Indelible Scars

«За правду и все её последствия».

— Ганнибал Лектер, 2-й сезон, 13-я серия, Мизумоно [20:04]

Уилл встретил День Благодарения в Балтиморской государственной больнице для душевнобольных преступников. В каком-то смысле, он был к этому готов — к тому, что его сторонятся, держат под замком. Это следовало за ним по пятам всю жизнь. С другой стороны, Уилл предполагал, что к этому моменту уже будет мёртв. Он думал об этом в детстве и в последний раз, когда видел Ганнибала. Самой странной нестыковкой было то, что он всё ещё дышал. Хотя, если мыслить логически, в его нынешнем положении странным было многое и даже больше. Дни в лечебнице сливались в бесцветную, туманную массу: грубые санитары, проблески галлюцинаций, проступающие сквозь решётку, и бесконечный сон. Во ночных кошмарах Ганнибал по-прежнему преследовал его и находил. Сине-зелёный комбинезон его нисколько не раздражал. Безвкусная еда часто отправлялась обратно наружу, в маленький унитаз камеры. Но зато кормили его не человеческой плотью, и иногда Уилл просыпался с облегчением ввиду нахождения здесь. Вдали от когтей Ганнибала, хотя бы на какое-то время. С ним обращались плохо, потому что он убийца, по крайней мере, так думали другие. Уилл не возражал. С насильниками обходились куда хуже. Некоторые медсёстры даже проявляли жалость, что было хуже, чем жёсткое обращение с подносами еды и пристальное наблюдение, когда единственное, чего он желал — немного уединения в туалете. Дни были одинаково монотонными. Его будили рано, слишком рано, чтобы проверить, не повесился ли он за ночь, хотя повеситься было не на чём. Даже если бы из комбинезона можно было бы скрутить петлю, не за что было её закрепить. Через пару часов приносили завтрак и просовывали его под дверь так, словно Уилл мог укусить санитара. Овсянка без ничего, либо пшеничные хлопья. Ломтик белого хлеба, иногда поджаренного. В хорошие дни давали пластиковый стаканчик с консервированными ананасами, манго и вишней в сладком сиропе. Разбавленный кофе, который Уилл пил редко, потому что от него чаще бегал в туалет и потом долго не мог заснуть. Он перестал бороться с кошмарами. Мазохизм какой-то. Уилл проводил часы в камере, иногда проваливаясь в сон, если шум, доносившийся из других крыльев больницы, не будил его. Ему обещали книги, но Чилтон, директор лечебницы, так и не сдержал слово. Скука сводила с ума — хотя, чего уж там, он и так был не в себе, иначе бы здесь не оказался — но, по крайней мере, у него хватало мыслей, чтобы занять себя. Пока что. Его мысли были о Ганнибале. И о том, как его убить. Ведь Уилл уже в тюрьме, надо было прикончить Ганнибала ещё до того, как его сюда засунули. С течением дней и недель его фантазии о мести становились всё более изощрёнными. Сначала он представлял, как убивает Ганнибала из пистолета, издалека. Наблюдает, как алые брызги разлетаются по безупречной металлической кухне. Но потом он вспоминал, как жарко было Ганнибалу рядом с ним, как сдавливалось горло и гортань подпрыгивала под его пальцами. Как в его глазах вспыхивал садистский огонь за наблюдением того, как Уилл отдаётся той самой тьме, на которую, как он знал, тот способен. Обед означал середину дня. Иногда он будил Уилла, иногда — нет. Чаще всего это был сэндвич из тонкого хлеба. С арахисовым маслом или мясным ассорти. Мясное Уилл не ел. Иногда к сэндвичу прилагалось яблоко или апельсин. Ему нравились апельсины. Он выжимал ароматные капли из кожуры, и в камере приятно пахло. Обычно на обед давали бутылку сока, которую он всегда выпивал с энтузиазмом. В редких случаях — чили или тушёное мясо, ещё тёплое. Вчерашние объедки. До ужина было ещё много времени для размышлений. Уилл знал, что некоторые пациенты выходят во двор, играют в баскетбол, сидят за деревянными столами или подтягиваются на перекладинах, но он оставался в камере. Не то чтобы у него были силы что-то делать. Но как же хотелось хоть немного внимания, искреннего слова, кивка или, чёрт возьми, улыбки, в которой не было бы притворства и жалости. Или просто немного солнца. В течение часа после полудня в его камеру проникал лучик, и он стоял прямо под ним, наслаждаясь теплом на коже, пока оно не рассеивалось в комнате, исчезая из зоны досягаемости. Ужин был единственным приёмом пищи, который, казалось, стряпали на кухне, а не привозили в готовом виде. Иногда это был мясной рулет или курица. Часто белый рис или картофель, но бывали и макароны. Замороженная стручковая фасоль, кукуруза или кусочки моркови. Дважды давали шоколадное печенье. Он не мог понять, еда была безвкусной от природы или он утратил способность ощущать вкус. Уилл съедал достаточно, чтобы ему не угрожали принудительным кормлением, но вес, потерянный за последние месяцы, так и не возвращался. Затем наступал сон. Неспокойный, обрывочный, с частыми пробуждениями. Он ворочался на узкой койке, сбрасывая тонкую простыню. Почти каждое утро Уилл просыпался в поту, волосы были слипшимися, а комбинезон — влажным. Душ ему разрешали принимать через день, иногда два дня подряд. Это была большая общая душевая, где с заключённых не сводили глаз, особенно с суицидников, к которым причисляли и Уилла. Хотя было неясно, почему они решили, что он собрался покончить с собой. Он не проявлял никаких признаков суицидальных наклонностей. Вода была ледяной, мыло — жидким, и ощущения чистоты не наступало никогда. Давно. Так шли его дни. В течение первой недели его никто не навещал. День Благодарения он встретил в одиночестве, и на ужин ему подали индейку. По крайней мере, так лучше, нежели будь он на свободе. Там Уилл бы, скорее всего, сидел сейчас в библиотеке, потягивая энергетик и откусывая от крошащегося протеинового батончика. Второго числа второй недели к нему пришёл Джек Кроуфорд. Руки Уилла были прикованы к столу, ноги — к стулу, охранник стоял в нескольких шагах. Кроуфорд, казалось, не нервничал. Вероятно, у него был опыт общения с серийными убийцами, и он привык. Да и Уилл сейчас не выглядел опасным. Мешковатый комбинезон, потухший взгляд, прикованный к столу, совершенно беспомощный. Он едва мог смотреть Кроуфорду в глаза. Никто не смотрел на него по-настоящему с тех пор, как он сюда попал. Драгоценная минута, казалось, бесконечно тонула в молчании. Уилл знал, что у них есть час, а может и меньше. И Кроуфорд тратил время впустую. Он не понимал, зачем Кроуфорду тратить время впустую. Уилл, несмотря на свою любовь к тишине, в последнее время от неё устал. — Что Ганнибал рассказал вам обо мне? — спросил он, нарушив молчание. Голос звучал грубо, низко, словно он не пользовался им уже целую вечность. За последние дни он произнёс всего пару слов. Кроуфорд устало вздохнул. — Он показал нам твои сообщения и голосовые, которые ты ему оставлял. — И поэтому я здесь? — усмехнулся Уилл, кривя губы. — Ты здесь, потому что на твоей куртке обнаружили кровь и волосы двух жертв, — отрезал Кроуфорд бесстрастно. Его взгляд сверлил Уилла, словно пытаясь отыскать правду в глубине его глаз. Услышав эти слова, Уилл замер, на мгновение сбитый с толку. Он уже собирался возразить, сказать, что он был на месте преступления, что этого недостаточно в качестве доказательства, но Кроуфорд поднял руку, останавливая его. — Тела номер один и два. Плюс ухо, которое ты выблевал. Оно совпало с телом номер четыре… Голос Кроуфорда словно утонул в гуле, пока Уилл пытался осмыслить его слова. Ему почти показалось, что он сказал: «ухо, которое ты выблевал». Должно быть, это бред, галлюцинации, которые преследовали его в этом месте. Он несколько секунд тупо смотрел перед собой, прежде чем выдохнуть: — Ухо? Было четвёртое убийство? Шок застыл на лице Кроуфорда, сменяясь сперва недоумением, затем даже вспышкой гнева, прежде чем тот снова надел свою фирменную маску непроницаемости. Он говорил с Уиллом терпеливо, словно с неразумным ребёнком. Как и должен был поступить с самого начала. Даже если Кроуфорд считал Уилла виновным, он не мог игнорировать правду: память Уилла — это минное поле, опасное и ненадёжное, как русская рулетка. К тому же, постоянная лихорадка и скудное питание явно замедляли его и без того небыстрые мыслительные процессы. — Ухо, которое ты выблевал в раковину в доме Ганнибала Лектера. Ткани и кровь исследовали. Совпадение с четвёртым телом — стопроцентное. — Четвёртое… когда? Тот день… когда меня арестовали… на следующий день после… сколько дней прошло? — Уилл бормотал себе под нос, пытаясь сопоставить факты. Кроуфорд ждал, пока он сформулирует хоть какой-то логичный вопрос. — Сколько дней прошло между третьим и четвёртым убийствами? — Утром после третьего убийства мы вместе выезжали на место преступления. На следующий день тебя увезли в больницу. Двенадцать часов ты был под присмотром, а потом… ты напал на Лектера. Через тридцать шесть часов сбежал. В ту же ночь нашли четвёртое тело. Лектер позвонил нам наутро, после того, как ты наведался к нему домой. — Это… то, чем меня стошнило? Ухом? Человеческим ухом? — Уилл знал, что Ганнибал заставил его съесть человеческую плоть. Он смирился с этим, насколько вообще можно смириться с таким. Но это… это было новым уровнем мерзости. На секунду мелькнула мысль, что он… нет. Он не такой, как Ганнибал. Он никогда не сможет им стать. Ганнибал признал свою вину. Уилл помнил это так же ясно, как всё, что было в то утро, и ничего из предыдущей ночи. Борьба отражалась на лице Кроуфорда. Казалось, он не мог понять, жестокая ли это игра Уилла, просто ирония или искреннее замешательство, каким оно выглядело. — Человеческое ухо, Уилл, — сказал Кроуфорд с напускным терпением. — Что ты помнишь? Уилл тяжело сглотнул. Он помнил, как Ганнибал доверился ему… рассказал, что он — Чесапикский Потрошитель. Несмотря на привязанность к Ганнибалу, он чувствовал себя виноватым, что предал его доверие. Или, возможно, сожалел о том, что их общий секрет теперь мог быть раскрыт. — Я… понял на месте преступления, кто убийца. Я… знал его. Дружил с ним. Я… убийца, Зелот, Потрошитель — это был один и тот же человек. — Ты начинаешь говорить как Кац, — заметил Кроуфорд. Впервые за долгое время Уилл почувствовал, что с ним говорят на равных. Как будто это был разговор, а не допрос. Уилл выдохнул, с трудом собираясь с силами. — Ганнибал — Потрошитель, — заявил Уилл, стараясь вложить в каждое слово всю свою слабеющую уверенность. Кроуфорд молчал, ожидая. — И он — Зелот. Я понял это на месте преступления. А потом… у меня провал. Чёрная дыра в памяти. Я очнулся у него… Я был в панике. Не мог сказать правду… У меня начался приступ, я очнулся в больнице… А он… Он угрожал мне. Сказал, что мне никто не поверит. — И поэтому ты на него напал? — Да. — Почему сбежал? — Я… боялся, что они причинят мне вред. Они уже это делали. Лекарства… Они пичкали меня ими. Я был в ужасе. Паранойя… Я сбежал, потому что… это был единственный шанс спастись от него. Кроуфорд смотрел на него с явным подозрением. — Поэтому ты пошёл к нему домой? — Я не мог себя контролировать, — прошептал Уилл, его голос сорвался. — Просто ушёл. У меня никого нет. Ни матери, чтобы утешить. Ни отца, чтобы защитить. Только… Ганнибал. — И ты ничего не помнишь о той ночи? На мгновение Уилл удивился, что Кроуфорд ничего не записывает, но тут же вспомнил о скрытом микрофоне. — Я был в лесу, — сказал он, почти убеждённый в этом. — Я сел под дерево… и всё. Потом пустота, до самого утра. Потом… меня вырвало. Я… Мне просто нужно было, чтобы Ганнибал ответил. Был честен хоть раз… И… он был. — Ганнибал признался, что он — Зелот? — Нет… — голос Уилла дрогнул. — Он признался, что он — Потрошитель. Сказал, что больше не будет лгать мне. Кроуфорд сузил глаза. — Ты уверен, что именно это он сказал? Не просто согласился, чтобы ты успокоился? Может, ты неправильно расслышал? Тебе показалось? — Нет, это было реально, — прошептал Уилл отчаянно. — Так же реально, как этот разговор. Он признался! Я спросил его, Потрошитель ли он, и он ответил «да». А потом приехала полиция, и я был уверен, что они за ним… — Голос оборвался, и он опустил голову. — Я был уверен, что всё закончилось… — Можешь доказать, что был в другом месте в ночь одного из убийств? — Нет, — прошептал Уилл. — Я… может быть? Если бы я знал точное время. Я… я теряю время, но не всегда. Кроуфорд наклонился вперёд. — Что ты помнишь? Уилл с трудом сглотнул. — В первый… в первый раз я… ночевал у Ганнибала, — признание давалось ему с трудом. Выговор от декана сейчас казался не самым страшным, что могло произойти, но всё равно… было невыносимо признавать, насколько они были близки. Кроуфорд не дрогнул. Лицо — маска. — Во второй… я… просто был дома. В третий… Ужинал с Ганнибалом, а потом… проснулся в своей постели. В четвёртый… Мы спорили. Кроуфорд бросил на него изучающий взгляд. — Ты провёл ночь после первого убийства с Ганнибалом, и до сих пор считаешь, что он может быть Зелотом? — Мы были в разных комнатах! — в голосе Уилла прозвучала защита. — Я не следил за ним каждую секунду! Он мог сделать это до моего прихода, или пока я спал. Он же и меня обвиняет… хотя прекрасно знает, где я был в ту ночь. Кроуфорд поднял руки в примирительном жесте. Уилл заставил себя дышать. Истерика ему не поможет. Ему нужно казаться спокойным. Достаточно жалким, но при этом твёрдым. Ему нужно бороться за себя, ведь его государственному адвокату, кажется, плевать. — Как ты догадался, что Ганнибал — Зелот? — спокойно спросил Кроуфорд. Уилл знал, что вопрос об их отношениях — это лишь вопрос времени. Как будто можно было словами объяснить то, чем они были друг для друга. — Меня осенило… когда мы рассматривали фотографии вместе с вами, с Кац и остальными. Когда вы говорили о конверсии и об аудитории Зелота… Тогда до меня дошло. Ганнибал дразнил меня, общался со мной через эти образы. — Почему ты? — Я ему интересен, — прошептал Уилл. — Вызываю любопытство. Он… заинтересовался мной из-за моих плохих оценок. Говорил… знал, что я не стараюсь, потому что во всём остальном я был хорош. И он… тогда он и вонзил в меня свои когти. С тех пор он тянет меня вниз, всё глубже и глубже, всё дальше от света. Думаю, его одержимость началась, когда я рассказал ему о своём таланте. — Твой талант? О, этот… — М-м-м. Он убийца. В нём есть что-то тёмное, и он увидел во мне… отражение себя. Ему нужен спутник. Как… вампиру. Обречённому терять всех, кого любит, со временем, если только он не обратит их, не развратит их, если только они не станут такими же. Вот чего он хочет от меня. Кроуфорд замолчал на секунду, словно подбирая слова. — Ваши отношения… Они были романтичными? — Нет, — тихо ответил Уилл. — Никогда. Это было… Возможно, интимно. Мы уважали друг друга. Он был своего рода наставником. Думаю, мы оба считали друг друга равными по интеллекту. Но это никогда не было чем-то большим, чем дружба. Не то, чего он от меня хотел, — он не был уверен, что говорит правду. Это относилось ко многому. Его единственным ориентиром был Ганнибал. После визита Кроуфорда день обернулся для Уилла пустой тратой времени. Еда казалась безвкусной, словно пепел. Сон был беспокойным. Тёплый душ принёс лишь озноб, который преследовал его до самой ночи. Волосы лезли в глаза, раздражая его. Он откидывал их назад снова и снова, но они были слишком короткими, чтобы их заправить за уши, только щекотали переносицу и путались в ресницах. Ухо. Его вырвало ухом. Эта мысль сбивала с толку, разгоняясь в лабиринте разума, подгоняемая плясками теней в углах камеры и коридора. Ганнибал не стал бы лгать, в этом Уилл был уверен. Но он никогда не признавался, что был Зелотом. Все доводы в пользу невиновности, казавшиеся такими крепкими при свете дня, рассыпались под натиском паранойи.

***

Неожиданный визит Аланы стал лучом света в темнице его изоляции. Уилл был словно оглушён, когда его, в наручниках, выволокли из камеры в жуткую комнату — холодный стол, окна, давящая атмосфера. Его пристегнули к стулу, и только потом дверь открылась, впуская Алану. Уилл моргнул, пытаясь понять, не игра ли это его воспалённого воображения. Но всё казалось слишком реальным. Она присела, отодвинув стул. Поставила сумку на пол. Уилл смотрел на неё, потерянный и скованный. В её глазах читалась тревога. — Уилл… как ты? — прошептала она, пытаясь сломать стену молчания. Если бы у него осталось хоть немного сил, он бы просто расхохотался над нелепостью вопроса. Но лишь выдавил слабую улыбку. — Пока жив. — Тебя хоть кормят здесь? — спросила Алана, пытаясь шутить, но уголки губ предательски дрожали, а на лбу пролегла складка. — На вкус — дерьмо, — ответил Уилл хрипло. — Но государство говорит, что этого достаточно, — он попытался откашляться, но горло обожгло. — Как там с учёбой? Она криво улыбнулась. — Холодно. Время между Днём благодарения и Рождеством всегда было самым паршивым. Помнишь? — последнюю фразу она почти прошептала, словно сомневалась, стоит ли её произносить. — Я… я скучаю. — Как Уинстон? Алана смягчилась. — Он тоже скучает, — ответила она тихо. Достала из сумки заламинированную фотографию и показала её Уиллу. Уинстон с фрисби в зубах игриво склонил голову. — Каждый раз, когда меня видит, ищет тебя глазами. Но он в порядке. Марго хорошо о нём заботится, обещаю. Ты бы видел, чем она его кормит. Прям мишленовский уровень. Я ей говорю, что это перебор для собаки, но думаю, ей нравится возиться с ним. Уилл почти не знал Марго. Девушка Аланы, с которой она встречалась чуть больше года. Она изучала психологию. Красивая, умная… и какая-то напряжённая. С ним она вела себя скованно. Алана говорила, что он не должен принимать это на свой счёт. Он старался. У каждого свои тараканы. Главное, что Уинстон был счастлив. — Передай ей спасибо. — Обязательно. Тишина рухнула между ними, лишённая вежливости и лжи. Одинокая и беспощадная, она оголила ужасающую реальность их ситуации. Алана, казалось, могла почувствовать это физически, отчего нервно мяла руки. Уилл, наоборот, лихорадочно искал хоть что-то в стерильном пространстве камеры, что могло бы спасти его. Хоть царапину на стене, хоть трещину в штукатурке. Он чувствовал, как его разум засыпает заживо. — Я не убивал их, — прозвучало из его уст хрипло, почти шёпотом. Его взгляд пригвоздил Алану. — Я не делал этого. Ты должна знать это. Алана отвернулась, закусив губу так сильно, что на ней выступила кровь. Она смотрела куда-то за плечо Уилла, избегая его глаз. — Я… Я уверена, ты не понимал, что делаешь. — Я не делал этого, Алана, — прорычал Уилл, вкладывая в каждое слово всю свою отчаянную убеждённость. Она повернулась, и он увидел слёзы, блестевшие на её ресницах. — Я видела, что ты сделал с Ганнибалом Лектером. Ты способен на большее, чем думаешь, Уилл. Ты гораздо более жестокий, чем представляешь. Иначе ты не был бы настолько уверен, что не способен причинить такую боль. Уилл скривился, словно от физической боли. — Что? Ты о том, как я пытался задушить его в больнице? Я был под препаратами, Алана! Он угрожал мне, он — убийца! Я проснулся в одной комнате с убийцей! Что я должен был сделать? Принести ему чай и печенье? — его голос сорвался. — Уилл, пожалуйста… — Я не делал этого! Ничего из того, в чём меня обвиняют! — Я не виню тебя. Ты болен. Ясно, что что-то не так… — Я знаю, что не убивал тех людей, — повторил он, его голос упал до почти неслышного шёпота. — Что бы ни происходило с моей головой, это здесь ни при чём. Я невиновен. Я не мог сделать это. Я знаю, что не мог. — Как только тебе поставят диагноз, возможно, это прольёт свет на… — Я пытался! Я пытался разобраться! Ганнибал пытался! Заставлял меня… рисовать часы! Психоанализировал меня месяцами! Алана нахмурилась, её голос звучал настороженно. — Он заставлял тебя рисовать часы? — Он думал, у меня слабоумие или ещё какая-то фигня. Полная ерунда! Я нарисовал чёртовы часы, и это ни к чему не привело. Мне плевать, Алана! Мне плевать! Я не убивал этих людей, так что всё, что со мной не так, не имеет к этому никакого сраного отношения! — его голос сорвался в крик, и он задохнулся, когда тишина, повисшая в камере, ударила по его барабанным перепонкам. Горло жгло от напряжения. Неожиданно Алана достала из кармана фотографию Уинстона и шариковую ручку. Она протянула их Уиллу. Он замер, сомневаясь. Разве ему позволено что-то брать? Но никто не остановил его, когда он протянул руку. Может, за ним больше не следят? Звучало неправдоподобно. — Нарисуй часы, как он тебя учил. — Алана… — Просто сделай это, пожалуйста. Пожалуйста, Уилл. После долгой, напряжённой паузы, исполненной замешательства и разочарования, он взял ручку и принялся за работу. Перевернув фотографию, он нарисовал часы. Круг. Цифры. Линии. Какое сейчас время? Он не знал, да и плевать. Линии стрелок он поставил наугад. Закончив, он протянул фотографию Алане. Она внимательно посмотрела сначала на рисунок, затем на него. — Тебя как-нибудь тестировали здесь? — Нет. Ничего, кроме… обычных медицинских осмотров. Берут кровь на анализы, наверное. Алана кивнула и спрятала фотографию обратно в свою маленькую сумку. Что-то изменилось в её лице. В нём появился проблеск… надежды? Глупый оптимистичный проблеск, подумал Уилл. Я помогу тебе, Уилл. Я знаю, что это не ты. — Это не ты, — произнесла она, но в голове Уилла прозвучало совсем другое: «Это был ты, но я думаю, что какой-то паразит поселился в твоём мозгу и превратил тебя в монстра. И я избавлюсь от этого паразита». Она говорила так, словно то, что происходило с ним, не имело никакого отношения к его личности, к его сознанию. Словно его просто «заразили». Уилл тяжело вздохнул. — Я уверен, что так и будет.

***

Дни тянулись словно призрачные миражи, пока к Уиллу не пришла третья посетительница. Агент Кац. Она села, и, когда Уилл поприветствовал её, настояла: «Зови меня Беверли». Её улыбка оказывала успокаивающий эффект даже сквозь лихорадочную пелену, застилающую его взгляд. Он спал урывками — больше делать было нечего, но сон не приносил отдыха, а лишь выматывал. — Как ты держишься? — спросила она мягко. — Нормально, — ответил Уилл хриплым шёпотом. Беверли была умна, возможно, даже умнее его самого, но вела себя совсем не так, как Ганнибал. Никакого самодовольства, никакого очевидного осознания собственного превосходства. — Ну, еда паршивая, но это переживу. Хотел бы почитать что-нибудь, но… Чилтон сказал, что даст книги, если буду сотрудничать и хорошо себя вести. — Если хочешь, я могу тебе что-нибудь почитать, — предложила Беверли. Уилл увядал, как срезанные розы в старой вазе. Она протянула ему плотный бумажный конверт, и он медленно взял его. Ему было трудно сфокусировать взгляд, но он понял, что это материалы одного из дел. Волна возбуждения пронеслась по телу, и Уилл посмотрел на неё с чем-то средним между восторгом и тревогой. — Мне правда можно это читать? — спросил он, осторожно проводя пальцем по краям страниц. — Под мою ответственность. — У тебя не будет проблем? Она слегка улыбнулась. — Да ладно, Уилл. Он открыл папку. Это было последнее убийство. То, что произошло накануне его ареста. Его скудный завтрак из консервированных персиков и овсянки погрозил вернуться обратно, когда он стал просматривать фотографии. Какими бы жуткими ни были предыдущие три убийства, в них была какая-то мрачная красота. Завершённость. Как муха в янтаре или бабочка, приколотая булавкой к доске. Но это тело было осквернено. На снимках — тело, вертикально привязанное к столбу, руки заведены за спину. Обугленная кожа, обугленные мышцы… То, что осталось от лица, застыло обращённым к небу. На некоторых фотографиях, в зависимости от направления ветра, его окружали клубки дыма. Крупным планом показывали багровые лужи, обезобразившие девственную белизну снега. Уилл нашёл источник дыма у его ног — тлеющие благовония. К его груди кинжалом был пригвождён мёртвый голубь. В пылу размышлений Уилл забыл о Беверли. Он вздрогнул, когда она нарушила тишину. — Мозг извлекли, а полость заполнили перьями. «Я бы никогда так не поступил», — протестовал его разум. Никогда. — Поликарп, — произнёс он вслух. — Епископ. Пострадал за отказ… поклоняться императору. Сожжён и заколот. Он совершал чудеса, находясь в заточении, воспоминал Уилл. Церковь представляла его как пример проницательности. Напоминание — игнорировать ложь и прислушиваться к правде. Ему казалось, что это Ганнибал говорил с ним. Одновременно насмехался и успокаивал. — Святой Андрей, святой Эразм, святой Экспедит… святой Поликарп, — перечисляла Беверли. Уилл продолжал изучать материалы. Этот случай отличался от предыдущих. Создавалось впечатление, что жертва была мертва ещё до того, как её привезли сюда. Извлечение мозга — долгий и кропотливый процесс. А кровь… Судя по её распределению, убили его в другом месте, а сожгли тело уже потом. Непонятно, какая рана была нанесена первой. В голове Уилла мелькали обрывки знаний о расследовании подобных преступлений, но он не мог ни на чём сосредоточиться. В конце концов, это больше не его работа. — Ты думаешь, это сделал я, — заявил Уилл, бросая вызов Беверли. Она добра к нему, но Алана тоже была доброй. И Ганнибал. И они обе посмотрели бы на изуродованное тело и поверили, что Уилл способен на такое. — Ты думаешь, я мог причинить кому-то столько боли. — Ты знаешь, кого я подозреваю, — тихо ответила она, почти шёпотом, словно забыв о том, что каждое её слово записывается. — И я знаю, что ты не Потрошитель. — И что думает Джек? — Он думает, я ослеплена своей гипотезой, своим желанием быть правой и игнорирую факты. Анализ ДНК, косвенные улики, удобные дополнения от доктора Лектера… Уилл прищурился. — Джек рассказал тебе, что я сказал? — Что доктор Лектер и есть Потрошитель? — В её глазах вспыхнул огонёк. — Пришлось. — И что? — Я ждала зацепку по делу Потрошителя всю свою карьеру. И ты только что её дал. Он снова посмотрел на папку. — Поэтому ты оказала мне эту услугу? Чтобы отплатить за наводку? Её улыбка слегка померкла, сменившись грустным выражением. — Если ты прав, обещаю, ты больше никогда не увидишь камеру изнутри. Он внимательно посмотрел на неё. — Почему тебе так важно это знать? На свободе полно серийных убийц. Что в нём особенного? Он отвратителен, конечно, но… Беверли вздохнула и опустила взгляд на свои руки. — У Джека была протеже несколько лет назад. Мириам Ласс. Блестящая девушка, умная, сообразительная… и у неё развилась одержимость Потрошителем. Джек наседал на неё, так хотел посадить его, что не замечал, как перегибает палку. Галлюцинации, вспышки гнева, чуть не погибла на задании. Она выстрелила в агента, её отстранили на несколько месяцев. А потом она взяла перерыв. Когда вернулась, мы подружились, и… вскоре после этого она исчезла, пытаясь найти Потрошителя. Прошло месяца четыре, может, пять. Уилл медленно кивнул. — Так ты хочешь отомстить? — Конечно, — пожала она плечами. — Месть, завершение. И я не хочу видеть невиновного в тюрьме. Уилл невольно улыбнулся. Что-то внутри него отозвалось на слова Беверли, назвавшей его невиновным. Он бережно хранил это ощущение весь день, пока принимал обжигающе холодный душ, механически жевал безвкусный мясной рулет и пытался уснуть.

***

Следующая неделя превратилась в размытый призрачный сон. Больше никаких визитов — ни тех, которые Уилл ненавидел, ни тех, которые, вопреки здравому смыслу, ждал. Без посетителей не нужно было тратить силы на поддержание внешней нормальности. Он мог просто дрейфовать, словно кусок пемзы, в бескрайнем море тьмы, тишины и лютого холода. Никто не ждал от него ответа, когда приносили еду или вели в душ. Иногда он неразборчиво бормотал слова благодарности санитарам, когда те, особо человечные, выдавали ему чистую одежду или ужин. Теперь, когда в нём больше не видели потенциального самоубийцу, ему выдали нормальное постельное бельё. Но от этого только усиливалась изнурительная потливость. Каждое утро приходилось снимать простыни и выжимать их в унитаз. Уилл просил что-нибудь с электролитами, хоть бы пакетики соли и бутилированную воду, но его просьбы оставались без ответа. Большую часть времени он чувствовал слабость и головокружение. Обмороки случались редко. Однажды охранники решили, что он разыгрывает представление, когда рухнул на пол, пока его вели из душевой обратно в камеру. В результате у него появился синяк на рёбрах, но это было далеко не самое страшное, что с ним случалось. Боль хотя бы помогала ему оставаться в настоящем. Однажды Уилл проснулся от того, что всё вокруг плыло, а сердце колотилось, как бешеное. Он не мог нормально вдохнуть, а всё тело было покрыто потом, словно воском от горящей свечи. Овсянка на завтрак казалась горькой и кислой, а в конечностях чувствовалась покалывающая боль, будто отлежал их. Уилл сполз на холодный пол камеры и громко вздохнул от облегчения, чувствуя, как прохлада успокаивает пылающую кожу. Свернув верхнюю простыню, он подложил её под голову. Уже много лет он не переживал приступ в одиночестве, без поддержки. Обычно Уинстон подталкивал его в безопасную позу, уткнувшись подбородком в его руку или прижавшись к его боку. Несмотря на сильный жар, исходящий от собственного тела, Уилл ощущал пронизывающий холод. Темнота. Резкие перепады температуры. Твёрдый пол давил на перенапряжённые, сводящие судорогой мышцы. Он жаждал чувства безопасности, которое испытывал во время последнего приступа, зная, что Ганнибал рядом. Зная, что тот не позволит ему пострадать, зная, что его тепло всегда было на расстоянии вытянутой руки. Его уверенные руки, тихие, приглушённые слова, его пещера-дом. Каждый раз, когда Уилл чувствовал, что пот на теле начинает остывать, бурление в животе стихает, а дёргающиеся конечности замирают, его накрывала новая волна. Долгие, прерывистые, мучительные минуты замешательства, боли и бесконечной тошноты, в течение которых он даже не был уверен, что дышит. Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что лежит на другой белой койке, похожей на ту, на которой он очнулся в прошлый раз, рядом с Аланой. С Ганнибалом. Уилл повернул голову, но Ганнибала не было. Он был прикован наручниками, интубирован, и казалось, что в него воткнуты иглы в дюжине разных мест. Конечности не отзывались на импульсы мозга. Казалось, что его чем-то накачали, чтобы он лежал неподвижно. Как Ганнибал поступал со своими жертвами. Наконец, в палату вошла серьёзная медсестра, нажала несколько кнопок на пищащем аппарате и отсоединила пару трубок, свисавших над его головой. Постепенно сознание прояснилось. В палате резко пахло антисептиком — вытащили трубку из носа. Ему дали маленькие стаканчики с яблочным пюре, но без ложки, поэтому он просто периодически делал глотки. Его навестил врач. Уилл всё ещё был в больнице, разумеется. Лихорадка бушевала, словно лесной пожар, температура поднялась до сорока. Её удалось сбить до тридцати семи. Уилл почти не замечал происходящего. Размытая, как в тумане, фигура врача в белом халате что-то объясняла про приступы, смысл чего ускользал от Уилла, и про анализы, которые собирались провести. Выбора у него не было, поэтому он просто кивал в знак согласия. Его держали в этой палате уже три дня. Температура поднималась до критических отметок каждую ночь. Случалось ещё несколько приступов. Добродушный медбрат, молодой человек всего на несколько лет старше Уилла, кажется, проникся к нему симпатией. Он приносил шоколадное печенье, научные журналы и лимонные леденцы. Его излишняя внимательность немного пугала. Уиллу он не нравился, но угощения были кстати, поэтому он терпел короткие разговоры в перерывах между приступами и осмотрами, чтобы не лишиться милостей. В свою камеру он вернулся раньше, чем врачи разобрались, что происходит. Спал на койке, иногда просыпался рядом с ней, на полу. Рядом с кроватью Уилл стал сворачивать простыни, чтобы, если у него случится приступ во сне и он упадёт, не разбить голову. Каждый день его возили в медицинский отсек: когда случался приступ, или температура поднималась слишком высоко, или нужно было сдать кровь. Бог свидетель, его крови у них было уже более чем достаточно. Письмо пришло примерно через полторы недели, дней через десять после первого приступа. Он даже не знал, что ему разрешено получать почту, и что у него вообще есть почтовый адрес. Это могла быть Алана, Беверли или Ганнибал. Восковая печать, своей претенциозностью почти леденящая кровь, указала на отправителя, едва Уилл взял конверт в руки. Аккуратный почерк подтверждал догадку. Он прочитал письмо, и по венам разлился кипяток. Оно было коротким, едва ли больше абзаца. Среди ожидаемых любезностей, от которых Уиллу хотелось задушить отправителя до посинения, одно слово выделялось, словно намеренно подчёркнутое. Энцефалит. Ганнибал предлагал Уиллу провериться на энцефалит. Это казалось жестоким. Это и было жестокостью. Всё в Ганнибале было намеренно жестоким. Уилл сгорал изнутри подобно тому, кого Ганнибал сделал мучеником, а сам он дома, с пером для каллиграфии, плавил воск и вдавливал кольцо с печаткой, словно европейский аристократ. Уилл желал увидеть, как жизнь покидает его глаза, а страх наполняет их, как никогда прежде. Больше, чем выбраться из тюрьмы, больше, чем продолжать жить. Труднее всего в Ганнибале была невозможность не согласиться с ним. Он мог быть высокомерен, считать себя выдающимся профессором, полагать, что он самый умный в любой компании, но эта напыщенность бесила ещё больше оттого, что это была правда. Как и его правота насчёт Уилла. У него был энцефалит. А не дремлющий разум убийцы. Уилл предположил энцефалит во время следующего визита к тюремному врачу, в наручниках и под охраной, и сканирование подтвердило это. Одно сканирование. Ганнибал был прав, говорил правду. И тогда Ганнибал спас Уилла. Пощадил, пока тот гнил в тюрьме под его надзором. Милосерднее было бы позволить ему умереть. Даже его доброта была жестокостью.

***

Лихорадка отступила в считанные дни. Уилл больше не чувствовал внутреннего пожара, а каждое утро просыпался с пугающей ясностью, которая держалась почти до самого сна. Галлюцинации ушли, оставив после себя чувство одиночества, но оно было лучше, чем постоянное наблюдение. Впервые после связи с Ганнибалом он спал без сновидений. В голове мелькнула мысль написать ему благодарность, но он так и не воплотил её в жизнь. Незачем. Ганнибал сам пришёл. Та же комната, те же кандалы. Но теперь здесь светлее. Пахло плесенью, и каждый шаг отдавался гулким эхом. Уилл чувствовал себя на удивление бодро, подпитанный хорошим завтраком: овсянкой с кленовым сиропом, свежим яблоком и кофе со сливками. Чилтон явно был в ударе. Уилл ещё не решил, что думать об этом человеке — то он очарователен, то невыносим. Он смирился с тем, что свои книги ему уже не видать. Разве что раздобудет их где-нибудь ещё. Ганнибал вошёл, источая самодовольство и уверенность. Напоминал наглого кота. Кота, который только что стащил твой ужин со стола и всем своим видом давал понять, что это его лап дело. Он уселся, на секунду замер, поправляя идеально сидящий костюм, и посмотрел прямо в глаза Уиллу. — Ты хорошо выглядишь, — произнёс он искренне. Голос звучал так, словно они непринуждённо беседовали за чашкой чая. — В последний раз, когда ты меня видел, у меня была жесточайшая лихорадка и в горле стоял ком, — проворчал Уилл. — Интересно, что произойдёт через пару недель вдали от твоего общества? Ганнибал усмехнулся, искренне забавляясь. — Твой мозг буквально пылал, Уилл. — Ну да, Шерлок, отличная дедукция, — съязвил Уилл. — И ты, конечно же, спас положение. Как долго ты вынашивал этот план? Решил, что у меня есть пара недель до остановки сердца, и спокойно ждал, когда я отдам концы? Как долго твой нос, словно у винного сомелье, улавливал сладость моих страданий? Как долго ты наслаждался зрелищем моего угасания? На лице Ганнибала отразилось лёгкое недоумение, но он по-прежнему был явно заинтригован. Словно Уилл — ребёнок, забрасывающий его наивными вопросами. Как будто он забыл, насколько Уилл всегда был проницательным. — Уверяю тебя, Уилл, как только меня осенило, я сразу же написал. Довольно поздно, как ты, должно быть, понял по торопливости почерка. Уилл не ответил ему улыбкой. Не собирался давать ему повод думать, что он забавный. — Вы думали обо мне поздно ночью, доктор Лектер? — с едкой иронией спросил Уилл. Было приятно вот так с ним разговаривать. Словно с достойным противником. Уилл предвкушал будущую словесную перепалку. — Держу пари, именно тогда вы обычно и планируете свои преступления? Сидите в постели, перебираете свои замыслы в дневнике, похохатывая про себя, и штудируете энциклопедии о святых, чтобы помучить меня? А что, если вам больше не удастся провернуть этот трюк, а? Не сможете больше меня подставить, пока я чахну в тюрьме. — Довольно странную фантазию ты себе нарисовал в голове. — Да ладно тебе, — усмехнулся Уилл себе под нос. — У тебя же тоже есть свои фантазии обо мне. Убийца, твой ученик, твой спутник. Твой друг. Наступило молчание. Ганнибал казался довольным просто тем, что они вместе. Пока он смотрел на Уилла, ему было неважно, что они делают. Против воли вторая половина Уилла всё ещё жаждала этого человека. — Я получил все твои послания, — язвительно процедил Уилл, пытаясь вывести его из равновесия. — Поликарп. Напоминание о том, что не стоит обманываться ложью, или о том, что бывает с теми, кто отказывается поклоняться «правильному» человеку? Скольких ещё ты бы убил, если бы не запер меня здесь? Дошли бы мы до женщин-мучениц? Может, до Кэтрин? Ты ведь о ней упоминал, помнится? Пока мой разум плавился, а тело сводили судороги. — Ты никогда не был таким разговорчивым, — заметил Ганнибал с лёгким удивлением. — Зачем ты здесь? — выпалил Уилл. — Чтобы поиздеваться надо мной? Ганнибал бесстрастно взглянул на него. — Я принёс тебе книгу. Этот неожиданный поворот озадачил Уилла, но любопытство взяло верх. Теперь, когда он мог по-настоящему сосредоточиться, он жаждал интеллектуальной подпитки. В больнице он был слишком слаб, чтобы вспомнить хоть один журнал, который ему приносил навязчивый медбрат. — Правда? — «Ад» Данте. Я не был уверен, читал ли ты его раньше. — Так, пара отрывков для занятий, — пожал плечами Уилл. — Общий смысл я уловил. Ганнибал вытащил из сумки потрёпанную книгу в мягкой обложке с пожелтевшими страницами. Рука Уилла непроизвольно потянулась к ней, и в тихом коридоре противно звякнули натянувшиеся цепи. — Не хочешь почитать? — предложил Ганнибал. Уилл прищурился. Он перевёл взгляд с книги на лицо Ганнибала. — Зачем ты принёс её мне? — Я предположил, что тебе тут довольно скучно, — усмехнулся Ганнибал. — Могу только представить, что бы я чувствовал, оказавшись в такой изоляции. Мне бы понадобились мои книги. — Мне не нужны твои подачки, — пробормотал Уилл, прежде чем смог обуздать свою уязвлённую гордость. — Я не хочу быть тебе обязанным. Я тебе ничего не должен. — Это всего лишь книга, Уилл. Одна из сотен в моей библиотеке. Ты мне ничего не должен. Уилл провёл бы рукой по лицу, если бы мог, или отбросил бы отросшие волосы со лба. Он тихо усмехнулся и отвернулся от Ганнибала. — Не притворяйся моим другом. Мы не друзья. Ты мне не друг. Между нами и дружбой — миллион световых лет, вот насколько мы друг от друга далеки. Я не буду с тобой разговаривать, я не буду читать твои письма, я не приму ни одного твоего гребаного подарка, пока я гнию в этой клетке. Хочешь дружить? Вытащи меня отсюда к чёртовой матери. — Уилл… — Ты заманил меня сюда, — прошептал он с внезапной яростью и горечью. — И ты прекрасно знаешь, что только ты можешь меня вытащить. Думаешь, мне здесь весело, да? Ни званых ужинов, ни интеллектуальных бесед, ни меня самого. Это был его единственный шанс, единственное, что он мог вырвать у Ганнибала. Свой собственный шанс. Он был шатким и слабым, но человек, убивший ради него, должен был что-то значить. Ганнибал не сможет его изменить, если не сможет до него достучаться. Уилл потребовал, чтобы его немедленно вернули в камеру, не дав Ганнибалу произнести ни слова. Он пожалел, что не взял книгу, когда сидел на своей койке тем вечером, разглядывая мёртвого мотылька в дальнем углу камеры, ожидая, когда тот превратится в пыль.

***

Состояние Уилла стабилизировалось, и его дни вновь обрели предсказуемость. Будили по-прежнему рано и грубо, кормили безвкусной кашей и оставляли в одиночестве, но теперь в расписании появились ежедневные встречи: с психиатром, с адвокатом. К нему относились как к бомбе замедленного действия, заранее считая виновным. Любые заявления о невиновности встречали понимающими, но ничего не значащими улыбками. Психиатр сыпал диагнозами, предполагая чуть ли не сотню различных расстройств. То Уилл — пограничник, то нарцисс, то психопат. Депрессия, глубокая травма, повреждение мозга. Жертва насилия и одновременно преступник. Подавленный, виноватый, жаждущий внимания, отчаянно нуждающийся в любви. Уилл соглашался примерно с половиной из них. Его разум, казалось, не поддавался классификации, но подходил сразу под несколько ярлыков. — Ваши записи… — психиатр ткнул пальцем в толстую папку с разрозненными бумагами, с лаконичной надписью «Уильям Грэм» на крошечной вкладке. Папка была плотно перетянута резинками, чтобы содержимое не рассыпалось. — Указывают на резкую потерю веса. Уилл бросил на него скучающий взгляд из-под полуопущенных век. Его собирались отправить за решётку до конца дней за убийства или запереть в психушке, а психиатр переживал из-за его анорексии. — Я нормально питаюсь, — пробормотал он. — Это был энцефалит. — Ваш вес не восстановился после лечения… — А вы пробовали здешнюю еду? — усмехнулся Уилл. — Из всех проблем, доктор, вас правда это волнует? У вас точно есть чувство юмора? — Вам когда-нибудь нравилось есть? — Ну… Наверное, иногда? — Уилл прищурился. Тут был какой-то подвох. Психиатр явно ждал, что он признается в любви к человеческой плоти. Желудок Уилла скрутило, когда он понял, что это не было бы полной ложью. Судя по тому, как он любил еду Ганнибала. — Я… Я люблю бургеры. Пиццу. Эм… «Твиззлеры». Кофе, — во рту у него собралась слюна, когда он представил сочный кусок пиццы, тягучее тесто, солёную моцареллу и кисло-сладкий соус. От этой простой беседы ему почти захотелось плакать. Уилл не вынесет такой жизни. Вечные походы в наручниках к врачам, психоанализ, который сломает ему мозг, отсутствие стимуляции, интеллектуальных бесед. Это его самый страшный кошмар, хуже самых изощрённых пыток. С ним обращались одновременно как с идиотом и хитрым злодеем. Адвокат настаивал на невиновности по причине невменяемости. По крайней мере, он был менее жалок, чем психиатр. Энцефалит — перспективная тактика. Уилл настолько сошёл с ума из-за болезни, что нечаянно убил четырёх человек. Упс. — Я вообще похож на человека, способного убить? — Уилл сохранял невозмутимость, в то время как его адвокат в очередной раз убеждал его, что ни один суд присяжных не поверит в его невиновность. — Я карандаш еле в руках держал. Да, я был болен, я это признаю. Но я не мог этого сделать. Ни физически, ни морально. — Вы задушили доктора Ганнибала Лектера чуть ли не до потери сознания. Пришлось вколоть успокоительное. — Он позволил мне это сделать. Адвокат скептически приподнял бровь. — Он позволил вам себя душить? — Ему нравится, когда я жесток. Он хочет это во мне разжечь. — И вы считаете, что сможете убедить в этом суд? Уилл обречённо вздохнул. — Нет, я просто пытаюсь донести до своего адвоката, чтобы он хоть попытался за меня побороться, а не сдавался ещё до начала процесса. — Если вы будете настаивать на своей невиновности, вас просто признают виновным, — отрезал адвокат без тени эмоций и сочувствия. — Просто и без вариантов. Вас посадят в тюрьму, где вы и сгниёте. Заявите о невменяемости. Несколько лет в больнице, реабилитация, а потом жизнь под надзором. — Я этого не делал. — Сейчас не время для идеализма. Люди всегда тешат себя мыслью, что поступают правильно, что за риск им воздастся. Это так не работает. Просто признайте, что вы чокнутый. Ганнибал не позволит ему долго оставаться в тюрьме. Это ненадолго. В конечном итоге его оправдают, он в этом уверен. Ганнибал позаботится об этом. — Я не согласен. Адвокат с хлопком закрыл папку и убрал её в портфель. — Подумайте над этим. У нас есть ещё несколько дней. Не будьте мучеником.

***

Через больничную столовую Уилл получил рождественский подарок от Аланы. Здешняя столовая не походила на тюремную, но пациенты — как бы их ни называли — всё равно могли получать подарки извне, если их содержимое одобрялось психиатром и считалось полезным для реабилитации. Рождественским утром пришла посылка с «Твиззлерами» и открытка. «Надеюсь, у тебя всё хорошо», — было написано в ней, с небольшим изображением Уинстона в шапке Санта-Клауса. Это вызвало у Уилла улыбку. Он съел половину «Твиззлеров», убедившись, что у него не отберут остальное, если он не доест всё сразу. Вечером на его подносе появился пряничный человечек, пряный, ароматный, с улыбающейся глазурной мордочкой. Уилл подметил каннибальские намёки в этом печенье. Он рассказал психиатру о своей радости по поводу подарка, чтобы тот перестал беспокоиться о его аппетите и продолжал разрешать получать подарки. Может быть, в следующий раз ему пришлют книгу. Уилл растягивал удовольствие от «Твиззлеров» до конца декабря.

***

На второй день нового года к Уиллу пожаловал пятый визитёр. Он начинал чувствовать себя чуть ли не звездой. В психушке он был более общительным, чем когда-либо на воле. Очевидно, дефицит общения делал его более терпимым и даже немного желанным. Уиллу потребовалось несколько секунд, чтобы опознать вошедшую женщину, с её аккуратно уложенными волосами и цокающими по полу каблуками. Доктор Беделия дю Морье, профессор психологии. И, по совместительству, подруга Ганнибала. Они разговаривали всего один раз, и то — мельком, в тот самый день, когда Ганнибал представил Уилла, как своего «питомца». Она села, элегантно подогнув ноги под стол. Даже в окружении унылого серого кирпича и резкого верхнего освещения она выглядела сногсшибательно. Её платье, или юбка и топ в тон, было насыщенного бордового цвета, а жакет с острыми плечами — того же оттенка. В её расслабленной позе читалось лёгкое недовольство. Она излучала то же аристократическое высокомерие, что и Ганнибал. — Я была просто потрясена, когда узнала о вашем аресте, — произнесла дю Морье. В её голосе чувствовалась недосказанность, но Уилл не знал её достаточно близко, чтобы разглядеть, что скрывалось за её тщательно выстроенной маской. — Судя по тому, как доктор Лектер вас описывал, я бы никогда не подумала. — И как же он меня описывал? — Уилл усмехнулся. — Умный, но нуждающийся в руководстве. Слишком чувствительный. Неуспевающий. Заноза в заднице. Хотя, последнее — это мои слова, — тут же поправилась она. Уиллу захотелось улыбнуться, но она не улыбалась, и он не стал. — Он говорил обо мне после моего ареста? — Доктор Лектер и я… — она сделала паузу. Дю Морье явно не из тех, кто заполняет тишину междометиями. Её присутствие требовало внимания и тишины, и она могла позволить себе делать паузы любой длины, чтобы подобрать идеальные слова. Казалось, в ней не было ни капли спонтанности, всё сначала проходило через фильтр внешнего наблюдения. — Прекратили нашу дружбу во всех смыслах, кроме профессионального. Уилл слегка ухмыльнулся. Они использовали одни и те же витиеватые формулировки. — И почему же? — Полагаю, что он перешёл границы профессиональной этики, позволив себе столь вольное поведение по отношению к вам. У меня тоже есть студенты, с которыми я сблизилась, которых консультировала и даже подружилась после выпуска. Но его действия выходили за рамки допустимого. — Он никогда не делал ничего неподобающего, — неожиданно для себя самого произнёс Уилл, защищая Ганнибала. Как же тот бесил, даже в его отсутствие. Особенно в его отсутствие. — Я уверена, он никогда вас не целовал, — она рассмеялась, явно считая эту мысль абсурдной. — Он сам мне об этом сказал, и я ему верю. Но отношениям вовсе не обязательно быть романтическими или сексуальными, чтобы считаться неуместными. Приглашать вас к себе домой, копаться в самых интимных подробностях вашей жизни, спать в одной постели? Разве для вас это было нормально, мистер Грэм? — Да, — легко согласился он. — Я просто хотел убедиться, что вы не сделали неправильных выводов. Он не извращенец, ничего такого. Просто каннибал. Что, в каком-то смысле, даже лучше. — Я это знаю. Я хорошо его знаю. Он не такой. Дю Морье пристально изучала его. Внезапно Уилл почувствовал себя неловко из-за своего внешнего вида. Волосы отросли, он давно не стригся, и они постоянно выглядели немного сальными из-за местного шампуня. На лице пробивалась щетина, совсем немного, но он был уверен, что его вид был неряшливым. Одежда бесформенная и мрачная. Наверное, он выглядел хуже, чем она. — И это единственная причина, по которой вы перестали с ним дружить? — спросил Уилл, стараясь сохранить непринуждённость. — Он слегка перегнул палку с одним из своих учеников? Но не настолько, чтобы его уволили? — У меня есть свой личный кодекс этики, — пошутила она. — Думаете, мне нужны дополнительные причины? Он пожал плечами. — Как-то поспешно всё это. — Я не ожидала от вас подобной защиты. Вы же хотите, чтобы его посадили, разве нет? Уилл тихо усмехнулся. — Он вам это сказал? — Вы считаете его серийным убийцей-каннибалом, но при этом переживаете, что мы с ним больше не дружим? Боитесь, что ему будет одиноко в клетке, как канарейке? Она была отличной заменой Ганнибалу, по крайней мере, в плане острых дискуссий и словесных перепалок. — Вы ведь пришли ко мне сегодня по какой-то причине? Обычно люди хотят что-то от меня получить или что-то мне дать. Признание, книгу… А я, признаться, не самый приятный собеседник. — Неужели? Я нахожу вашу компанию весьма увлекательной. — Вы будете первой. — Как вы думаете, что Ганнибал находит в вашем обществе? «Ему нравится моё общество», — подумал Уилл, словно влюблённая школьница. — Со мной весело играть. Она запрокинула голову и расхохоталась. Уилл попал прямо в точку, и это было либо настолько абсурдно, либо настолько правдиво, что казалось уморительным. — Уверяю вас, всё не так просто. Ганнибал в этом смысле — нарцисс. Он уверен, что имеет право общаться только с теми, кто находится на одном с ним интеллектуальном уровне. Вот почему мы стали друзьями. И именно поэтому он сблизился с вами. Уилл всегда считал Ганнибала нарциссом. Злонамеренным или нет, но точно нарциссом. Впрочем, он почти уверен, что и сам недалеко ушёл. Этот ярлык всегда вызывал у него дискомфорт, хотя, кажется, и подходил ему. У него не было мании величия, он не преувеличивал свой интеллект. Да, он во многом превосходил других, но знал, что в чём-то им уступает. Он не был важнее других, даже если был лучше. — Он меня недооценил. Дю Морье прищурилась, и её холодные голубые глаза пронзили его взглядом. — Не думаю, что это так. Прозвучал сигнал, означающий конец встречи, и Уилл слегка вздрогнул от громкого звука. Дю Морье поднялась со своего места, прежде чем её успели проводить, и бросила взгляд через плечо, направляясь к выходу. Охранники подошли к Уиллу, чтобы снять кандалы и сопроводить его обратно в камеру. В самый последний момент, когда дверь вот-вот должна была закрыться, она обернулась и посмотрела на него. В узкой щели была видна лишь половина её лица. — Я верю вам, — беззвучно произнесла она одними губами, и дверь с грохотом захлопнулась.

***

В рамках подготовки к судебному процессу Уиллу выдали приличный костюм и безопасную бритву. Впервые за долгое время он смог взглянуть на себя в зеркало. Лицо слегка округлилось — всё-таки, он питался регулярно, да и на ужин ему теперь полагалось дополнительное печенье, а на завтрак — тосты с джемом, плюс ко всему, он вёл довольно малоподвижный образ жизни. Глаза уже не казались такими запавшими, но в целом он выглядел не отдохнувшим, а каким-то нездоровым. Он бы и волосы подстриг, но единственный способ это сделать — сбрить налысо, так что пришлось смириться с раздражающими кудрями. Он получил книгу. Не по почте, а от смутно знакомого санитара. Может, Чилтон наконец-то сдержал своё обещание? Это был роман Кормака Маккарти, который Уилл проглотил за один день. Проза была настолько густой, что её можно было перечитывать бесконечно. Вскоре санитар принёс ему ещё одну книгу, на этот раз — Толстого. Эту Уилл одолел за пару дней. Он прятал обе книги под подушку, как будто кто-то мог стащить их ночью. Тот же санитар принёс ему завтрак, когда он дочитывал последние страницы «Войны и мира». — Вам нравится? — спросил он. Уиллу потребовалась секунда, чтобы понять, что это обращаются к нему. Санитар вставил поднос в предназначенное для него окошко, и Уилл встал, чтобы его забрать. Уилл откашлялся. — Да. Конечно, я бы, наверное, и состав зубной пасты прочитал, если бы мог, — усмехнулся он. — Так что Толстой — это просто подарок судьбы. — Кто ваш любимый автор? — продолжил санитар. Уилл понял, где он видел этого человека — теперь, после такого долгого и пристального взгляда. В больнице. Он был тем навязчивым медбратом. Если бы не толстая перегородка между ними, ему бы стало не по себе. В тюрьме сложно скрыться от преследователя, но в своей маленькой клетке он был в относительной безопасности. — Мне нравится Маргарет Этвуд. Оруэлл. Толкин. Хотя, я бы не отказался почитать ещё что-нибудь у Маккарти. Наверное, мне нужно передать свою просьбу Чилтону? Уилл присел на кровать с подносом на коленях, готовясь к трапезе, но санитар не уходил. — Книги вам принёс не Чилтон. Это сделал я. Где-то глубоко внутри Уилла промелькнула мысль, что этому человеку место по ту сторону решётки. — Правда? — спросил он, в основном, чтобы подразнить. — И печенье — тоже. Уилл приподнял бровь. Как ни странно, он почувствовал лёгкую благодарность, даже восхищение. Словно ребёнок, подаривший тебе шоколадку или модель машинки. Для тебя это может ничего не значить, может вообще ничего не стоить, но для него — это целый мир. Настоящая, неожиданная, бескорыстная привязанность. — Я вами восхищаюсь, — неожиданно произнёс санитар с искренностью в голосе. Уилл отмахнулся от этих слов, и тот ушёл, но они продолжали крутиться в его голове, пока он пытался поесть. Он не стал спрашивать своего психиатра об этом человеке — слишком боялся, что у него отберут книги.

***

Алана пришла накануне суда, явно решив игнорировать убийства. Уилл, чувствуя себя неловко, старался подыгрывать. Ему нравились её визиты почти так же, как визиты Беверли, почти так же, как его книги. Он умудрился сохранить небольшую коллекцию из четырёх книг. Она показала ему ещё фотографии Уинстона. На них он бегает, спит, в смешных нарядах. — Я подумываю завести Марго собаку, когда ты выйдешь, — сказала она, будто это было решённое дело. Будто Уиллу вот-вот на свободу. — Ей, кажется, нравится иметь питомца. Это пошло ей на пользу. — Уинстон — просто душка. Я же его, после того как забрал, обучил быть служебной собакой. Милый, ласковый и игривый. Она тихо хмыкнула и убрала фотографии обратно в сумку. — Приступы ещё были? — Нет. Чувствую себя… на удивление хорошо. Энцефалит, да. Легко лечится… Ем, сплю, всё как надо. — Рада это слышать. Ты выглядишь лучше, — он видел, как она что-то обдумывает. У неё было такое выразительное лицо. — Спасибо за конфеты, кстати, — усмехнулся Уилл. — Мой психиатр был рад, что хоть что-то меня радует. — Мне пришлось их практически подкупить, чтобы они тебе отдали, но я подумала, ты заслужил, — пожала она плечами. В её небрежности чувствовался бледный отблеск недоверия, искреннего страха. Алана отодвинулась от него, хоть он и был скован. Словно его взгляда было достаточно, чтобы причинить ей боль. — Тебе ещё что-нибудь нужно? — Я бы не отказался от пары книг, — честно признался он. — Наверное, сложно найти что-то, что они одобрят, что-то безопасное. Может, Остин? — Серьёзно? — Алана вскинула бровь, слегка усмехнувшись. — Ты фанат «Гордости и предубеждения»?» — Читал «Доводы рассудка» пару семестров назад. «Гордость и предубеждение» ещё в школе заставили. Понравилось. Думаю, достаточно безопасно для чтения здесь, да? Это было сказано в шутку, но её улыбка на мгновение погасла. — Да, ладно, я посмотрю, что можно сделать. Знаешь, может, пришлю тебе «Маленьких женщин», давно хотела тебя заставить их прочитать. Теперь у меня есть возможность. А потом, как выйдешь, посмотрим экранизацию 1995 года. Уиллу хотелось огрызнуться на это её «как выйдешь», «когда окажешься на свободе», словно она не считала его виновным так же, как, скорее всего, признают присяжные. Ей, видимо, было очень удобно мысленно отстраняться от него, чтобы одновременно бояться и любить, но ему от этого не стало легче. Он просто улыбнулся, кивнул, обещал прочитать всё, что она пришлёт. Она пообещала прислать ещё снеков. Время закончилось, и Алана помедлила перед уходом, словно хотела обнять, но не смогла. Ночь тянулась бесконечно долго. Уилл дрожал, быстро принял душ, тщательно побрился, причесался. Съел ужин, с трудом проглатывая сухое картофельное пюре и варёную курицу, смакуя шоколадное печенье, от которого его уже немного подташнивало. Посмотрел на костюм. Ганнибал, он был уверен, был бы в ужасе от того, как плохо тот сидел на талии и плечах Уилла, от этой дешёвой, синтетической ткани. Чтобы унять дрожь и тошноту, мешавшие заснуть, он фантазировал о первом дне свободы. Уилл представил, как покупает пиццу и жадно съедает её всю, как выгуливает Уинстона под ласковым солнцем и свежим ветром, слушая любимую музыку. Он ест шоколадные батончики, смотрит кино с Аланой и… сжигает дотла дом Ганнибала, вместе с ним внутри.