Indelible Scars

«Меня окутывает тоска, отчаяние и печаль. Взглянув в зеркало, я увидел в отражении не себя, а какого-то незнакомца, проходящего сквозь мою жизнь».

— Уилл Грэм, 1-й сезон, 10-я серия, «Холодный буфет» [12:17]

После того, как Уилл узнал правду, жар в его животе при виде Ганнибала не утих, а разгорелся с новой силой. Тот огонёк опасности, что он замечал в Ганнибале, когда тот рассказывал об итальянских интригах и убийствах, теперь мерцал, как расплавленное стекло. Как тлеющие угли. Это болезнь, твердил он себе. Так он объяснял своё недомогание, смятение, кошмары. Свою одержимость. В ночь откровения Уилл вернулся в тихую, полуосвещённую квартиру, где уже все спали. Уставившись на решётку над головой, он задумался: что теперь делать? Ещё недавно Ганнибал был его опорой, а теперь ему нельзя доверять. Нельзя рассказать об этом Кроуфорду. Это первое, что он понял. Без доказательств, без чего-то большего, чем ощущения и галлюцинации, ему не поверят. Говорить с Ганнибалом об этом нельзя, поэтому Уилл решил притвориться. Изобразить замешательство, страх перед неизвестным убийцей, будто он не обедает с ним каждую неделю. Будто не знает его. В следующий раз Уилл ведёт себя осторожно. Приходит таким, как всегда: дезориентированный, немного растерянный, измотанный и голодный. Ганнибал приветствует его, помогает снять куртку, предлагает отдохнуть в гостиной. Уилл делает вид, что работает над эссе, но мысли заняты другим. Могут ли быть в доме улики, которые Уилл мог бы найти? Кац утверждала, что Потрошитель мастерски заметает следы. Не оставляет ничего, кроме того, что сам хочет. Но если он приносит органы домой с места преступления, могла ли остаться кровь? Обрывки тканей, случайно выброшенные в мусор? Уилл тут же отбрасывает эту мысль. Ганнибал не стал бы выбрасывать что-то настолько ценное. Если он прав, и «ягнёнок» в карри был жертвой последнего убийства, то в доме не осталось ни единой человеческой частицы. И не останется до следующего раза. На миг Уилла посещает мысль об откровенности. Сказать Ганнибалу, что понял его зашифрованные послания. Согласиться на перерождение, на то, чтобы тот перекроил его по своему образу и подобию. Возможно, это спасло бы следующую жертву Ганнибала, но Уилл понимает, что на этом убийства не прекратятся. Он знает, что Ганнибал потребует доказательств верности кровью, и он не уверен, что достаточно силён, чтобы противостоять и маньяку, и собственным демонам. Не сейчас. И он знает, что Ганнибал никогда не прекратит убивать. Даже ради него. Он остановится только ради того, кого любит, кто любит его. Но никто из тех, кто любит Ганнибала, не сможет отнять у него эту потребность. Уилл ощутил облегчение, когда Ганнибал объявил, что сегодня на ужин сашими. Рыба. С рыбой он знаком. Без сомнений, не человеческая плоть. Ганнибал неотрывно следил за тем, как он ест. Порции были меньше обычных, и Уилл заподозрил, что десерт уже готовится. Обычно Ганнибал наслаждался, наблюдая, как он ест. «Ему доставляет удовольствие, когда я невольно поглощаю человеческую плоть». — Какие новости по Зелоту? — небрежно поинтересовался Ганнибал, словно речь шла о погоде, переведя свой изучающий взгляд с вилки Уилла на его рот, а затем, пронзительно, в глаза. — Никаких, — ответил Уилл слишком резко, натянуто. Он откашлялся и попытался смягчить тон. — Мы в тупике. Кажется, я вот-вот нащупаю что-то важное, но… оно ускользает в самый последний момент. Как будто я на американских горках: поднимаюсь всё выше и выше, предвкушая падение, но пик так и не наступает. Ганнибал слегка улыбнулся, едва заметно дрогнув уголками губ, и сделал глоток вина. — Что ж, надеюсь, ты успеешь до того, как Зелот нанесёт следующий удар. Было бы очень жаль, если бы ещё кто-то пострадал, не так ли? — в этих словах, теперь, когда Уилл по-настоящему понимал его сущность, сквозила болезненная, садистская нотка. Пока они ели, Уилл украдкой поглядывал на Ганнибала, пытаясь сложить разрозненные пазлы в единую картину. Почему он убивает? Уилл понимал, что не у каждого серийного убийцы должна быть глубокая философская подоплёка, но он никак не мог найти рациональное объяснение. Может, это просто ради забавы? Чтобы ощущать себя демиургом, держащим чужую жизнь в своих руках, решающим, уничтожить её или даровать свободу? Разве не ради этого люди охотятся? Чтобы хоть на миг получить иллюзию контроля над тем, что неизбежно ускользает от них? Уилл никогда прежде не рассматривал смерть в таком ключе. Для него смерть — это не человеческая конструкция. Попытки избежать её или приблизить казались бессмысленными перед лицом её всепоглощающей, непоколебимой силы. Продлить жизнь на три года с помощью агрессивного лечения. Сократить её актом самоубийства. Убивать, оперировать, вырезать, спасать — всё это в конечном итоге одно и то же. Каждое тело увядает, и каждая душа рано или поздно гаснет. Неважно, каким путём. Уиллу было недостаточно этого простого понимания, чтобы стремиться к контролю над этим процессом. Он принял смерть как неизбежное, константу в жизни каждого в тот самый момент, когда сжал в своей крохотной ладошке холодную, неподвижную руку матери, всё ещё маленькую, по-девичьи мягкую и пухлую. После ужина Ганнибал поставил на стол изящные хрустальные вазочки с сорбетом. Одна — с едва уловимым оттенком юдзу, вторая — молочно-белая, с грушей. Никаких секретных ингредиентов, мысленно успокаивал себя Уилл за жадным поеданием двух порции. Холодная сладость приятно обжигала разгорячённое горло. Затем они вместе вымыли посуду. Эта обыденность пугала. — Ты поел сегодня? — Ганнибал бросил мимолётный взгляд на Уилла, который следил за тем, как тот ловко управляется с хрусталём. Уилл терпеливо ожидал, пока тот закончит вытирать его вышитым полотенцем, и затем взялся за серебряные приборы. Ему приходилось сдерживать себя, чтобы не дёрнуться. — Это не было в приоритете, — пробурчал Уилл. — Занят был… кое-чем. — Плохо себя чувствовал? — Ганнибал произнёс это так мягко, словно искренне сочувствовал близкому другу. Уилл едва сдержал нервный смешок. «Плохо?» Да он неделю не мог заставить себя проглотить ни крошки, не приготовленной руками этого монстра! — Немного. Может, расстройство какое, — он ощутил, как острые рёбра впивались в кожу изнутри. Кажется, словно оленьи рога, пробивающиеся сквозь плоть, пытались вырваться наружу.

***

Комната в общежитии, казалось, с каждой их встречей сжималась, а Алана, напротив, с каждой неделей отдалялась от него, словно сворачивала в другое русло. Она получила стажировку своей мечты, Уилл работал в ФБР. Они почти закончили третий курс. Более наивная версия Уилла ожидала бы шумного празднования. Хотя бы парочку кексов из ближайшей кондитерской. Но они даже не смотрели друг на друга, молча потягивая из бумажных стаканчиков крепкий чёрный кофе, купленный ею по дороге с занятий. Уилл наслаждался обжигающим теплом, разливающимся по животу. — Как ты? — спросила она достаточно мягко, почти шёпотом, словно боялась спугнуть, подталкивая к откровенности. — Сплю плохо. И ем тоже… не то, чтобы анорексия, просто… стараюсь. Сдержать тошноту. Но учёбу тяну. — А расследование? Как продвигается? Уилл прикусил щёку изнутри. Ему до одури хотелось рассказать ей всё, вывернуть душу наизнанку, но он знал, что долго она его бредни не выдержит. Одному Богу известно, когда она махнёт рукой и отправит его в лечебницу, или просто вычеркнет из своей жизни. На его месте любой давно бы покончил с собой. — Уилл, — её голос звучал тепло и ровно, с едва уловимой ноткой тревоги. Она чувствовала его смятение, видела его боль. Это должно быть, как на ладони, отражалось на его лице, в его сутулой позе, в том, как он беспокойно ёрзал на стуле, словно каждое движение причиняло ему физическую боль. — Пожалуйста, будь честен со мной. — Только не говори, что я сошёл с ума, — выпалил он с вызовом. — Не скажу. Обещаю. — Я думаю, что это Ганнибал убил тех людей, — когда она не отреагировала, он добавил, словно пытаясь убедить самого себя: — Ганнибал Лектер. Доктор Лектер. Профессор. Он виновен в этих убийствах. Алана сдержала своё обещание, но назвать его безумцем вслух и не потребовалось. Всё невысказанное читалось в её глазах. — Уилл… Он слегка опустил голову и выдохнул. Облегчение от того, что он наконец поделился с кем-то своим ужасом. И леденящий душу страх оттого, что даже она ему не верит. Как он и ожидал, ему никто не поверит. — Просто подумай над тем, что я сказал, прежде чем списать меня со счетов, ладно? Умоляю. Может, она увидела отчаянное безумие, пляшущее в его глазах, ведь следом просто коротко кивнула. — Я считаю, что Ганнибал Лектер — Чесапикский Потрошитель. Он начал работать в университете через шесть месяцев после того, как Потрошитель совершил своё первое убийство. Его хирургическая точность при извлечении органов соответствует его прошлому как хирурга. У него есть доступ к зданиям, где нашли тела. Это не может быть совпадением. — Я… должна признаться, я мало что знаю о Чесапикском Потрошителе, — медленно и нарочито произнесла она, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Так что не уверена, чем могу помочь, но… — Ты не понимаешь. Он пытается сделать из меня убийцу. Вот почему он вернулся к убийствам, вот почему тела выставлены, словно иконы святых. Вот почему он втянул меня в расследование. Он хочет, чтобы я осознал свою тёмную природу, понял, что я — двойник убийцы. Алана даже не смотрела на него. Взгляд утонул в тёмном зеркале кофейной гущи. Она молчала. — Пожалуйста, — взмолился он. — Просто скажи, что я не схожу с ума. Что есть хоть малейшая вероятность, что я прав. Я не могу говорить об этом ни с кем другим. Она наконец подняла глаза. В её взгляде смешались опустошение, гнев и ужас. Тонкие брови были сведены к переносице, губы плотно сжаты. — Я не могу этого сказать, Уилл. Потому что… ты теряешь связь с реальностью. Ты параноик, и с каждой нашей встречей мне кажется, что ты погружаешься всё глубже в этот мрачный омут безумия. Тебе нужна профессиональная помощь. Я не буду поддакивать тебе просто потому, что ты этого хочешь. Мне кажется, у тебя какой-то острый приступ, и эта одержимость доктором Лектером становится нездоровой, опасной. — Это не приступ. Я пытаюсь понять, что происходит… — В том, что ты говоришь, нет никакого смысла. Ты что-нибудь принимаешь? — Я что-нибудь принимаю? Ты хочешь спросить, не наркоман ли я? О, Алана… — Если это так, это лечится… — То, что со мной не так, не лечится, Алана. Это то, кто я есть. Они застыли друг напротив друга, ловя ртом воздух после напряжённого обмена репликами. Уинстон, до этого момента неподвижно лежавший, начал нервно мерить комнату шагами, позвякивая своими медальонами на ошейнике. — Я не собираюсь потакать твоей паранойе, — произнесла она, нарушив затянувшееся молчание. — У меня и так хватает проблем с Лектером и с вашей странной дружбой. Но он не убийца, Уилл. Тебе нужно спуститься на землю, прежде чем ты наломаешь дров. Это расследование тебя губит, слышишь? Медленно, но верно. До каких пор ты собираешься себя истязать? — Ты мне не веришь? — Уилл… — начала она с сочувствием в голосе. — Я хочу, чтобы ты это произнесла, — резко перебил он. — Скажи, что считаешь Ганнибала невиновным. Я хочу, чтобы этот момент навсегда врезался тебе в память. Чтобы ты запомнила его, когда я окажусь прав. Алана глубоко вздохнула, словно он говорил полную чушь. Несколько томительных секунд она смотрела на свои руки, а затем, подняв голову, с вызовом посмотрела ему в глаза. — Я тебе не верю, Уилл. Не верю, что доктор Лектер — убийца. Я верю, что тебе нужна помощь. И если ты продолжишь копаться в этой грязи, она тебя уничтожит. И я не собираюсь стоять рядом и смотреть, как ты тонешь в своём безумии. Уилл молча развернулся и вышел из комнаты. Он сказал то, что хотел, и она ответила так, как он боялся. Больше нечего добавить, да и некому. Той ночью, в кошмарах, Алана была среди безликой толпы, выносящей ему смертный приговор.

***

В четверг Уилл сбежал с лекции Ганнибала за двадцать минут до звонка. Едва аудитория опустела, он уже зарылся в пыльных томах читального зала библиотеки. Он знал, что Ганнибал заметил его внезапный уход. Возможно, даже предвидел его, ещё до того, как Уилл принял решение. Эта мысль раздражала. Ганнибал, словно рентген, просвечивал его насквозь. Через несколько минут после лекции он отправил Ганнибалу короткое сообщение, наскоро сочинив оправдание: «Ужасная мигрень». Полуправда, не более. И добавил, что надеется, что к завтрашнему ужину ему станет лучше. Ответ от Ганнибала пришёл на удивление не сразу. Он же терпеть не мог эти современные технологии. Наверное, мечтал о старых добрых временах, когда люди писали письма перьями, отправляли телеграммы и тренировали почтовых голубей. Тон сообщения показался Уиллу немного неестественным, натянутым, но он постарался не придавать этому значения. В конце концов, у Ганнибала всегда были странные причуды, которые терялись при передаче текстом. С ручкой в одной руке он лихорадочно перелистывал толстые тома. Книги, папки, забитые отсканированными газетными вырезками — всё, что библиотека могла выдать по запросу «Чесапикский Потрошитель». Уилл делал пометки, пытаясь выстроить хоть какую-то хронологию за эти несколько часов. Звёздочками помечал убийства, которые могли быть подражательством. На распечатанной карте, покрытой зернистой рябью, вырисовывалась география преступлений. Маленькие скопления светящихся точек. Потрошитель убивал волнами. Несколько жертв в течение пары недель, а затем — тишина. Месяцы, иногда годы. Потрошитель никогда не оставлял шанса жертве сбежать. Ни единого отпечатка, ни единого волоска, ни царапины, ни волокна. Никаких примет. Это казалось невероятным. Чем больше Уилл читал, тем меньше верил в реальность Потрошителя. Он — призрак, тень, абстрактная идея. Бесчеловечная. В этом он был уверен. Как и говорила агент Кац, между убийствами Зелота и Потрошителя было много общего. Чистые, хирургически точные разрезы. Изуродованные тела. Вырезанные органы. Не связанные между собой жертвы, выставленные так, что бы не оставалось сомнений в том, что это дело рук одного и того же человека. Если бы Уиллу удалось как-то связать эти два набора убийств с Ганнибалом… Тогда у него появилось бы хоть что-то. Он не знал, как докажет свою правоту, но даже этот зыбкий план вселял в него каплю надежды. Оглядываясь назад, Уилл понимал, что всё было до смешного очевидным. Ганнибал был слишком идеальным кандидатом. Его хирургическое прошлое, его одержимость кулинарией, даже его чёртово имя. Ганнибал-каннибал — как жуткий стишок для детей. Словно чем очевиднее истина, тем легче её спрятать за пеленой показной очевидности. Уилл второпях запихнул исписанные листки в рюкзак, вернул тома на полки и выскочил в колючую ночь. Десять последних долларов он потратил на маленькую упаковку меклозина и бургер с картошкой фри, настолько жирную, что у Ганнибала точно случился бы приступ от ужаса. Он вгрызся в бургер, сидя на обледеневшем бордюре автобусной остановки, обезумев от голода. Уинстон выхватил у него из рук три картофелины. Он заслужил — за то, что был таким хорошим мальчиком в последнее время. Уилл погладил его по голове, слабо улыбнувшись. Уинстон точно не назовёт его сумасшедшим. Вернувшись в свою убогую квартиру, он привязал Уинстона к ножке шаткой металлической кровати, взял шампунь «три в одном», всё ещё влажное полотенце и сменную одежду. Душевая была в конце коридора. Во всём здании царила тишина. Он провёл в библиотеке целую вечность, сейчас почти полночь. Наверное, в его совершенно сбитом режиме сна есть свои плюсы. В это время ванная комната наверняка будет свободна. Он разделся и бросил свою помятую одежду на край раковины, рядом с чистой футболкой и боксёрами. Полотенце повесил на покосившийся крючок, вбитый в стену. В зеркало он не смотрел. Не хотел видеть, что там отражается. Вода стала обжигающе горячей почти мгновенно. Уилл вошёл под струю, плечи опустились, голова упала вперёд, позволив горячей воде пронзить напряжённые мышцы. Он разминал трапецию, мечтая, чтобы хоть что-нибудь хрустнуло и эту дикую боль наконец-то отпустило. Мышцы заметно ослабели от недель недоедания. Может быть, Ганнибал и Алана правы, что беспокоятся о нём. Наверняка они правы. Уилл снова разминал ноющие мышцы, массируя их большими пальцами, а затем выдавил на ладонь порцию геля для душа цвета морской волны с бодрящим запахом и начал втирать его в волосы. Ганнибал, наверное, потерял бы дар речи, увидев, с какой небрежностью Уилл относится к личной гигиене. Однажды, когда из-за шторма пришлось переждать непогоду у профессора, он случайно заглянул в его ванную комнату. Там стояли ряды баночек и флаконов, многие — из матового стекла, без единого намёка на аромат. Позже Уилл погуглил один из брендов и чуть не подавился от удивления, увидев цены, достигающие сотен долларов за миниатюрные образцы. Свежий мыльный аромат, смешанный с паром, заполнил ноздри, и Уилл пытался дышать медленно и размеренно. Он останавливался, чтобы размять затёкшие мышцы, напоминая себе о необходимости сосредоточиться, используя боль как якорь. Мысли вновь вернулись к другим убийствам. Уилл понимал, почему Ганнибал возобновил свою «деятельность» именно сейчас. Он был причиной. Именно из-за него Ганнибал убил этих парней и с такой чудовищной тщательностью выставил их тела напоказ. Но был ли кто-то до него? Кто-то, кто вдохновлял Ганнибала на убийства в те далёкие годы? Кто-то, кем он был настолько увлечён, что убивал ради него? Эта мысль почти выводила Уилла из себя. Какое безумие, учитывая, что последний раз о Потрошителе что-то слышали, когда Уилл ещё учился в школе в Луизиане, а в начале карьеры Потрошителя он и вовсе был ребёнком. Но мысль о том, что что-то другое могло так сильно тронуть Ганнибала, как он сам, казалась почти неправильной. Рука скользнула сквозь пену, опустившись от плеча к ключице, животу, к члену. Уилл не прикасался к себе… несколько недель, по крайней мере, насколько он помнил. Движения были быстрыми и механическими, и его семя утекло в слив, прежде чем он успел что-либо осознать. Он подождал, пока кожа не покраснела и с неё не смылась вся пена, и выключил воду. Небрежно вытерся, наспех оделся и провалился в сон, едва его голова коснулась изношенной подушки. Пятничные занятия дались ему адской ценой. Две чашки кофе и три таблетки меклозина лишь притупляли тошнотворный туман, окутывавший его сознание. Головокружение накатывало волнами, с каждой из которых его рассудок давал трещину. К несчастью, к моменту прибытия к дому Ганнибала он уже умирал с голоду. Уилл поклялся себе не есть мясо, которым этот человек мог его накормить. Даже попытался забить голод ещё одним бургером, но осилил лишь половину, после чего сдался и отдал остатки Уинстону. С тех пор его желудок громко протестовал последние несколько часов. — Тебе лучше, Уилл? — спросил Ганнибал, приветствуя его в дверях. Он взял его видавший виды свитер и повесил на вешалку с такой деликатностью, будто это была кашемировая накидка ручной работы, а не старая, заношенная вещь на молнии. — Да, просто… ужасная головная боль, мутило жутко. Наверное, обезвоживание, — пожал плечами Уилл. Он был рад, что на этот раз Уинстон проследовал за ним до самого порога. Возможно, Ганнибал ему тоже нравился. — Вкусно пахнет, — вырвалось у него прежде, чем он успел это обдумать. И это была чистая правда. Что-то пеклось. Весь дом был пропитан ароматами сливочного масла и свежей выпечки. — Пастуший пирог, — произнёс Ганнибал. Живот у Уилла скрутило от голода и страха. Одному Богу известно, что этот человек мог подмешать в фарш. А из чего вообще делают пастуший пирог? Из баранины? Какое ироничное название. — И запечённые овощи. Может, ему удастся наесться чем-нибудь кроме мяса, чтобы на тарелке остались лишь крохи. Картофельное пюре, пара порций овощей и немного теста от пирога… Он сглотнул, представив это, растерянный и сбитый с толку своим голодом. — Скоро будет готово, — заверил Ганнибал, бросив взгляд на часы. Он словно почувствовал, что Уилл умирает от голода. — Просто… я тут подумал, — Уилл попытался говорить как можно непринуждённее, борясь с предательски нарастающей нервозностью. — Я никогда раньше не видел твой дом полностью. Ганнибал посмотрел на него с едва заметным удивлением. — Хочешь экскурсию? Уилл кивнул. Ганнибал тут же разразился потоком слов о скучных архитектурных деталях, о том, где в Европе он раздобыл эту чёртову дверную ручку и что символизирует картина в коридоре. Уинстон поначалу следовал за ними, но затем растянулся в прихожей. У двери в подвал Ганнибала Уилл замялся. Естественно, Ганнибал это заметил. — Подвал ещё не доделан, — объяснил тот извиняющимся тоном. Он приоткрыл дверь, и полоса света из коридора высветила затхлые, наполовину открытые картонные коробки с надписями на незнакомом языке. — Можешь посмотреть, если хочешь, но боюсь, там жутко скучно. — Да нет, просто интересно, — небрежно пожал плечами Уилл, словно в его голове не было ни одной другой мысли. Он даже начал отступать, демонстрируя полное отсутствие интереса. Ганнибал закрыл дверь и мягко щёлкнул замком. Ганнибал с гордостью рассказывал о своей кухне, словно заботливый отец. Он показал Уиллу идеально организованную кладовую, где нержавеющая сталь отражала холодный свет. Уилл не упустил из виду ещё один щелчок замка, когда кладовая закрылась. На этот раз Ганнибал не поворачивал ручку и не вставлял ключ. Просто щелчок. — Нужно же следить, чтобы твоя еда не убежала, — пошутил Уилл, возможно, слишком дерзко. Иногда он задавался вопросом, нравилось ли ему играть с огнём, не хотел ли какой-то частью себя, чтобы его препарировали и зажарили. Ганнибал, казалось, на мгновение растерялся. Он замер, нахмурился и изучающе посмотрел на Уилла, а затем перевёл взгляд на дверь и понимающе усмехнулся. — Нужно. Замки снаружи. Многие промышленные морозильные камеры и кладовые так устроены. Я никогда не понимал, почему. Уилл с лёгкостью переключился на обсуждение того, зачем Ганнибалу понадобилась такая профессиональная кухня в его доме, и на несколько минут поддался той же банальности, что и в их прошлые встречи. До того, как он узнал. Боже, как же он хотел не знать. «Я всё ещё не уверен», — напомнил он себе. Это лишь догадка, подкреплённая, вероятно, усталостью и бредом. По крайней мере, так считает Алана. Уилл решил прожить остаток вечера в мире Аланы, где он безумен, одержим своим профессором и выдумывает всякую чушь, чтобы справиться с этим. В мире, где Ганнибал никогда не варил живых крабов и не забивал свиней. Ганнибал поставил перед Уиллом тарелку пирога: хрустящая золотистая корочка, сочная начинка и пышное картофельное пюре с аппетитными подпалинами. Даже запечённые овощи были восхитительны, покрытые чем-то сладко-медовым и невероятно нежные. Сначала Уилл пытался есть, не касаясь мяса, но пока Ганнибал читал лекцию об исторических корнях пастушьего пирога, его решимость растворилась. Он съел всё до последней крошки, и Ганнибал тут же предложил ему второй, а затем и третий кусок. Уилл отстранённо подумал о том, что раньше Ганнибал подавал такие маленькие порции, изысканные, как в дорогом манхэттенском ресторане, но теперь, казалось, его единственной целью было накормить Уилла как можно больше. К концу трапезы его начало клонить в сон. Как ни странно, как только терзающий голод отступил, тело потребовало отдыха. Это ощущение сытости, полноты было таким приятным и тяжёлым. Он изо всех сил старался не сомкнуть глаза, пока Ганнибал говорил. Когда они мыли посуду, тепло, струившееся по его рукам, почти ввело его в состояние транса. Уилл ретировался, прежде чем его удалось уговорить остаться на ночь. Он шёл по улице, неподвижной и пропитанной запахом сырой земли и гниющей листвы. Уинстон радостно трусил рядом, словно ему не терпелось побегать, но он знал, что не может уйти дальше длины поводка, зажатого в кулаке Уилла и спрятанного в кармане. Воздух был влажным. Уилл пытался не думать о мясе, тяжёлым грузом лежавшем в его желудке, и молился, чтобы это и вправду была баранина.

***

Он снова потерял счёт времени. Вернее, значительную его часть. Уилл проснулся в своей постели от назойливого жужжания телефона незадолго до рассвета, совершенно не помня, что происходило в минувшие шесть или семь часов. Последнее, что всплывало в памяти — хруст объеденного червями жёлудя под подошвой кроссовка на пути к автобусной остановке. Но с ним был Уинстон, он проснулся не в доме Ганнибала. На ладонях красовались два глубоких пореза, грубых и неровных, словно руки неудачно напоролись на бетон, а на футболке багровели пятна крови. В остальном же, Уилл был не в худшем состоянии, чем обычно. Перевернувшись на бок, он схватил телефон, всё ещё дрожавший от входящего вызова. «Агент Кроуфорд» — высветилось на экране, и Уилл понял, что просто не может игнорировать этот звонок. Он натянул джинсы поверх боксёров, наскоро обулся и выскользнул в коридор, стараясь не разбудить других студентов, прежде чем ответить. — Что случилось? — спросил он, сонно и вяло, с трудом прогоняя усталость и раздражение от неожиданного пробуждения. — Нашли ещё одно тело. Опять он. Из горла Уилла вырвался еле слышный звук, нечто среднее между вздохом и всхлипом. Мог ли он предотвратить это? Если бы он остался в доме Ганнибала, осталась бы его жертва жива? Сколько ещё людей должно умереть, прежде чем он сдастся? Прежде чем пожертвует собой? Агент Кроуфорд дал час на сборы. Уилл плеснул в лицо ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна, натянул клетчатую рубашку и свитер, наспех проглотил две таблетки тайленола, две таблетки меклозина и протеиновый батончик со вкусом рождественского кекса. Схватив блокнот и ручку, он вышел и сел на скамейку возле своего дома, а Уинстон устроился у его ног. Машина мчала его к месту преступления. Всего двадцать минут, но по сравнению с обычными поездками в переполненном автобусе, это казалось верхом роскоши. С ним почти не разговаривали. Его как будто не замечали, пока они не прибыли к библиотеке и к нему не подошла агент Кац. — Какой святой на этот раз? — пробормотал он, раздражённо щурясь от восходящего солнца. — Мы ещё не разобрались. Криминалисты больше заняты поиском улик, чем толкованием произведений искусства… — Ну, для этого же я здесь, — с сардонической усмешкой ответил Уилл. Словно он, чёрт возьми, эксперт по святым, когда на самом деле — скорее по безумцам и психопатам, потому что сам являлся одним из них. Было совершенно неясно, почему от него ждут ещё и познаний в мучениках. Сцена пестрила гораздо меньшим количество крови, чем предыдущие две. Тело было расположено так, что, если бы оно не выглядело явно мёртвым — бледным, окоченевшим и абсолютно неподвижным — Уилл, возможно, не сразу понял бы, что перед ним труп. Как он вообще оказался на стене? Уилл сразу узнал святого. Экспедит. Покровитель неотложных дел. В мыслях блёкло возникла картинка, как Ганнибал ухмыляется про себя, осознав это. Какой же он, чёрт возьми, самодовольный подонок. В правой руке труп сжимал костяной крест, который каким-то чудом не выпадал из мёртвой хватки. Под его ногой лежала мёртвая ворона. Левая рука была вытянута и указывала на что-то высоко над ним. Уилл пока не мог понять, на что именно. Собравшись с силами, он погрузился в то самое пограничное состояние. Сейчас ночь, и он — Зелот, а мужчина перед ним всё ещё жив. Едва-едва, но жив. Уилл не чувствовал ничего, кроме утилитарной необходимости, когда переворачивал мужчину, прислонял его к стене и закреплял на месте тонкой, похожей на удавку проволокой. В стене были крошечные шурупы и отверстия, через которые он продевал проволоку, обвивая ею конечности жертвы, чтобы они плотно прилегали к поверхности. Этой же проволокой он закрепил крест в руке и ворону под ногой. Проволока впивалась в ладони, оставляя тонкие бескровные полосы на бледной коже. Затем он достал что-то из кармана. Холодное, тонкое и… он вонзил скальпель в грудь мужчины. Кровь мгновенно начала сочиться, стекая по коже, пока не превратилась в быстрый поток. Его руки двигались с умением и уверенностью, которых не было у Уилла, но были у Зелота. Он извлёк сердце, прежде чем закрыть полость и зашить разрез, а затем очистил тело и пол под ним от следов крови. Отойдя назад, Уилл увидел жуткую, но вместе с тем завораживающую картину. Тело, расположенное прямо в центре библиотеки, в окружении этих арочных потолков и тяжёлых дубовых балок, создавало какое-то дикое несоответствие с академической атмосферой. Раскрась его в белый цвет — получилась бы крутая неоклассическая статуя, хоть сейчас в музей. Но в таком виде, зеленоватом, с болтающимися руками, оно смотрелось зловеще. Остановившись у дверей и почти прижавшись спиной к стеклу, Уилл вдруг понял, что рука указывает прямо на огромные, искусно вырезанные из тёмного дерева часы, встроенные в стену. Вот только время фиг разглядишь. Таков мой замысел. И вот он снова — просто Уилл. Дрожь пробила до мозга костей, и вся эта уверенность Зелота улетучилась, как дым. Он вытер влажные ладони о штаны и перевёл дух. Даже сквозь этот галдёж судмедэкспертов, разносящийся эхом под потолком, Уилл слышал навязчивое тиканье часов. — Святой Экспедит, — объяснил он Кроуфорду, который стоял в сторонке и наблюдал за суетой. Кроуфорд, кажется, на мгновение потерял дар речи. Ну, Уилл часто производил такой эффект. С ним, конечно, не забалуешь — рубанёт правду-матку, и хоть ты тресни. — Бодро ты, — заметил Кроуфорд, и Уилл не понял, шутит он или нет. — У тебя что, специализация по теологии? — Я из Луизианы. Он там довольно популярен. Конечно, не Франциск Ассизский, но его любят, — Уилл пожал плечами. — Каждый раз рассказывают какую-нибудь байку про перепутанные статуи и непонимание французских слов, но я никогда не обращал на это внимания. — И в чём его смысл? — Он покровитель неотложных дел. Легенда гласит, что он был римским центурионом, который собирался обратиться в христианство, когда ворона попыталась отговорить его, убедив отложить это до следующего дня. Тогда он растоптал её и убил, и теперь он ассоциируется со срочностью, с преодолением прокрастинации, со временем. Зелот насмехается над нами. Агент Кроуфорд, казалось, решил, что Уилл имел в виду то, что Зелот насмехается над следственной группой, издевается над ними за то, что они не могут его поймать. Он считал, что во всём этом должна быть какая-то кульминация, что Зелот готовится к созданию своего шедевра. Но Уилл знал правду. Это над ним насмехались. Он и был шедевром. «Это только вопрос времени, когда я снова кому-нибудь наврежу, — шептала ему сцена преступления. — Это только вопрос времени, когда ты сдашься. Чего тянуть кота за хвост? Ты знаешь, кто я, и я знаю, кто ты. Сдавайся». Уилл неотрывно смотрел на часы, наблюдая за тем, как циферблат искажается, а цифры сползают вниз. Стрелки начинали провисать. Он смотрел, как они деформируются. В голове зародилась ужасающая мысль, когда он пытался понять, что происходит с часами. Что, если я — Зелот? Эта мысль показалась ему почти такой же логичной, как и то, что Ганнибал — Зелот. Убийства начались как раз тогда, когда Уилл начал терять счёт времени, когда его кошмары стали более яркими, а паранойя — более острой. Первое тело было найдено на следующее утро после того, как Уилл очнулся весь в крови. Он был уверен, что это его кровь. Он не мог вспомнить, где находился в ночь второго убийства. А прошлой ночью… его живот разрывала ужасная, мучительная боль. Больше потерянного времени, больше крови. В этом и заключался его талант? Он думал, что может реконструировать преступления, но что, если он просто… всё это время их помнил? Тошнота продолжала нарастать. Все эти мужчины, похожие на него, — он жертвовал ими вместо себя? Это была кульминация его одержимости мученичеством? Неужели он думал, что они должны занять его место? Собирался ли он сам стать жертвой? Прежде чем успеть по-настоящему запаниковать, Уилл начал судорожно перечислять все аргументы, которые могли бы опровергнуть это предположение. Во-первых, он не каннибал. У него не было ни навыков, ни желания извлекать органы, как это делал Зелот, как это делал Потрошитель. Во-вторых, все жертвы, по крайней мере первые две, были усыплены перед убийством. Он не смог бы достать такое снотворное, даже если бы захотел. И для многих инсценировок потребовалось бы куда больше физической силы, чем у него было. Жертвы были почти того же роста, что и он сам, так что было бы просто нереально перетаскивать их мёртвые тела, особенно в его нынешнем состоянии. В-третьих, Уилл был слишком неаккуратен для такой чистой работы. Он линял, как длинношёрстный кот, и наверняка оставлял свои отпечатки на каждой поверхности, к которой прикасался. Эти преступления были совершены преднамеренно, кем-то гораздо более опытным и профессиональным, чем он сам, даже в более стабильном состоянии. Значит, это был не он. Это был не он. Уилл твердил это про себя, пока снова не начал верить. Кроуфорд отошёл, и на его место заступила Кац. Она действовала на Уилла успокаивающе. Умная, острая на язык, с намёком на сочувствие, но без излишней заботы, Кац была где-то посередине между напористостью Кроуфорда и маниакальным беспокойством Аланы. Стоя рядом с ним, скрестив руки на груди, она бросила взгляд на суетящихся агентов. — Были подвижки по Потрошителю? — тихо спросил Уилл. — В основном три-пять жертв за раз, — пожала плечами Кац. — Зелот, казалось, не слишком отходит от привычной схемы. Ну, кроме, конечно, органов, надрезов и швов… — В её голосе не было ни грамма воодушевления. — Из каких костей этот крест? — спросил он, хмурясь. — Зелот вроде бы не брал кости, верно? Может, они от одного из убийств Потрошителя? — он прокручивал в голове список дел, прикидывая, нет ли среди жертв расчленённых, пропавших конечностей. — Не могу разобрать, что это за кости… бедренные? Плечевые? Довольно длинные. — Их исследуют. Я прослежу, чтобы тебя держали в курсе. После ещё нескольких разговоров с агентами, Уилл вновь оказался лицом к лицу с Кроуфордом. Ему было трудно сосредоточиться на беседе. Порой не был уверен, говорил ли он это уже, или это всплыло во сне, как обрывок дела… а был ли он вообще здесь? В голове, как заноза, вертелась мысль о себе в роли Зелота. Отвратительная, да, но в то же время… завораживающая. Уилл никогда не был сильным, контролирующим. С Лектером он всегда чувствовал себя пешкой. Фантазировать об убийстве, конечно, нездорово, но… чёрт возьми, помогало. Как он оказался на пороге дома Лектера, Уилл не помнил. Не помнил даже, как постучал. Чувствовал, как пот пропитал воротник рубашки и прилип к вискам. Слышал тихое дыхание Уинстона. Неужели они бежали? Солнце резало глаза, но воздух был неподвижен и холоден. Он переминался с ноги на ногу, словно потерял опору. Последний разговор с Кроуфордом… фотографии… а потом — провал. Дверь открылась, и появился Ганнибал. Безупречно аккуратный, собранный, как всегда, в бордовой рубашке и чёрном жилете. Сколько у него, чёрт побери, жилетов?! Абсурдное количество! — Уилл? Ты в порядке? — в голосе Лектера послышалось беспокойство. — Я… — Уилл откинул волосы со лба и огляделся по сторонам, словно в пейзаже за спиной крылся ответ. Снова посмотрел на Ганнибала. Что-то в его взгляде было больше, чем просто тревога, но Уилл не мог уловить, что именно. — Могу войти? Ганнибал пропустил его в столовую, где, судя по сервировке, шёл обед… или ужин? Который час? Уилл лихорадочно искал глазами часы, но тщетно. Головокружение с каждым шагом усиливалось в десять раз, и к тому моменту, как Ганнибал предложил сесть, ноги едва держали его. Уилл в панике огляделся по сторонам, глаза широко раскрылись от замешательства. Его руки судорожно сжали деревянную спинку стула. Несколько месяцев назад этот дом казался Уиллу тихой гаванью. Здесь он чувствовал себя в безопасности, под защитой, чего не испытывал с тех самых пор, как нашёл тело матери, сжимая в одной руке плюшевого мишку, а в другой — бутылочку остывшего молока. Как же стремительно всё перевернулось. Он с отчаянием мечтал быть глупее — настолько, чтобы Ганнибал просто не обратил на него внимания, или, на худой конец, чтобы никогда не догадаться, что Ганнибал — и есть Зелот, Потрошитель. Он сидел бы себе, ни о чём не подозревая, пока вокруг громоздились бы трупы, и всё равно был бы счастлив. Или, наоборот, было бы куда проще, если бы Уилл сам был убийцей. Если бы он мог чувствовать себя польщённым вниманием Ганнибала, отвечать ему взаимностью. Но нет, он был уверен, что это не его путь. Смог бы он убить ради Ганнибала? Если бы это означало положить всему этому конец? Если бы это означало, что он его любит? У Уилла оставалось два способа выпутаться из этого кошмара. Доказать, что Ганнибал — Потрошитель, или же стать настолько неинтересным для него, чтобы он заскучал и переключился на другую жертву. Ни один из вариантов не казался реалистичным. Никто не поверит в вину Потрошителя, если он сам не признается. А Ганнибал знал об Уилле слишком много, чтобы так просто потерять интерес. Для Уилла уже было слишком поздно. Даже если бы он мог уйти, смог бы он всю оставшуюся жизнь гадать, был ли прав Ганнибал? — Уилл, — услышал он голос Ганнибала, звучавший так, словно он уже повторил это имя несколько раз и начинал беспокоиться, или терять терпение, или и то, и другое одновременно. Уилл поднял на него глаза. — Было ещё одно убийство, — проговорил он просто. Его пальцы судорожно вцепились в спинку стула, когда его накрыла волна тошноты. Ему следовало просто обвинить Ганнибала. Пусть убьёт его, и покончит со всем этим, пока не стало ещё хуже. Его мясо, наверное, слишком жилистое, чтобы быть вкусным, но органы у него ещё ничего. — Тебя вызвали на место преступления? — спросил Ганнибал, осторожно положив руку на поясницу Уилла, подталкивая его сесть. Уилл безвольно подчинился. Молча кивнул. В голове вспыхивали образы бескровной кожи, бледных, невидящих глаз… и эти проклятые часы. И вот уже один за другим проносились калейдоскопом в сознании: первое тело, второе, тело матери, кошмары… Ганнибал исчез и вернулся словно через пару секунд. Уилл снова взглянул на часы, точнее, туда, где они должны были быть. Но на запястье их не было. Должно быть, забыл впопыхах, выскакивая утром из квартиры. Ганнибал поставил перед ним чашку чая. Запах — тёплый, пряный, успокаивающий, но крошечная, измученная часть мозга Уилла шептала о галлюциногенах. Ганнибал, конечно, читал его как открытую книгу. — Это просто имбирь, Уилл. Чтобы успокоить желудок. Он упоминал про тошноту? Уилл посмотрел на чашку. Пар, обволакивавший лицо, казался слишком густым, навязчивым. Сделал глоток. Жгло кончик языка, но он почти не почувствовал. — Я не могу раскрыть это дело, — прошептал Уилл, а Ганнибал тем временем спокойно усаживался за стол, чтобы продолжить ужин. Стейк и тушёные яблоки. Уиллу вдруг отчаянно захотелось вонзить зубы в кусок мяса, почувствовать, как рвётся плоть. Он отогнал эту мысль. — Просто не могу. — Что же мешает? — задумчиво произнёс Ганнибал, нарезая стейк с такой дьявольской аккуратностью, что Уиллу захотелось размазать чашку с чаем по стене. Ты, отчаянно хотелось крикнуть Уиллу. — Зелот — это псевдоним, — медленно произнёс он. — Что-то вроде маски. Словно ты написал рассказ под другим именем, зная, что только один человек в мире достаточно хорошо тебя знает, чтобы узнать твой стиль, понять, что автор — это ты. Но кто знает, заметит ли вообще Зелота его читатель? — Ты считаешь, Зелот убивал и раньше? Уилл взглянул ему в глаза, молясь про себя, чтобы увидеть там хоть тень страха, хоть каплю искреннего недоумения, что угодно, что подтвердило бы его догадку… или опровергло её. Но в ответ — ничего. — Я знаю, что да. — Если у него есть этот… предполагаемый зритель, зачем ему убивать именно так? Это всё равно, что написать книгу под псевдонимом и никогда её не публиковать. — Скорее, написать книгу и задвинуть рукопись на дальнюю полку, в надежде, что кто-то случайно её оттуда достанет и прочтёт. Но, полагаю, способы привлечь внимание читателей найдутся всегда, верно? Уилл взглянул на Ганнибала поверх ободка чашки, сделал глоток. Руки дрожали, чашка едва не выскользнула из пальцев. — Какой метод убеждения может использовать Зелот? Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Краем глаза отметил: где-то там бродит Уинстон. — Не знаю. Когда Уилл снова повернулся к Ганнибалу, то сразу понял: тот знает, что он лжёт. В животе всё сжалось от страха. Ему казалось, что он уже бывал здесь, раньше. — Ты знаешь, — тихо сказал Ганнибал. — Доверяй себе так же, как доверяю тебе я, Уилл.

***

Уилл пришёл в себя в холодном, белом свете, перетекавшем в синеву в уголках комнаты. Он медленно моргнул, вздрагивая от пронзительной стерильности. За окном — непроглядная ночь. Флуоресцентные лампы мерцали и искрили, издавая назойливое жужжание. Голова раскалывалась, словно внутри было вдвое больше крови, чем положено. Мышцы ныли, но попытка пошевелиться не принесла облегчения. В носу торчала трубка, вызывая щекотку, от которой чуть не начался чих. Ещё одна трубка — в руке. На миг его охватил ужас: а вдруг это подвальная лаборатория Лектера или какое-то другое логово, где его собираются препарировать и приготовить на ужин? Он сделал несколько глубоких вдохов, наполняя лёгкие до отказа, а затем медленно выдохнул. Уилл окинул взглядом аппаратуру: беспорядочные писки в такт его пульсу, пакет с физраствором над головой, доска с названиями лекарств и фамилиями врачей. За дверью мелькали фигуры в халатах, лица скрывали размытые зелёные и синие хирургические маски. Уилл откинулся на жёсткую, тонкую подушку и вздохнул. Снова — темнота, снова — тишина. Дверь скрипнула, и он вздрогнул. Сквозь молочный туман сознания пробился голос врача, объяснявшего, что у него был приступ. Об этом он и сам догадывался. Ещё — хроническое обезвоживание и недосып. И это он знал. Капельница как раз для этого. Что-то про лекарства, что-то про контакты для экстренных случаев. Кивнув, притворяясь, что понимает, Уилл тут же провалился обратно в забытьё, как только дверь с щелчком закрылась. Он то просыпался, то терял сознание, и так продолжалось, казалось, часами, в кошмарной фантасмагории из света и тьмы, в которой смешались образы Лектера, тел, часов и крови — его собственной или чужой, было непонятно. Наконец, он открыл глаза и увидел Алану. Она, ссутулившись, сидела на пластиковом стуле у его кровати, закутанная в свитер, и, судя по всему, задремала. Пряди волос упали на лицо, дыхание было ровным. Уилл смотрел на неё, собираясь с силами, чтобы пошевелиться. В тишине между ними прорастало нежное чувство привязанности. Может быть, дело было в физрастворе и обезболивающих, может быть, Уилл впервые за несколько недель смог нормально отдохнуть, но чувствовал он себя глупо за то, что злился на неё. Её беспокойство было обоснованным, её недоверие — понятным. Возможно, Алана действительно переживала за него. И, возможно, именно это его так раздражало. И всё же она была здесь — его самый близкий человек. Он должен был быть ей бесконечно благодарен за всё то дерьмо, через которое заставил её пройти в последнее время. Глаза снова закрылись, но Уилл оставался в сознании, прислушиваясь к биению сердца, тихому писку приборов, приглушённому гулу объявлений в больничных коридорах. Услышав, как Алана шевельнулась, просыпаясь, он открыл глаза. Она робко улыбнулась, и он постарался ответить тем же. — Прости, что разбудила, — прошептала она, подвинувшись на стуле ближе к его кровати. — Да нет, я просто отдыхал. Алана смотрела с теплотой, убирая кончиками пальцев выбившиеся пряди с лица Уилла. — Спасибо, что ты здесь. — Доктор Лектер позвонил мне с твоего телефона, — тихо сказала она. — Сказал, что у тебя был приступ и он везёт тебя сюда. И что я — единственный человек, которого ты захочешь увидеть. Уилл хмыкнул. — Он был прав. Она тихонько рассмеялась, и Уиллу понравился этот звук. — Кстати, Уинстон у Марго. Я бы привезла его сюда, но тут нельзя с животными. Так что она его забрала. У неё там уйма места, чтобы побегать. Она мне фоток пришлёт, я тебе покажу. — Спасибо. — Хочешь что-нибудь? Тут яблочный сок оставили. И ещё «Твиззлер» есть, но не знаю, можно ли тебе сейчас сладкое. — Да не… — он чуть было не отказался, но, заметив лёгкую тень на её лице, передумал. — Знаешь, давай яблочный сок. Алана принесла ему стаканчик с соком, затянутый фольгой, и он выпил половину, прежде чем снова откинулся на подушку. Они сидели молча, и Уилл погрузился в полудрёму, чувствуя лёгкие прикосновения к волосам. Он несколько раз ненадолго просыпался — то приходили медсёстры проверить капельницу, то вздрагивал от обрывка кошмара. То проваливаясь в сон, то возвращаясь в реальность, Уилл провёл, должно быть, несколько часов. И когда он, наконец, проснулся окончательно, наступило утро. В розоватом рассветном свете Ганнибал сидел рядом с ним, с книгой в руках. Он поднял глаза, когда Уилл заворочался, шурша синтетическими простынями. — Ганнибал, — пробормотал Уилл хриплым, усталым голосом. Он лишь смутно был уверен, что это не галлюцинация. — Уилл. Ганнибал закрыл книгу и положил её на колени — «Портрет Дориана Грея». — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня переехали, — усмехнулся он, попытался сесть. Конечности казались налитыми свинцом, непослушными. — У меня был приступ? — Ты перестал реагировать на несколько минут, поэтому я привёз тебя сюда. Уилл смотрел на него, надеясь, что во взгляде промелькнёт хоть что-то, за что можно было бы зацепиться, какое-то прямое, даже угрожающее выражение. Как отчаянно он хотел увидеть страх в глазах Ганнибала. — Всё произошло так быстро. Интересно, что его спровоцировало? — Я не уверен. Ты выглядел неплохо, разве что немного… растерянно. — Я выглядел неплохо? — Уилл усмехнулся. — За несколько минут до этого ты чуть ли не по запаху определил, что меня тошнит. У тебя на это чутьё получше, чем у Уинстона. И ты ничего не предвидел? Не дождавшись ответа, Уилл прикрыл глаза рукой, чтобы не видеть света. — Ты чертовски хорошо врёшь. — Я никогда не лгу, — довольно резко ответил Ганнибал. По крайней мере, в этот раз он не пытался скрыть раздражение. Уилл снова встретился с ним взглядом. Что-то в глазах Лектера всё же появилось. Не страх, но что-то было. Жаркое, как в кошмарах Уилла. Заинтересованность, что было ужасно опасно. — Значит, если я что-то спрошу, ты ответишь честно? Ганнибал выдержал его взгляд. — Я не стану тебе лгать, Уилл. У меня нет причин. — Ты — Чесапикский Потрошитель. Уголки губ Ганнибала приподнялись в лёгкой усмешке, в уголках глаз появились едва заметные морщинки. — Неужели? — И ещё ты — Зелот. Дело всё в тебе. Ты хочешь, чтобы я… стал таким же, как ты. Ганнибал встал, положив книгу на стул. Его фигура, освещённая яркими лампами, словно вырастала над Уиллом, распростёртым на кровати. Он наклонился, и Уилл почувствовал тепло его тела даже сквозь пелену лекарств. Ганнибал коснулся его лица, обхватывая ладонью челюсть, как в тот вечер, когда он пил чай. Губы едва шевелились, когда он прошептал: — Ты уже такой. Слабые, спутанные трубками, руки Уилла нашли шею Ганнибала. Пальцы сжали трахею, вызвав лёгкий хрип. Он вглядывался в глаза Лектера, надеясь увидеть хоть проблеск страха, но там по-прежнему пылал этот чёртов интерес. Уилл отчаянно желал либо погасить этот огонь, либо разжечь его ещё сильнее — он сам не знал, чего хотел. Двери распахнулись, и Уилл услышал крики, но не мог ни на чём сосредоточиться, пока Ганнибал был так близко. — Они тебе не поверят, — выдавил Ганнибал. — Они тебя не поймут. Голоса становились всё громче, чьи-то руки тянули его назад, и острая боль пронзила ногу. Уилл посмотрел в глаза Ганнибала, хватка ослабла, и его снова накрыла темнота.

***

Холодное дыхание. Прозрачное облачко пара изо рта, с потрескавшимися губами. На руке запеклась кровь, и место, где он сорвал иглу, до сих пор жгло. На босых ногах — только носки с резиновыми пупырышками, а из одежды — тонкий бумажный халат. Он резко обернулся на звук сломанной ветки. Прислонился к шершавому стволу дерева, откинул волосы с лица, попытался собраться с мыслями. Они пытались его убить. Накачали наркотиками, а он сбежал. И Ганнибал знает, что он всё понял. Теперь он либо мученик, либо жертва, либо убийца. Ему некуда идти, они уже ищут. Алана и Ганнибал знают, где он живёт. А может, Ганнибал уже сдал его адрес из больницы. Они найдут его, снова причинят боль, а он просто хочет лежать в своей постели, чувствуя тепло Уинстона у ног, и спать, спать, спать целыми днями. Лес тонул в синеве, зелени и черноте. Иногда вдали мелькали фары, пробиваясь сквозь кружевную паутину тонких ветвей. Уилл слышал шаги юрких зверьков. Ворковали горлицы, стрекотали сверчки. Значит, беспокоиться о ком-то крупнее белки или бобра пока не стоило. При реальной опасности животные замолкли бы. Он опустился на влажную, мягкую землю, усыпанную хвоей, мульчой и остатками гниющих растений, и прислонился спиной к грубой коре дерева. Закрыл глаза, вдохнул чистый осенний воздух и попытался представить себя снова ребёнком. Насколько Уилл помнил, его отец был запойным пьяницей. Ещё до того, как узнал, что такое алкоголь, он понимал: если увидит одну из папиных стеклянных бутылок с вонючей коричневой жидкостью, отдалённо напоминающей кленовый сироп, но на вкус отвратительной, значит, ночь будет плохой. Ночь с разбитой посудой, сломанными телевизорами и ругательствами, смысла которых он не понимал, но всё равно вздрагивал. К семи годам он уже знал, что, когда в доме начинало пахнуть виски, нужно бежать в болотистый лес на краю участка. Уилл собирал в свой маленький рюкзак пачку солёных крекеров или поп-тартс, большой жёлтый фонарик, швейцарский армейский нож и бутылку воды и пропадал до самой ночи. Иногда он забирался на развилку высокой ветки и засыпал там. Отцу и в голову не приходило искать его — он редко вообще вспоминал, что у него есть сын. Когда он забирался достаточно высоко на деревья, то разговаривал с матерью — ему казалось, что там она услышит его лучше. Но со временем обида стала слишком сильной. Слишком много молитв, оставшихся без ответа, разбитых губ и рухнувших надежд. Он перестал разговаривать с ней много лет назад. Его лицо обжигал холод слёз, а тело горело от пота, когда Уилл, наконец, добрался до дома Ганнибала. Тот встретил его в дверях, не сказав ни слова, словно ждал его. Может, так оно и было. Он усадил Уилла на кухне и принялся вытирать кровь с коленей и ладоней. От жжения антисептика он шипел и вздрагивал, но не жаловался. — Ты не ответил мне вчера, — сказал Уилл. Он почти попытался говорить непринуждённо, но голос получился хриплым, натянутым и полным сарказма. Ганнибал поднял глаза от колен, у которых стоял между его ног, осторожно промакивая глубокие царапины окровавленной марлей. — На что я не ответил, Уилл? — Я спросил: «Ты — Чесапикский Потрошитель?». — Ты не спрашивал. Ты сказал это мне. — И что, это правда? Ганнибал продолжал смотреть в эти мутные, покрасневшие глаза с выражением, в котором смешались досада и нетерпеливое предвкушение. — Ответь на мой вопрос, и я отвечу на твой. Что бы ты предпочёл: доказать мою вину или мою невиновность? Вопрос застал Уилла врасплох. Он открыл и закрыл рот, пытаясь сообразить, что ответить. Он представил себе, как доказывает невиновность Ганнибала. Волна обжигающего облегчения. И все его проблемы исчезнут, верно? Да, он окажется неправ, но дилемма разрешится, разве нет? Он не станет убийцей, и бóльшая часть ответственности за будущие жертвы «Зелота» спадёт с его перегруженных плеч. И всё же его охватило лёгкое сожаление при этой мысли — тяжёлое, непонятное и отвратительное. — Твою невиновность. Ненавижу неопределённость, эту подвешенность и предпочёл бы любой ответ, лишь бы не гадать. Но если бы я мог выбирать… я бы хотел, чтобы ты был невиновен, — заявил Уилл, но сам был убеждён в этом лишь наполовину. Ему с трудом удавалось держать глаза открытыми, чтобы увидеть реакцию Ганнибала. — Хочешь услышать мой ответ, Уилл? Прежде чем Уилл успел что-то сказать, его внезапно пронзил приступ тошноты. Как при кашле, когда вот-вот задохнёшься. Отчаянно, внезапно его скрутило. Ганнибал едва успел отскочить, прежде чем Уилл бросился к кухонной раковине. Он вцепился в её края дрожащими руками и продолжал извергать содержимое желудка, пока его не отпустило, и Уилл обессиленно сполз вниз, прислонившись спиной к стальной дверце шкафа. Он слышал слова, приглушённый, неразборчивый полушёпот. Ганнибал что-то говорил ему? Он прижался пылающим лбом к холодному металлу. Ганнибал гладил его по затылку, словно приручал дикого зверя. Поднял за плечи, усадил обратно на стул, вытер уголки губ, испачканные желчью. Уилл глубоко и размеренно дышал, пытаясь унять тошноту, которая медленно отступала. Его руки, всё ещё ободранные и окровавленные, сжимали ткань джинсов, пытаясь её разорвать. — Я… хочу услышать твой ответ, — выдавил он, дрожа губами и прикрыв глаза. — Ты — Чесапикский Потрошитель? — Да, — прошептал Ганнибал, и в его тёмных глазах не было ничего, кроме всепоглощающего интереса. Уилл прислонился затылком к стене и крепко зажмурился. Его руки сжимались и разжимались, боль не давала ему провалиться в обморок. Эта боль была настоящей, в этом он был уверен. С тем же успехом Ганнибал мог бы ударить его ножом, пронзив зияющую рану тоски и ненависти в его груди. Ганнибал взял его руки, развернул ладонями вверх, растопырив пальцы. И начал обрабатывать раны с невероятной точностью и осторожностью. — Тебе не нужно было, чтобы я говорил это, Уилл. — Мне нужно было, чтобы ты сказал мне это вслух, чтобы это стало правдой. Ганнибал медленно заканчивал перевязку его рук. — Как долго ты собирался ждать? Как долго я должен был оставаться в неведении? Уилл с трудом сглотнул ком, пересохший от страха. — Пока не понял бы, что ошибся во мне. Я… Я не мог сказать, что знаю, иначе я бы просто стал твоей следующей жертвой. Или сдался бы тебе. А я не хотел ни того, ни другого. Ганнибал задумчиво хмыкнул. — Теперь-то я знаю, верно? Их взгляды встретились. Пронзительные, холодные, испытывающие. — И как ты думаешь, что я сделаю с тобой? — Убьёшь. Ганнибал выглядел оскорблённым таким предположением. — Я многое могу, — укоризненно усмехнулся он, поднимаясь и ставя аптечку на стол. — Я убийца, каннибал… но я не расточитель, Уилл. Кухня казалась огромной, пока они сидели, не сводя глаз друг с друга. Ганнибал ждал, что Уилл заговорит, но ему нечего было сказать. Его проверили, и теперь нужно довести игру до конца. Он знал, чем всё закончится. Кто-то умрёт, и Уилл знал, что это должен быть он. Секунды тянулись невыносимо медленно. Внезапно кухню залили сине-красные вспышки, прорезавшие тусклый рассветный свет, наполненный пляшущими пылинками. Уилл расширил глаза, сердце замерло. Он слышал хлопки закрывающихся дверей шести или семи машин. Они пришли за Зелотом. За Потрошителем, за Ганнибалом. Они пришли за ним. Наконец-то мужчина оставил след, волос, может, попал в объектив зернистой камеры наблюдения. Всё кончено. Наконец-то всё кончено. За несколько мгновений до того, как Уилл был готов сдаться, его спасли. Это казалось неправильным. Он приготовился к смерти. Усталость сковала его разум, когда тяжёлые шаги приблизились к кухне. Ганнибал вышел. Уиллу захотелось протянуть руку, когда он исчез. После нескольких резких стуков дверь открылась. Снова приглушённые голоса. Уилл не понимал, что происходит, пока на кухне не появились полицейские. Когда он увидел Ганнибала, стоящего в тени, разочарование было написано на каждой чёрточке его лица. Его стащили со стула, грубо скрутили руки за спиной и наклонили над столешницей, чтобы надеть наручники. Унизительные, растерянные слёзы навернулись на глаза, лицо покраснело, а Ганнибал даже не удосужился отвернуться. Это кошмар. Кошмар, галлюцинация, лихорадочный бред. Проснись. Проснись. Проснись — в августе, запишись на чёртов курс гончарного дела, беги как можно дальше от профессора в безупречном костюме, с хищной улыбкой и нежными руками. Не обращай внимания на таящуюся тьму, пока она не поглотит тебя, пока не прожжёт дыру в твоей пустой, разодранной, истекающей кровью груди.