хотя ещё прошлой ночью он не мог согреться — и спустился по лестнице. Уинстон всё ещё спал в прихожей. Чем ниже он спускался, тем сильнее становился аромат. Уилл сразу понял, откуда он исходит — конечно же, профессор стоял у плиты. — Блины, — объявил он с неуместной радостной улыбкой. Словно не его ученик только что встал с его постели и вошёл на кухню. Словно они делали это каждое утро. — С яблочным джемом и кардамоном. Уилл молча сел за стол. Перед ним поставили чашку кофе. Он посмотрел на растущую стопку блинов. Профессор взмахнул половником, выравнивая тесто в идеальный круг. Уилл сделал глоток кофе. Но не обжёг язык. — Я… заснул в вашей кровати? — Вы заснули в кресле. Я перенёс вас на кровать, но вы не позволили мне уйти. Уилл почувствовал, как краска стыда заливает его щёки, кончик носа и уши. — Что я натворил? — Схватили меня за руку. Как коала. Знаете, у вас довольно крепкая хватка. — Мне так жаль, — пробормотал он, наполовину обращаясь к профессору, наполовину — к своей чашке кофе. — Вам следовало просто… разбудить меня или что-то в этом роде. Отправить вниз, на диван. Или, что ещё лучше, отправить меня домой. — Я был рад, что вы вообще смогли заснуть. Уилл съел семь блинов с начинкой из чего-то, подозрительно напоминающего айвовый джем. Он был уверен, что профессор предпочёл бы, чтобы он наслаждался каждым кусочком, но он мог только жевать, а потом проглатывать, потому что был слишком голоден. Неизвестно, когда у него снова появится аппетит, а штаны перестанут болтаться на бёдрах без ремня. Он выпил две чашки кофе и стакан цельного молока. — Я мог бы собрать вам с собой обед, — предложил профессор, и в его голосе прозвучала насмешка, но Уилл был уверен, что он говорит искренне и сделал бы это, если бы его попросили. — Побегу, чтобы успеть на остановку к следующему автобусу, — быстро сказал Уилл, взглянув на часы и допивая остатки молока. — Увидимся на следующей неделе, профессор. — Можешь звать меня Ганнибалом. Уилл слегка поморщился. Он знал имя профессора, видел его в списках, но оно казалось ему слишком фамильярным. И немного старомодным, если честно. — Разве это не слишком… неформально? Профессор приподнял брови и слегка улыбнулся, словно спрашивая: а у нас тут вообще всё формально? Уилл тихо вздохнул в знак согласия. Его имя — странное место, где он решил провести черту, учитывая то, что они делали… или то, что, по мнению Уилла, они сделали бы. То, что он хотел бы, чтобы они могли делать. — Увидимся на следующей неделе, Ганнибал, — Уилл нарочито выделил имя. Он схватил свитер, забрал Уинстона из прихожей и ушёл, пока это не стало совсем невыносимо. Всю оставшуюся неделю Уилл неотрывно следил за Ганнибалом, не скрываясь. На занятиях он даже не делал вид, что записывает лекции или изучает слайды. Он просто смотрел на Ганнибала. И когда они оставались в кабинете наедине, он едва сдерживал свой пристальный взгляд. Он знал, что Ганнибал это чувствует, каким бы проницательным он ни был. Казалось невозможным думать о чём-то ещё, когда всё, чего Уилл желал — это схватить его за плечи и умолять рассказать, что произошло той ночью. Был ли Ганнибал честен? Обнимались ли они? Прикасались ли друг к другу? И возможно ли это снова? Понравилось ли это Ганнибалу? Он был почти уверен, что ничего этого не было, и это должно было бы его успокоить, но почему-то не успокаивало. Ещё год назад, да что там, даже месяц или два назад, Уилл бы точно знал, что никогда не сблизится с профессором, тем более настолько, чтобы начать сомневаться в себе. Но сейчас он словно одержим, будто какое-то существо завладело его телом. Уилл не мог исключить эту возможность, ровно как и вероятность того, что подобное может повториться в будущем. И это его пугало. Он просто не хотел этого.

***

Кровь словно кипела в венах Уилла, пока он пытался вникнуть в высокопарные и затянутые объяснения Ганнибала об истории сегодняшнего ужина. Боже, иногда ему просто хотелось, чтобы этот человек был хоть немного менее театральным. Он кивнул, делая вид, что внимательно слушает про какие-то средневековые традиции, пока Ганнибал наконец не опустился на стул. На ужин было что-то вроде карри, с насыщенным ароматом экзотических специй, которое подавали с рисом и пани-пури. Уилл попытался сдержать себя, подстраиваясь под неторопливые манеры Ганнибала, но в итоге набросился на блюдо, отправляя ложку рагу с рисом в рот почти быстрее, чем успевал прожевать и проглотить. Ему потребовалось две полные порции, прежде чем он почувствовал насыщение и смог немного замедлиться. — И что это за мясо, ты сказал? — спросил Уилл, осознавая, что следовало бы слушать внимательнее, ведь мясо имело странную, но приятную текстуру. Довольно нежное. Говорил, что это баранина? — Кишечник ягнёнка, — ответил Ганнибал, и на мгновение Уиллу стало не по себе. Но блюдо было слишком восхитительным, а он уже съел слишком много, чтобы сейчас зацикливаться на этом. — Ты хорошо переносишь специи, Уилл. — Ну, оно не то чтобы очень острое, хотя и пряное, — усмехнулся Уилл. — Я привык… чтобы обжигало всё изнутри, жгло желудок, плавило вкусовые рецепторы, — забавно, ведь Уилл никогда не считал себя истинным южанином или жителем Луизианы, но он вырос на острой пище и до сих пор неплохо её переносил. Он никогда особо не увлекался индийской кухней, за исключением, разве что, курицы в сливочном соусе, чесночного наана и чана масала, но он обязательно попросит Ганнибала приготовить ему что-нибудь ещё в этом стиле. Он съел почти четыре полных тарелки. И снова Ганнибал, казалось, был доволен тем, какой у него аппетит. За неделю, прошедшую с их последней встречи, Уилл смог съесть лишь один кусок пиццы, который, к сожалению, большей частью оказался на тротуаре, три напитка, заменяющих приём пищи, которые оставили его с пустым кошельком, бургер, который он с трудом проглотил, и пачку печенья в форме животных. У него не было весов, да и желания следить за своим весом тоже, но он был уверен, что серьёзно забеспокоился бы, если бы смог увидеть цифры. — Кстати, твой первый черновик работы был великолепен, — сказал Ганнибал, когда они оба сидели за столом и допивали остатки вина. — Я отдам тебе откомментированную копию вместе с работами остальных студентов во вторник, но должен признать, что твоя работа особенно выделялась. Кровь всё ещё бурлила в жилах Уилла. Комната слегка кружилась, и он был уверен, что дело не в вине. Разве что, побочным эффектом его состояния не была резкая потеря веса. — Спасибо. — Знаешь, пока я читал твою работу, мне пришла в голову одна интересная мысль. Многие из самых известных святых мучеников на самом деле основаны на языческих мифах. Возьмём, к примеру, Святую Екатерину. В голове Уилла мелькнули образы. Картины Джентилески и Караваджо. Золотые локоны, роскошные платья и колёса с шипами. — Та, что с… колесом? — слова давались ему с трудом. Лицо Ганнибала странно дрогнуло. — Да. Из Александрии. Её легенда, вероятнее всего, основана на истории Гипатии Александрийской. Она была убеждённой нехристианской, математиком, казнённой за свою неверность христианству. Уилл кивнул, чувствуя лёгкое головокружение. — Меня это завораживает… как искажаются истории. И таких случаев предостаточно. В конечном итоге, большинство ранних святых — в лучшем случае, туманное смешение приукрашенных рассказов об исторических личностях, а в худшем — чистой воды выдумки. — М-м-м, — пробормотал Уилл. Послевкусие карри и вина на языке было горьким и сухим, словно песок. — Интересно, какой инструмент эффективнее? В повисшей тишине в животе Уилла свернулся тугой узел. Он чувствовал, как тишина давит на него, словно удушающая жара, непосильная тяжесть. — Что ты имеешь в виду? — с трудом выдавил он, боясь сорваться. — Что обращает неверующих? Угроза преследования или обещание награды за страдания? За покорность? На спине Уилла выступила липкая испарина, под кожей разливался неприятный жар. Слишком поздно. Он хотел остановить Ганнибала, объяснить, что, кажется, вот-вот начнётся приступ, но не мог открыть рот — боялся, что стошнит. Кажется, эта трапеза была чудовищной ошибкой. — Быть убитым за правду теми, кто отказывается её признавать… какая бессмысленная смерть. Знать, что ты прав, и понимать, что твоя смерть ничего не изменит. Уилл вздрогнул от внезапного лая. Уинстон обычно вёл себя хорошо, даже несмотря на то, что ему не нравилось в доме Ганнибала. Тихий шорох из соседней комнаты, и вот на его ладонь опустилось что-то тяжёлое. Мягкое дыхание Уинстона опалило его пальцы. Собака настойчиво тыкалась в него, пока Уиллу не удалось откинуться на спинку стула. Его начало трясти. Всё смешалось в один зернистый монтаж дискомфорта, невыносимого жара и тошноты. Мышцы сокращались сами по себе, злые и растерянные. Подбородок стал влажным. Что-то давило на затылок. Лай и слова слились в какофонию. Зрение померкло, всё поплыло. Боль начала отступать, и Уилл чуть не разрыдался от облегчения, когда к конечностям вернулась чувствительность, зрение прояснилось, а на бледной коже выступила испарина. Желудок болезненно скручивало, и он протянул непослушную руку, чтобы вытереть слюну и пену изо рта. Не вырвало — по крайней мере, пока. Поверхность под спиной была мягче, чем стул. Ганнибал, должно быть, перетащил его. Полуоткрытые глаза Уилла изучали узор на ковре, пока Уинстон сидел у его ног, оказывая постоянное, успокаивающее давление. Уилл дышал в такт с собакой. — Хороший мальчик, — прошептал он, как только почувствовал, что может говорить. Уинстон был слишком далеко, чтобы погладить его, но он всё равно попытался дотянуться. — Разорюсь, если буду покупать тебе столько лакомств. Уилл не знал, куда делся Ганнибал, но наслаждался относительным уединением, приходя в себя. Он чувствовал себя так, словно пробежал марафон: дыхание сбито, тело в поту и бледное, как полотно. Мышцы болели ужасно, и как только он сможет встать, ему нужно будет сходить в туалет. Но Уилл просто сидел, ждал и позволял лихорадочным мыслям проноситься в голове, бесконечной череде паники и замешательства. Ганнибал вошёл в комнату, как всегда, чуждый моменту со своей чрезмерной учтивостью и старомодными манерами. Он протянул Уиллу стакан с чем-то розоватым. — Для восполнения электролитов, — объяснил он. — Кокосовая вода, розовая гималайская соль, мёд и арбуз. Уилл сделал глоток, сначала медленно, потом быстрее, по мере того, как нарастала жажда и он становился увереннее в том, что не выплюнет всё обратно. — Лучше, чем «Гаторейд», — пробормотал он, и половина слогов вышла искажённой. — Всегда считал, что «Гаторейд» на вкус как… моча единорога. Ганнибал понял достаточно, чтобы позволить себе тихий смешок. Как только Уилл осушил стакан, Ганнибал, будто это было самым естественным делом на свете, вытер его потное лицо, убрал непослушные пряди с глаз и помог ему устроиться на диване. Ганнибал и Уинстон обменялись настороженными взглядами, устанавливая шаткое перемирие. После нескольких минут тихой заботы Уилл почувствовал себя совершенно опустошённым. Он с трудом поднялся и побрёл в ванную, где плеснул на лицо ледяную воду, пытаясь прийти в себя. Ганнибал уже ждал его, предлагая свежую футболку и широкие хлопковые штаны, чтобы сменить промокшую от пота одежду. Уилл понял: это было недвусмысленное приглашение остаться на ночь. Ганнибал настоял, чтобы Уилл занял его спальню. Он заверил, что прекрасно выспится на диване, а Уиллу сейчас как никогда нужен полноценный сон. Уилл всё ещё не мог поверить, что в таком огромном доме нет гостевой спальни. — Тебе нужно что-нибудь ещё? — спросил Ганнибал, глядя на него с мягкой тревогой. Уилл чувствовал себя нелепо, как ребёнок. Его уложили в постель так, как не укладывали с тех пор, как мама укрывала его одеялом, когда он был совсем маленьким. На прикроватной тумбочке стоял стакан воды на случай, если он проснётся ночью. Рядом — тайленол, пачка солёных крекеров и салфетки. На полу — небольшая корзина для мусора, на случай, если его снова стошнит, и он не сможет добежать до ванной. Прохладный шёлк простыней ощущался на обнажённых ногах, как облако, а само их прикосновение успокаивало и убаюкивало. — Кажется, у меня есть всё, кроме сказки на ночь, — пошутил Уилл, но, должно быть, прозвучал достаточно искренне, потому что Ганнибал тут же присел рядом с ним с томиком «Илиады», которую Уилл так и не осилил. И начал читать. Несмотря на растущее смущение, Уилл позволил ему это делать. Он откинулся на пуховые подушки и просто слушал, то устремляя взгляд на балдахин над головой, то плотно закрывая глаза. Голос Ганнибала был ровным, мягким и мелодичным, его акцент добавлял истории достаточно экзотической остроты, чтобы Уилл услышал знакомый текст по-новому. Это было прекрасно. Устная поэзия. Слова кружились в голове Уилла, завораживая и унося прочь. Его веки, должно быть, безвольно сомкнулись надолго, настолько долго, что Ганнибал решил, будто он уже погрузился в сонное забытьё. Он бережно опустил книгу на маленький столик, рядом с прочими заботливо собранными для него вещами, и потянулся к тонкой цепочке от прикроватной лампы. — Не уходи, — прошептал Уилл, полубессознательный от всепоглощающего измождения. Внезапная давящая тишина и полная неподвижность обрушились на Ганнибала, словно оглушительный звуковой удар. Уилл испытал странное, терпкое удовлетворение оттого, что, кажется, застал обычно безупречного Ганнибала врасплох, обнажив мимолётную тень замешательства. — Ты хочешь, чтобы я продолжил чтение? — осторожно спросил Ганнибал. — Просто… останься здесь, — прошептал Уилл, его голос был едва слышен. — Со мной. Как на прошлой неделе. Не оставляй меня одного. Со своими… мыслями. — Уилл… — начал было Ганнибал, понизив голос до бархатного шёпота, словно собираясь отчитать капризного, непослушного ребёнка. — Пожалуйста? — прервал его Уилл, в его голосе слышалось отчаянное мольба. — Хотя бы пока я не засну. Пожалуйста. Иначе я просто не смогу… выдержать. Это была слабая угроза, ведь он едва находил в себе силы говорить, и он, несомненно, провалится в спасительную бездну сна, как только позволит себе это, но он надеялся, что это прозвучало достаточно убедительно, пропитано отчаянием и страхом одиночества. Ганнибал издал тихий, усталый вздох, кресло под ним скрипнуло, нарушив благоговейную тишину комнаты, и Уилл едва заметно улыбнулся в подушку, чувствуя облегчение. Они ждали в тягучей тишине, каждый погружённый в свои собственные мысли. Уилл уснул через несколько минут, его дыхание стало медленным и размеренным. Он проснулся от ощущения тёплых, защищающих объятий Ганнибала, в комнате царила кромешная тьма, а простыни под их телами — уютно нагретыми, хранящие тепло их тел. Он позволил себе снова провалиться в глубокий, долгожданный сон, словно тонул в безмятежном океане.

***

«Зелот» — ярлык, которым окрестили убийцу газеты и ФБР. Уиллу это прозвище резало слух своей кричащей банальностью. Впрочем, как и большинство клише, приклеиваемых к серийным убийцам, словно пытаясь уместить необъятное зло в узкую рамку понимания. Но выбор имени был не за ним. По крайней мере, не в таких вопросах. Ему больше импонировало мрачное величие Чесапикского Потрошителя, но агент Кроуфорд пока придерживался своего мнения. Уилл, борясь с волной подступающей тошноты, залпом выпил глоток обжигающего и горького чёрного кофе. Остальные агенты с головой окунулись в изучение разрозненных материалов. Уилл же, словно неприкаянный призрак, застыл в углу комнаты, отрешённый и невидимый. Агент Кац делала отчаянные попытки вовлечь его в обсуждение. Уилл ценил её участливость, но сейчас ему важнее было вслушиваться в сумбурные голоса, мысленно перебирая обрывки информации. Он верил, что ключ к разгадке, та самая ниточка, которая свяжет его с Потрошителем, проявится, как только он сможет полностью сосредоточиться. Кац отчаянно пыталась убедить Кроуфорда в тождестве Зелота и Потрошителя. Они ворошили архивы, словно тревожили призраков прошлого, напоминая, что для окончательного установления связи с Чесапикским Потрошителем в прошлый раз потребовалось два убийства, а значит, отсутствие очевидной связи сейчас — закономерность. Но Кроуфорд, как заевшая пластинка, твердил одно и то же: — Почему он вернулся к убийствам? Почему сейчас? После стольких лет зловещего затишья? — Я не знаю, Джек. В прошлый раз нам так и не удалось это выяснить. Но это в его духе… — Именно отсутствие стиля — его стиль. В этом вся трудность. Поймать его — всё равно что удержать воду в решете. «Словно приколоть трепещущую бабочку к холсту», — мысленно отозвался Уилл. Приколоть живое, хрупкое создание к мёртвой плоскости, испещрённой зловещими красными нитями и безжалостно засвеченными фотографиями. — Он превращает жертв в произведение искусства, Джек. Всегда это делал. Возможно, сейчас он просто стал более… прямолинейным в своей интерпретации. — Религиозный подтекст никогда не был ему свойственен… — У него мания величия. Он решает, кому жить, а кому умирать. Разве это не высшая форма религии? И отсутствие распятия на последнем месте преступления ещё ничего не доказывает! Зависшая в воздухе тишина ощущалась тяжёлой. Оба агента обдумывали услышанное. Уилл молча наблюдал за ними. Его занимала мысль о том, что эти двое мужчин могут быть своеобразными архетипами, учитывая их внешнее сходство. Однако, поскольку мужчины с каштановыми волосами не являются исчезающим видом, а выборка жертв пока слишком мала, он решил отложить эту идею. «Они — дары, — был уверен он, — дары бога его субъекту…» Именно эти слова, произнесённые на месте преступления, не давали ему покоя. Жертвы… — Пророчества, — пробормотал Уилл, едва слышно, скорее себе, чем окружающим. Но в комнате внезапно воцарилась такая оглушительная тишина, что все взгляды обратились к нему. Он этого даже не заметил, поглощённый своим внутренним миром, хаосом обрывочных мыслей и жутких видений безликих конечностей. — Это не дары, которые мог бы преподнести субъект. Бог дарит то, что неподвластно смертным. Это… пророчества. Словно… предложения. Это то, чем… чем ты можешь стать? Чем мы можем стать? Половина слов, сорвавшихся с его губ, казалась бессвязной даже ему самому. Крошечные обрывки его собственных слов, сказанных на месте преступления, что-то смутное о преображении, просачивались в сознание, смешиваясь с потоком хаотичных образов. — Он… он хочет показать своему «избранному», каким может быть мир, если смотреть на него глазами бога. Даровать ему… понимание, доступное лишь высшим силам. Только такому, как он… богу, убийце. Власть выбора… — он ухватился за слова агента Кац, словно за спасательный круг. — Кому жить, а кому мучительно умереть. Он хочет сделать… объект своего внимания таким же, как он сам. Убийцей. Красота, скрытая в гротескности. Подчинение тлетворному очарованию смерти. Примет ли «избранный» его зловещее предложение? Уилл провёл дрожащей рукой по лицу, крепко зажмурился, словно боясь, что эти мимолётные откровения развеются, как утренний туман. — Зелот нашёл кого-то. Он видит… равного себе. Быть Богом — одинокое бремя, ему нужен тот, кто поймёт его извращённое величие. Партнёр. Он видит потенциал в этом человеке. Стремится превратить его в Бога смерти. В такого же хладнокровного убийцу, как он сам. — Получается, он… ухаживает за ним? — прошептала Кац, осторожно подбирая слова, словно боясь спугнуть хрупкую правду. Уилл пожал плечами и кивнул. — Можно и так сказать. Он видит в этом человеке что-то… Что-то скрытое. Склонность к смерти, к гротеску… понимание… Кажется, вы очень хорошо его понимаете. Мир вокруг Уилла рухнул. Комната, пристальные взгляды агентов, даже фотографии на столе перед ним — всё растворилось в небытии, когда в сознании Уилла эхом отозвался голос Ганнибала. С внезапной, оглушительной ясностью, впервые в жизни, он понял. Ганнибал. Убийца. Чесапикский Потрошитель. Его наставник. Тот, кого он раз за разом, против воли, признавал своим долгожданным равным. Единственный, кого он когда-либо пускал в самые мрачные, гротескные закоулки своего истерзанного разума. Человек, находящий садистскую красоту в изувеченном искусстве, божественное откровение в мучительной боли. Единственный в этом обезумевшем мире, кто мог заглянуть в бездну разума Уилла и не увидеть там зла, лишь потенциал. Потому что он понимал. И отчаянно хотел, чтобы Уилл тоже постиг эту тёмную истину, принял свою извращённую сущность. — Что такое? — прошептала Кац, вырывая Уилла из тошнотворной задумчивости. Он несколько раз быстро моргнул. Поток сомнений заглушил озарение, которое, как ему казалось, только что испытал, и он смущённо пожал плечами. — Ничего. Я думаю… он просто нашёл кого-то. Того, кого он хочет превратить в убийцу, как он сам. Это его попытка обращения. Я не знаю… Вот и всё. Уилл снова начал медленно расхаживать по комнате, погружённый в свои мысли. Это казалось слишком идеальным. Словно Ганнибал хотел, чтобы он всё понял. Мученики, отсылки к картинам, которые, как он знал, изучает Уилл, разговоры о религии, балансирующие на грани приличия. Но если Ганнибал — Потрошитель… разве он стал бы так рисковать, подставляясь под разоблачение? Если только… он не был уверен, что Уилл никогда его не выдаст. Это единственная ниточка, связывающая всё с Потрошителем. Он хочет, чтобы все знали, что это он, но никогда не поставит под угрозу свою свободу. Впрочем… что на самом деле у Уилла есть против Ганнибала? Догадка? Интуиция? Основанная на невероятно интимном знании человека, которого он едва знает? Даже если бы он рассказал о каждой незаконченной фразе, о каждом неуместном разговоре, у него не было бы достаточно улик, чтобы добиться ареста, не говоря уже о обвинительном приговоре. И Ганнибал это прекрасно понимает. Он едва не загнал себя в угол. И вот, снова в ловушке оказывается Уилл. Ганнибал контролирует всё. Как и всегда. Он подбросил Уиллу ровно столько информации, сколько было нужно, чтобы истина казалась тому болезненно, почти комично очевидной, обжигающе ясной, а всем остальным — абсолютно бредовым плодом больного воображения. Зашифрованное послание, бессмысленное для тех, у кого нет ключа. Он взглянул на агента Кроуфорда. Тот всё ещё сомневался, что убийства совершены Потрошителем, и Уилл понимал, что на этом этапе его доводы уже не имеют значения. Нет такой вселенной, в которой Кроуфорд поверит в бессвязный лепет явно неуравновешенного двадцатилетнего парня, увлечённого харизмой профессора. А что, если Уилл ошибается? Если паранойя просочилась в его мозг, как вода в губку, и Ганнибал — невиновный человек, которому просто нравится работать со студентами, слишком увлечённый историей искусств? Каким ничтожным он станет, если обвинит Ганнибала, выставит их едва зародившиеся отношения на всеобщее обозрение, лишь бы опорочить его имя? Уилл даже не позволял себе думать о том, что произойдёт, если он окажется прав. Что, если он обратит внимание Кроуфорда на эту связь, а Ганнибалу сообщат о подозрениях Уилла? Без доказательств это ничего не даст, и Уилл окажется во власти серийного убийцы, каннибала, который одновременно безмерно увлечён им и безвозвратно, непростительно зол на него. Звучит как самый простой способ превратиться в начинку для пирога, тушёные лёгкие или какую-нибудь другую отвратительную дичь. О, Господи. Воспоминания о каждом восхитительном блюде, которое Ганнибал для него готовил, идеально приправленном и нежном, нахлынули на него, вытесняя все остальные мысли, все гипотезы. Сколько раз Уилл невольно ел человеческую плоть? Кишки в рагу на прошлой неделе — от второй жертвы? Свинина в его сэндвиче, колбаса на завтраке, печень… Ему казалось, что он снова ощущает вкус каждого кусочка. А потом он сделал ещё один глоток своего кофе и вспомнил скудный ужин из двух глазированных шоколадных пончиков из комнаты отдыха, и его вырвало прямо на кафельный пол.