Indelible Scars

«Убийство должно быть угодной Богу вещью. Он постоянно убивает. Разве не по Его образу он нас создал?»

— Ганнибал Лектер, 1-й сезон, 2-я серия, «Развлечение» [41:51]

Солнце ударило в лицо, когда его вывели из фургона, и Уилл, блаженно вдыхая морозный январский воздух, почти улыбнулся. Цепи звенели, словно рождественские колокольчики в аду. Брюки волочились по полу — на подшивку рассчитывать не приходилось. Острых предметов ему не доверяли. За булавки высмеяли. Один из охранников обронил, что ими можно взломать замок; раньше Уилл об этом даже не думал. А теперь думал. В зале суда, где ему уже приходилось отрицать виновность, он занял место в первом ряду. Заявление о невменяемости было сделано под давлением адвоката. Страх сгнить за решёткой отступил. Ганнибал не допустит этого. Уилл знал это совершенно точно. И всё же… Уилл жаждал услышать это от самого Ганнибала. Его искренних заверений. Прикосновений. Его фирменного, неповторимого юмора. Бессонными ночами, в зазорах между приёмами пищи, под душем Уилла мучил вопрос: а не потерял ли Ганнибал интерес? Теперь, когда он поправился, стал лучше физически и морально. Не наскучила ли игра? Если ему хотелось выбраться из этой дыры, Ганнибал должен был сохранять заинтересованность. Уилл лихорадочно обдумывал, как заинтриговать его, пока заседание начиналось. Он встал по знаку судебного пристава и сел, когда судья занял своё место. Наручники продолжали позвякивать. Уилл украдкой огляделся, пристраиваясь на стуле. Алана. Ганнибал. Кроуфорд. Беверли. Все на месте, рассеяны в голодной толпе зрителей, словно созванные с совершенно разных мероприятий. Ганнибал, с его приятной улыбкой, будто собрался на свадьбу или крестины. Алана — на похороны. Джек — словно идёт проводить операцию на мозге без подготовки. Беверли — заинтригована, встревожена, напугана, взволнована — точно пришла на многообещающую бродвейскую премьеру. Уилл сидел. Что он сам чувствовал по поводу суда? Ему казалось, что он и до вынесения приговора не дотянет. Всё это казалось… далёким. Не имело значения. Пешка не задумывается, куда её передвинет рука шахматиста. Существует, её передвигают, и она продолжает существовать независимо от этого. Сторона обвинения начала вступительную речь. Каждое слово, которое Уилл был готов обернуть против Ганнибала, теперь использовали против него. Умный психопат, нарцисс, страдающий манией величия, антисоциальная личность, невероятно склонен к насилию, психически неуравновешенный. Уилл даже не чувствовал, что эти слова описывают его. Он сидел, пока адвокат указывал на него, словно на монстра, которого нужно презирать и бояться, а присяжные пристально изучали его. Очки сползали, волосы отросли, костюм болтался. Уилл выглядел как мальчишка, нарядившийся в отцовскую одежду. Изобразить ли ему какую-нибудь эмоцию? Стоит ли подыграть? Стать милым, наивным, растерянным? Мысль о том, чтобы манипулировать ими, превратить всё в игру, почти забавляла. А в играх Уилл был хорош — он умел ловко лавировать в чужих эмоциях, получать желаемое. Может, прокурор не так уж и неправа, навешивая на него ярлыки. Он не устраивал цирк, но пару раз заставил себя вздрогнуть, когда адвокат подходил слишком близко, говорил слишком громко, жестикулировал слишком резко. Лицо — непроницаемо, если не считать приподнятых бровей в притворном замешательстве, как у щенка. Он надеялся, Ганнибал видит, что он делает. Уилл почти чувствовал его довольную ухмылку. Они не так уж и отличаются друг от друга, как ему бы ни хотелось. Изображения жертв вспыхнули на экране. Уилл смотрел, не отводя глаз. Покаяние. За то, что стал причиной их смерти — независимо от того, пил ли он их кровь, наблюдал ли их последние вздохи. Прокурор называла имена парней. Возможно, Уилл слышал их впервые. После фотографий изуродованных тел она показала их живыми. И стало очевидно — по крайней мере, для Уилла — что все они похожи на него. Глаза цвета речной воды, взъерошенные ветром кудри, линия подбородка, морщины на лбу. Присяжные сами сделают выводы. — Уилл Грэм убил этих людей, — медленно, с нажимом произнесла она. — Убил, изувечил… и съел, — в последнем утверждении она даже не ошиблась. Уилла чуть не вырвало скудным завтраком из кофе и овсянки. Она показала окровавленное, пропитанное желчью ухо, которое он выблевал в раковину Ганнибала. Зал ахнул. Уилл, наконец, смог отвести взгляд. Прокурор сделала несколько шагов, остановившись прямо перед ним. — Подсудимый утверждает, что не помнит убийств. Что судьбы молодых людей, которых он убил, навечно заперты в глубинах его травмированной психики. По крайней мере, он хочет, чтобы вы в это поверили. Но Уилл Грэм обладает исключительной зрительной памятью, острым пониманием человеческой природы, интеллектом, превосходящим интеллект любого из присутствующих в этом зале. Именно это позволило ему обманывать ФБР, создать ложный образ убийцы, погубившего жизни этих четырёх молодых людей. Прокурор смаковала его одержимость религией, детскую травму, подавление, проблемы с сексуальностью, убийство матери. Всё сплелось в ураган насилия и ненависти к себе. Вот почему он принёс в жертву мальчиков, похожих на него. Чтобы спастись от проклятия. Она закончила говорить, взглянув на Уилла с таким презрением, что ему пришлось сглотнуть. Тишина повисла в воздухе. Вступительное слово защиты. Адвокат старался вызвать сочувствие к Уиллу, выставляя его жизнь цепью потерь: смерть матери, а затем преждевременная, по словам адвоката, кончина отца. Уилл мысленно зацепился за слово «преждевременная» и подумал: «А столь ли преждевременная?» Адвокат говорил о его уме, стремлении использовать его во благо, о болезни, превратившей потенциал в кошмар. В мучительных, пугающих подробностях описывал припадки, лихорадку, обрывки ночных кошмаров, о которых Уилл и не подозревал. Пара присяжных смотрели с сочувствием. Пожилая дама с тугим пучком завитых волос прижала руку к сердцу. Молодая женщина с выразительными глазами смотрела на Уилла, как на проблемного младшего брата, находя в нём чужое лицо. Остальные выглядели безучастными или даже испытывали отвращение. Им, видимо, нравилось слушать о его трудной жизни. Будто маленький Уилл заслужил смерть матери в наказание за грехи отца. Ему захотелось защитить этого мальчика, но он не мог связать его с собой. Ореол кудряшек, ямочки на щеках, любовь к печенью в форме животных и шоколадному молоку. Где-то этот мальчик исчез, и Уилл занял его место в этом теле. Вступительные заявления заняли почти три часа. Защита говорила чуть дольше. Объявили перерыв на обед, и Уилла отвели в охраняемую комнату в глубине здания суда. Руки ему не освободили даже на время перекуса. Он проглотил сэндвич с арахисовым маслом за пару укусов и выпил яблочный сок. Ещё дали дольки яблока. Уилл почувствовал себя малышом в детском саду. Суд возобновился после полудня. Адвокат сказал, что показания стороны обвинения продлятся день-два, но сегодня допросят лишь одного. Уилл изо всех сил боролся со сном, пока Кроуфорда вели к высокой деревянной скамье. Положив руку на Библию и повернувшись к Уиллу, он поклялся говорить правду, но ни разу не посмотрел в его сторону, пока устраивался на месте. — Агент Кроуфорд, опишите, как вы познакомились с обвиняемым. Уилл как любил это слово, так и ненавидел. «Обвиняемый». Да, оно отдаляло его от реальности происходящего, но смягчало остроту слов. Обвиняемый — словно он играл роль, надевал маску. Словно Уилл Грэм, человек, всё ещё принадлежал самому себе Кроуфорд посмотрел куда-то в сторону — очевидно, на Ганнибала. — Меня познакомил с ним доктор Ганнибал Лектер. Его профессор. Мы с доктором Лектером общались после обнаружения первой жертвы в одном из его лекционных залов. — Каковы были ваши первые впечатления от обвиняемого? — Он был невероятно умным. Высокомерным. И, скорее всего, аутистом, — Уилл поджал губы, сдерживая неуместный смешок. Он оценил честность. — С какой целью вас представили обвиняемому? — Чтобы попросить его помочь в расследовании преступления, произошедшего в его кампусе. Доктор Лектер считал, что он может быть полезен из-за своего расстройства эмпатии. Это, якобы, позволяло ему мыслить как убийца. Как любой другой, — быстро поправился Кроуфорд. — Обвиняемый когда-либо официально работал или находился на службе в ФБР? — Нет, — наконец Кроуфорд посмотрел на него. Он даже не пытался скрыть сожаление. — Его пригласили помочь в расследовании. Это была… своего рода стажировка. Под моим руководством. Уилл внимательно наблюдал. «Стажировка» — интересный выбор слова. Это была такая же стажировка, как обмен наркотиками — деловая сделка. Эгоистично приписывать своим действиям официальное одобрение. Но это возлагало большую ответственность на самого Кроуфорда. Адвокат спросил о должностных обязанностях Уилла, и Кроуфорд, стараясь говорить как можно более беспристрастно, описал его участие в расследованиях в общих чертах. Уилл делился своими соображениями благодаря своему острому уму и чутью, предлагал свежий взгляд, интуитивно понимал детали. Адвокат сделал паузу. — Поясните, что вы имели в виду под «интуицией»? Кроуфорд вздохнул, словно предчувствуя неприятности. Уиллу было непонятно, почему он так переживает. Они не были друзьями. — Благодаря своей эмпатии он умел замечать на месте преступления то, что ускользало от других. Он сам говорил, что мог «влезть в шкуру» преступника. — И он описывал эти ощущения в своих отчётах? — Да. — То есть обвиняемый описывал в отчётах детали преступления, которые не были очевидны по вещественным доказательствам? — Да. Адвокат зачитал один из отчётов Уилла, представленный в качестве доказательства. Холодное клиническое описание преступлений вызвало у Уилла дрожь. Он едва помнил, как писал это, разум был затуманен ночными кошмарами и изнуряющей усталостью. Адвокат подчёркивал детали, которые обычный человек не заметил бы, Кроуфорд подтверждал их правдивость, и Уиллу приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы не настроиться против себя. Прокурор обратилась к присяжным. — Обвиняемый не мучился своей работой, а наслаждался прикрытием, которое давала ему роль в ФБР. Он использовал своё влияние, чтобы хранить тайну и продолжать совершать эти ужасные убийства. — Не думаю, что это правда, — твёрдо возразил Кроуфорд. В глазах — растерянность, смирение, вина. Уиллу это было знакомо. Отстранённое сожаление. Если бы он заметил признаки раньше, если бы Кроуфорд увидел их в нём, если бы увидел в Лектере… Адвокат сделал паузу, оборачиваясь к Кроуфорду через плечо. — Агент Кроуфорд? — Уилл Грэм ненавидел каждую минуту этой работы, любому было ясно, что она причиняет ему невыносимые душевные страдания. Он не мог притворяться. Он делал это, чтобы помочь, чтобы спасать жизни за свой счёт, и мы все это видели. Все видели, как это на него влияло. — Обвиняемый не работал на ФБР, у него была возможность… — Он спасал жизни, — перебил Кроуфорд, и в голосе звучала столь крепкая сталь, что ею можно было резать. Уилл посмотрел на своего адвоката, но тот был слишком увлечён допросом Кроуфорда и не заметил его вопросительного взгляда. — Я знал, что он слаб, и давил на него. Я должен был защитить его, но решил пренебречь этим. Словно существо, приговорённое к вскрытию, Уилл ощутил себя застывшим, пойманным в ловушку, когда заседание было отложено до следующего дня. Он продолжал сидеть, пока зал пустел, а адвокат, уже на ходу, уговаривал отправить Кроуфорду бутылку дорогого виски. Уилл пытался переварить услышанное. Оправдание и обвинение в одном лице. Кроуфорд считал его виновным из-за его чёртовой хрупкости. Чувствовал свою вину. А с чего вдруг Кроуфорд стал виноватым? Не его судили, не его свобода зависела от прихотей двенадцати присяжных-идиотов. — Не понимаю, на что он надеется, — пробормотал Уилл еле слышно. — Он всё равно уверен, что я виновен. — Дело не в «невинности», а в «невменяемости». Мы не говорим, что вы не убивали. Мы говорим, что вы были не в себе. Вот что нам подсунул Кроуфорд — красивую упаковку для бессознательного состояния. И это мы можем продать присяжным, — с громким щелчком адвокат закрыл свой портфель. — Продать, — эхом отозвался Уилл. Реклама, сделка, манипуляция. Всё одно и то же, просто игра. И в эту игру он может сыграть. В лечебнице Уилл снова в комбинезоне, аккуратно повешенном в углу камеры. Перед ужином — тушёная чечевица, хлеб и масло в фольге — ему позволили принять душ. Желудок саднил от голода, когда погасили свет, и он остался лежать в темноте на жёсткой койке. Зачем Кроуфорду такой риск ради него? И он даже не пытается доказать его невиновность? Неужели он настолько идеалист, настолько готов к самопожертвованию? Уилл точно знал, что не стал бы рисковать так ради того, кого знает настолько же хорошо. Не ценой своей репутации или, возможно, карьеры. Он боролся с противоречивым чувством благодарности, медленно проваливаясь в тихий сон. Благодарность — чувство эфемерное.

***

Следующий день в суде был как под копирку. Завтрак, переодевание, конвой, как будто ведут не человека, а диковинного зверя в зоопарке. Уилл скользил взглядом по мраморным колоннам, подсвеченными неоном. Его с усилием завели внутрь, будто он сопротивлялся. Лицо адвоката оттеняла маска сосредоточенности. И за это он был ему благодарен. Казалось, адвокату вообще параллельно, признают его виновным или нет. Может, это Уилл заставил его бороться, вместо того чтобы просто признать вину. Может, он тоже начал ему верить. Следующим на трибуну вызвали Чилтона. От этого типа так и несло самодовольством, аж выть хотелось. И главное — незаслуженным самодовольством! Хотя, наверняка, Чилтон думал про Уилла то же самое. Их разговоры всегда были слишком длинными и пустыми. Вода стоячая. Что этот человек вообще может рассказать? Единственные, кто что-то про него знает, это Алана и Ганнибал. Как только начался допрос, Уилл будто потерял связь с реальностью. Перенёсся куда-то в тихое, прохладное место, где был только он сам. Подальше от этого садистского любопытства. Шум воды заглушал почти все показания. Пришлось заставить себя вернуться. — Уилл Грэм на людях ведёт себя как жуткий интроверт, почти аутист, хотя диагноза такого ему никто не ставил. Но он сам утверждает, что у него какие-то проблемы с эмпатией. — Утверждает? — прокурорша аж бровь выгнула, притворяясь удивлённой. — Да, сам так говорил. Никогда не давал себя обследовать. Создал себе этот образ, чтобы свою истинную сущность спрятать. Этакий жалкий страдалец, чтоб отвести глаза от своего истинного лица. Уилл слушал эту чушь и думал, что к этому всё равно не привыкнуть. Непонимание ранило, хотя теперь, когда он узнал, что значит быть понятым по-настоящему, рана ныла ещё сильнее. Он уверен, что Ганнибал чувствовал то же самое, слушая Чилтона. То же самое чувствовал Уилл, когда Кроуфорд, Алана и все остальные смотрели на Ганнибала и видели лишь невинного агнца. — И вы, значит, можете его раскусить? — с сомнением спросила прокурорша. — Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы он мог мной манипулировать. Власть у него надо мной отсутствует. Зато у меня была возможность изучить его и его преступления, так сказать, объективно. Уилл лишь смутно помнил эти исследования. В первые дни его заключения, когда он ещё был болен. — Значит, энцефалит вы не считаете смягчающим обстоятельством? — Эти убийства — спланированные, контролируемые. Это не бредящий от лихорадки человек. «Потому что это был не я, — отчаянно хотел закричать Уилл. — Всё это чушь. Я горел в огне, едва соображал. Какой уж тут контроль». — Уилл Грэм — умный психопат? — она повернулась к Уиллу, прожигая его взглядом. — Пока нет слова, чтобы описать Уилла Грэма, — ответил Чилтон. — Но я знаю, что он — методичный убийца. И уверен, что он убьёт снова, если ему представится шанс. Всё наигранно, как будто репетировали часами. Она сыграла замешательство. — Но ведь он спасал жизни в ФБР! Это противоречит вашим словам. Чилтон присвистнул, глядя прямо на Уилла. — Спасать жизни — так же возбуждает, как и отнимать их. Дело не в убийстве, не обязательно. Дело в контроле над жизнью и смертью. В том, чтобы играть в Бога. В этих словах Чилтона была горькая правда. Особенно, когда речь шла о Ганнибале. О зеркальном, искажённом отражении Ганнибала, которое он видел в своей версии Уилла. Играть в Бога. Он наслаждался этим контролем. Находил упоение в пограничных моментах, когда жизнь жертвы полностью в его руках, когда выбирал момент смерти. Случайность, как и с Потрошителем, но именно это делало преступления такими преднамеренными. В тот вечер в комнате для свиданий, отделённой стеклом, Уилл пытался объяснить это своему адвокату. Наручники давили на запястья, но он был слишком измотан, чтобы сопротивляться. Неужели они не видят, что сломали его? Что он лишь твердит о своей невиновности? — Он описывал Ганнибала! — Уилл согнулся, чувствуя тяжесть в голове. — Понимаете, почему эти убийства кажутся чужими моей личности, моему состоянию? Потому что это не был я. Я — не Зелот. Всё их дело построено на том, что всё, что обо мне знали — маска. Маска, скрывающая такого монстра, как Ганнибал. — Уилл, поймите, что ваше увлечение доктором Лектером не докажет вашу невиновность. Против него нет улик. Сейчас судят не его, судят вас. Увлечение — слово-то какое! — Хорошо, пускай Зелот — не Ганнибал, — выплюнул он. — Как мне опровергнуть их слова? — Мы вызовем свидетеля с безупречной репутацией. Того, кто знает вас лучше Чилтона, кто был рядом во время болезни. Того, кто имеет причины вас не любить, но не будет врать. Алана, дошло до Уилла. Вот кто был бы идеальным свидетелем. Достаточно честная и непредвзятая, но при этом небезразличная. Бог свидетель, она с ним натерпелась. Зато ей не надо притворяться, перечисляя его недостатки. Но она точно знает, что он бы никогда намеренно никому зла не причинил. И этого Уиллу было достаточно. Когда адвокат вызвал первого свидетеля, Уилл обернулся туда, где каждый день сидела Алана. У прохода, в нескольких рядах, чтоб видеть его затылок. Видимо, ей этого хватало. Она сидела от и до правильная, руки на коленях. Волосы гладкие, губы накрашены, золотые серёжки поблёскивали в полумраке. Когда он обернулся, она смотрела на него. Конечно. И тут до него дошло, что свидетельница — не она. Взгляд Уилла метнулся к адвокату. Двери в конце зала скрипнули, и он резко обернулся. Ганнибал. В костюме цвета их общего мрачного прошлого он уверенно вошёл в зал суда. Он положил руку на Библию, и это прикосновение не обожгло его. Ганнибал сел и одарил Уилла такой улыбкой, словно они вели светскую беседу за чашкой кофе. Словно в зале не было никого, кроме них двоих. Уилл встретил его взгляд, но не ответил на эту небрежную ласку. Даже галстук на нём был того же цвета — цвета глины и запёкшейся крови. Он отразил всё произошедшее в себе. Адвокат попросил Ганнибала описать их отношения. Как же Уиллу хотелось услышать правду, но он знал, что показания будут окутаны приторной вежливостью, и вряд ли хоть слово из этого будет правдой. Но ему почему-то не было всё равно. Словно отношения с Ганнибалом были чем-то важным. — Я был его профессором, — произнёс Ганнибал так просто, словно это всё объясняло. — Я стал его наставником. Уилл был студентом с исключительным потенциалом, которому требовался совет. Я должен был стать его опорой. — Он посмотрел на Уилла, и в душе закипела ярость. — И я подвёл его в этом отношении. — В чём заключалось ваше предательство? — спросил адвокат. Всё это казалось живее, чем вопросы обвиняющей стороны. Ганнибал не потерпел бы фальши. — Мне казалось, Уиллу нужна была стимуляция. Испытание. Я не заметил, как он начал угасать. Как бы внимательно я за ним ни наблюдал, я не мог распознать его состояние. — И под «состоянием» вы подразумеваете последствия энцефалита? — Психологические и физические, — подтвердил Ганнибал. — Началось с усталости, он засыпал на моих лекциях. Потом — потеря веса, вялость, приступы, невнятная речь. Его увлечение мучениками переросло в одержимость, и я не распознал предупреждение, пока энцефалит не зашёл слишком далеко. Адвокат заставил его говорить подробнее. Для Уилла это звучало как далёкая история, словно Ганнибал рассказывал о прошлой жизни, написанной ими вместе. Как будто он впервые узнавал часть себя. Ганнибал был осторожен, взвешивал каждое слово. Он открывал ровно столько, сколько Уилл допустил бы перед незнакомцами. Бережно хранил кусочек их отношений. Он рассказал о знаниях Уилла о святых, о переплетении религии, искусства и чувственности. Коснулся смерти матери Уилла, его душевной травмы. О психическом состоянии, ухудшавшемся с каждой вспышкой бреда. — Ему мерещились раны на собственном теле, — Ганнибал объяснил, и на Уилла впервые снизошло понимание. В ту ночь не было крови. Дрожащие тени, обжигающий страх, но крови не было. И всё же Ганнибал согласился и так нежно перевязал его. — Он не мог спать, боялся кошмаров. — Вы считали, что Уилл представлял угрозу для себя или для окружающих? — Для себя — возможно. Но не для других. У него никогда не было ни желания, ни стремления причинять боль. Он просто хотел быть в безопасности. — Был ли он физически способен причинить вред? — Уилл был истощён, весил слишком мало, еле держался на ногах. Я удивлялся, что он вообще приходил на мои лекции. Он не мог причинить кому-то вред. Уилл подумал, что на этом закончат, но адвокат продолжил: — Разве Уилл Грэм не обвинял вас в убийствах, за которые его судят сейчас? — Он сыграл изумление. — И вы свидетельствуете в его пользу? — Уилл не мог считать эти действия своими, — почти с усмешкой произнёс Ганнибал. — Такой разум, как у него, отчаянно пытающийся выжить в страданиях, в хаосе, в болезни? Я не мог винить его за то, что он возложил вину на меня. — И он посмотрел на Уилла с такой теплотой, что тот чуть было не поверил. Когда прокурор поднялась, готовясь к допросу, Уилл заметил что-то странное в Ганнибале — нервозность. Нелепо. Ганнибал не нервничает, это противоречит всей его натуре. Ему нечего терять, кроме и без того сомнительной свободы. И адвокат Уилла, как ни крути, прав. Это не Ганнибала судят. — Вы утверждаете, что были профессором мистера Уилла Грэма? — начала прокурор, и Ганнибал утвердительно кивнул. — Просто профессором, и при этом вам было известно о его «психологическом срыве»? Вы знали его настолько хорошо — настолько интимно, чтобы утверждать, что так глубоко понимаете его мысли? «Интимно». Ещё одно слово, от которого Уиллу захотелось сбросить с себя кожу. — Я был его наставником, — спокойно ответил Ганнибал. — Это обычная практика в академических кругах. У Уилла нет семьи, нет отца. Я предложил ему стабильность. Упоминание об отце кольнуло его остро, как игла. Пожалуй, это было самое безжалостное, что прозвучало в зале суда. — И ваши отношения оставались строго профессиональными? — с прищуром спросила она. Уилл прикрыл глаза. Он пережил вещи, объективно более ужасные, чем это, но выслушивать предположения прокурора о его сексуальной связи с Ганнибалом могло спровоцировать очередной приступ. — Строго, — коротко ответил Ганнибал. — Вы утверждаете, что обвиняемый, находясь в ослабленном состоянии после энцефалита, был неспособен причинить физический вред? — Да. — Доктор Лектер, правда ли, что мистер Грэм напал на вас в больнице, после одного из приступов, вызванных энцефалитом? — Он принимал высокие дозы обезболивающих. Бредил. — Отвечайте на вопрос. — Он пытался напасть на меня, — медленно произнёс Ганнибал. — Как новорождённый котёнок пытается поцарапать. Он не понимал, что делает, и был слишком слаб, чтобы причинить какой-либо вред. Уилл представил себя новорождённым котёнком — свернувшимся в клубок, беспомощным, дрожащим от холода и растерянности. Это не составило труда. Он ощутил тепло руки Ганнибала, лёгкое прикосновение пальцев, тихое дыхание. От этого образа сжалось сердце. — Мистер Грэм — ваш студент, — она сделала паузу, чтобы подчеркнуть в четвёртый или пятый раз своё неверие в чисто профессиональный характер их отношений, — находился у вас дома в ту ночь, когда его стошнило… ухом последней жертвы, верно? Ганнибал слегка наклонил голову. — Да. — И вы хотите сказать, что он был неспособен причинить телесные повреждения? — Я видел лишь последствия произошедшего. Учитывая его состояние, мне сложно поверить, что он мог убить человека за несколько часов до этого. Он не смог бы даже поднять руку, чтобы постучать в мою дверь. Уилл с лихорадочным вниманием, скрытым под маской равнодушия, следил за возвращением Ганнибала после допроса. Весь день он пребывал в оцепенении, словно промёрз до костей и жаждал согреться. Обед был из безвкусного сэндвича и яблока, которые ему давались с трудом из-за скованных рук. Он вернулся в камеру. Были ещё допросы. Душ, тюремная роба, ужин, мрак. В тишине коридора он слышал эхо голоса Ганнибала, разбирая каждое слово с такой же дотошностью, с какой Ганнибал копался в нём самом. Он понимал, что сказанное было лишь словами, пустым звуком, лишенным истинного значения. Исход суда был предрешён: либо оправдание, либо месяцы заключения до появления оправдательных доказательств. Ганнибал мог бы освободить его в любой момент, проявив изобретательность, жестокость, интимность. Но вместо этого он предпочёл произнести эти слова, словно желая быть услышанным, словно в них таился какой-то скрытый смысл. Впрочем, всё это было неважно, как и всё остальное в жизни Уилла. Судья умрёт к утру.

***

Уилл покосился на нетронутый костюм, висящий в углу, словно безголовый призрак. Смерть судьи — отмена приговора. Кроуфорда больше не позвали бы свидетелем. А Уилла? Вряд ли. Никто ведь не потрудился объяснить ему, как всё работает. Доедая размокшую кашу, посыпанную коричневым сахаром, он вытер липкие пальцы, когда его повели к комнате для свиданий. Кроуфорд напряжённо ждал. Между ними клубилась невысказанная неловкость, долг. Уилл смотрел на него исподлобья, сквозь поцарапанные стёкла очков. — Мне сказали… дело закрыли? — наконец спросил Уилл. Кроуфорд выглядел мрачнее обычного, а Уилл не был настроен наслаждаться тишиной. Он слышал шепотки об убийстве судьи, о том, как его изуродовали. Ему нужно было услышать это от Кроуфорда. — Судью нашли мёртвым, — отрезал Кроуфорд, словно опасаясь, что слова взорвутся в голове Уилла. — Его тело было выставлено в зале суда. — У вас есть фотографии, — сказал Уилл. Ему было плевать, если это прозвучит как нетерпение. Он заметил портфель Кроуфорда на полу, как тот нервно постукивал по нему ногой. — Покажите. — Уилл… — Это моя вина, — перебил он. — Неважно, кто его убил, почему его убили — это моя вина. Как и всё остальное. — Он сглотнул. — Мне нужно увидеть. — Чтобы наказать себя? — Чтобы знать. — Чтобы знать… — …если это сделал он. Кроуфорд вздохнул. — Даже если это дело рук Потрошителя, даже если там его чёртов автограф — это не оправдает тебя. — Я не об этом, — солгал Уилл. — Я просто хочу знать, сколько ещё людей должно умереть из-за меня, прежде чем вы поймёте, что ошиблись. Я вижу, к чему всё идёт, Джек, — он впервые назвал его по имени. — Но, кажется, все вокруг меня умирают. Я думал, тебе будет интересно, — слова были хлёсткие, как удар. Кроуфорд прищурился, ища угрозу в его тоне, но нашёл лишь пустоту. Искренность. Он достал из портфеля папку с фотографиями и протянул её Уиллу. Они были ужасны. Поэтичны. Прекрасны, как и все работы Ганнибала. Череп судьи был вскрыт, его тело было приковано к потолку, как марионетка. В его руке были весы: мозг против обескровленного сердца. Глаза были закрыты ржавой повязкой. На заднем плане были американский флаг и картина с изображением величественной, саркастичной Леди Правосудие. Она издевалась над мужчиной, связанным перед ней. Уилл раскладывал фотографии на столе. Легче от этого не становилось. Каждый раз его настигала тошнотворная точность и утомительная жестокость Потрошителя. Он не мог понять, как кто-то мог считать его способным на такое. Убить — наверное смог бы. Уилл мог бы убить, он почти уверен в этом. Но у него не было той исключительной жестокости, которая была присуща Потрошителю, Зелоту. — Он продержался всего три дня, — шептал Уилл. — Я не понимаю. Он подставил меня, а потом, не прошло и недели, как он убил судью. Как далеко Ганнибал был готов зайти, чтобы помочь ему? Уилл продолжал смотреть на фотографии. Он не был уверен, что это была игра света — странная складка на повязке — но он видел, что у судьи не было уха. — Никаких прямых улик, что это Потрошитель, — строго сказал Кроуфорд. — И уж тем более — кто он. Уилл усмехнулся. — Твоё невежество просто непробиваемо. Что он сказал? — Не знаю, меня не было рядом. — Но… — Уилл звякнул цепями. — Но первое, что он спросил, — ответил Кроуфорд, сжав челюсти, — как это повлияет на твоё дело. — Он знает, что это развалит дело, — усмехнулся Уилл. — Выиграет время. Новые присяжные, судья… Неделя у него есть? — На что? На новые трупы. Потрошитель продолжит играть в свою игру — дразнить, оставаться предсказуемо непредсказуемым. Он будет рядом, дразня, чтобы его искали, чтобы до него дотянулись. Он будет сеять сомнения в деле Уилла, отводя подозрения. — Я не знаю, — сказал Уилл. И правда, и ложь.

***

На следующий день Беверли пришла к Уиллу. Она положила перед ним папку, и он подумал: «Ну вот, опять. Больше подробностей про судью или те же самые жуткие фотографии». Но когда он открыл её, то увидел дату — неделей раньше! Он вскинул брови. Убийство, не связанное с ним? Он уже и забыл, что такое бывает. На первом снимке было зернохранилище. На втором — вид сверху, довольно далеко. А над ним… Господи Боже… масса тел, сваленных друг на друга на полу этого самого зернохранилища. — Это… глаз? — спросил Уилл, прищурившись. Цвета как будто поплыли. Но чем дольше он смотрел, тем яснее вырисовывался глаз. Человеческие тела, сложенные вместе, словно пиксели на экране или мазки кисти. — Да ладно… — пробормотал он, а Беверли, кажется, это развеселило. Ей было странно видеть Уилла таким… живым. Как будто в нём проснулся тот самый парень лет двадцати. — Убийца с фресками, — сказала Беверли. — Так его теперь называют. — Оригинально, — усмехнулся Уилл. Хоть что-то забавное. Даже «Чесапикский Потрошитель» звучал как-то… банально. Театрально. Интересно, что об этом думал Ганнибал? Фотографии были… красивыми. Если бы Уилл не знал, что это место преступления, он решил бы, что это современное искусство. Приглушённые, серовато-бежевые, коричневые и кремовые тона. Поверхность фрески блестела, как медовая глазурь, как влажные от слёз глаза перед тем, как из них выкатится слеза. — Что это? — прошептал он, придвигая фотографии ближе к лицу. Оковы больно врезались в кожу. — Почему оно так выглядит? — Смола, — ответила Беверли. Уилл нахмурился, посмотрел на неё. — Он не на своём месте, — пробормотал он, повернув папку к Беверли и указав на мужчину в центре фрески. — Зрачок должен быть тёмным, но он бледный, как искра света. Беверли слегка улыбнулась. В её улыбке чувствовалось удовлетворение, даже торжество. — Читай дальше, — подтолкнула она его. Уилл открыл заметки с места преступления, описания тел. «Выставку» нашли после того, как тело прибило к берегу реки, в нескольких километрах от зернохранилища. «Должно быть, он был бракованный», — подумал Уилл. Было несколько его фотографий — весь в синяках и немного раздутый. Покрытый трещинами смолы, которая ползла по его тёмной коже, как паутина. Уилл не мог понять, что в нём было такого, что его выбросили. Участки кожи, не покрытые смолой, — раздражённые и рваные. На увеличенных снимках центральный мужчина, тот, что казался Уиллу лишним, выглядел ещё более странно. У него на боку была жуткая рана, зашитая грубыми чёрными нитками. — Его там быть не должно, — повторил он, словно сам себя убеждая. — Он… он один так зашит? — Угу, — подтвердила Беверли. — Вы… проверяли смолу вокруг него на наличие… эпителия? — Насколько мне известно, результаты анализов ещё не готовы. — Они совпадут с телом в реке, — кивнул Уилл, закрывая глаза и погружаясь в раздумья. Он пытался влезть в голову убийцы, проникнуть за фреску. У него начинала раскалываться голова. Он представлял себе это: холодное, бескровное убийство, аккуратное нанесение каждого мазка. Липкие, химические испарения смолы, когда она застывала. — Это… Это тело, которое не на своём месте… Это он убийца? Он был убийцей! — Но кто его туда поместил? — резонно заметила Беверли. — Разрез у него на боку… — Почка, — подтвердила она. Уилл тяжко вздохнул. В висках пульсировала боль. — А… тело в реке… Ты уверена, что его выбросили? Он… Мне кажется… Он сбежал! Он… — Уилл надавил костяшкой указательного пальца на переносицу. — Убийца использовал успокоительные или наркотики, чтобы они были послушными, пока их помещали во фреску. Они там умирали… А этот сбежал! Очнулся до того, как смола застыла… Но как? Кто нашёл убийцу? — Вот, почему я к тебе и пришла, — тихо произнесла Беверли. — Я знаю, что это тяжело, Уилл, я знаю, что… — Всё в порядке, — перебил он. Его голос звучал резко и напряжённо, но вполне искренне. — Я благодарен за возможность заняться чем-то полезным. А то тут у меня не то чтобы много дел. Она ответила на его саркастичный смешок, но в её глазах читалось извинение. — Как ты… Как дела с судом и всем этим? — Выматывает. Я чувствую себя… животным в зоопарке. Экспонатом в музее, — Беверли поджала губы и кивнула. В помещении повисло молчание. Уилл рассеянно листал страницы. — Кроуфорд… Идиот, — выпалил он, наконец. — Так сильно меня защищает… — Ну что ж, значит, и я идиотка? — Не в этом дело. В худшем случае тебя сочтут… Слишком сентиментальной. Слишком снисходительной. Ослеплённой своей работой. Он, в худшем случае, потеряет работу. — Он не… Он не хочет потерять кого-то ещё. Он этого не выдержит. «Девчонка… — отстранённо вспомнил Уилл. — Она ему покоя не даёт. Такое чувство, будто он им нужен только из-за неё. Будто они уже решили, что все кончат так же». В ту ночь, засыпая, Уилл думал о Ласс, об убийце с фресками. О его жертвах: почему Потрошитель выбрал их, что они сделали. Как они его зачаровали. Что отличало Уилла? Почему он всё ещё жив?

***

Уилл томился в лечебнице несколько дней. Шёл отбор присяжных, в коридорах суда слышались приглушённые голоса. Его адвокат объяснял ему что-то по телефону, но всё это было как в тумане. Уилл скучал в камере, перечитывая свою небольшую библиотеку до тех пор, пока не выучил наизусть любимые отрывки. Уныние и раздражение немного поутихли, когда у его двери появился странный санитар. Он поставил поднос на полку и достал из-под куртки книгу. На завтрак подали нарезанный жареный картофель, апельсин, тост и кофе. Видимо, со вчерашнего ужина осталось много картошки, чили из сомнительных обрезков и печёный картофель. Санитар занёс поднос и потрёпанный экземпляр «Виллетт» в камеру Уилла, и тот принял их с натянутой улыбкой и тихим «спасибо». Санитар стоял перед камерой, неловко переминаясь с ноги на ногу и не сводя глаз с Уилла. Уилл, ожидая, что он что-нибудь сделает, скажет или уйдёт, каждые несколько секунд бросал на него быстрые взгляды, откинувшись на койке. В конце концов, он взял апельсин, впился ногтями в кожуру и начал отдирать её маленькими кусочками. — Вам нравятся книги? — тихо и неуверенно спросил санитар низким, грубым голосом. Уилл на мгновение замер и кивнул. — Да. Спасибо за них. — Я мог бы оказать вам и другие услуги. Уилл медленно моргнул и провёл языком по зубам. Он слишком хорошо знал, что такое надвигающаяся опасность, чтобы в это вмешиваться. — Спасибо, не надо. Мне нужны только книги. Моя подруга Алана иногда присылает мне конфеты. В любом случае, я не думаю, что пробуду здесь долго. — Я имел в виду что-то… внешнее. — Ох, не… Не стоит, — ответил Уилл, глядя на неоновые дольки фрукта на ладонях. Всё, чего он на самом деле хотел, — это поесть. Блюда без мяса здесь были редкостью, и он хотел насладиться картошкой, пока она не остыла. У него не было семьи, с которой хотелось связаться, или кого-то, кого необходимо было заставить замолчать, или сделки, которую нужно было заключить от его имени. Он подозревал, что большинство преступников хотели бы, чтобы за них это делали. — Только книги, правда. Спасибо. — Я знаю, что вас сдал профессор, — сказал санитар, приближаясь. — Я смотрел его показания. Упоминание Ганнибала вызвало у Уилла мгновенную вспышку гнева. — Он сделал то, что должен был сделать. То, что считал правильным, — и в этих словах была искренность. — Он украл вашу свободу. Он заслуживает того же. Я мог бы это сделать для вас, — прошептал санитар, ещё сильнее понизив голос. — Я уже делал это раньше. «Ганнибал — единственный, кто может меня вытащить. Ганнибал — единственный, кто знает правду, не надеется, не сомневается, а знает, что я невиновен. Он единственный, кто может меня вытащить, и он это сделает. Он должен это сделать». — Не трогай его, — тихо предупредил Уилл. Он представил, как сжимает руками горло Ганнибала, видит, как тёплое дыхание покидает его тело в последний раз, чувствует, как его сердце сначала бьётся быстрее, потом медленнее и, наконец, замирает под его руками. — С ним и так расплатятся. — Я с тобой согласен, — сказал санитар, и Уилл не понял, с чем именно. С тем, что Ганнибал получит по заслугам? Или с действиями самого Уилла, действиями Зелота? Уилл едва повернулся к нему, приподняв бровь. — Они тебя не понимают. Да что там, большинство людей и меня не понимают. Но мы-то с тобой понимаем друг друга. Слова повисли в воздухе, и это ощущение было похоже на предательство. — Не думаю, что ты понимаешь, — ответил Уилл. — Я достаточно изучил твоё досье. Ты гений, ты годами водил ФБР за нос. Если бы ты не заболел, они бы никогда не догадались. Это талант. И в таком возрасте! Уилл следил за ним взглядом, пока тот обходил камеру. Теперь всё встало на свои места. — Похоже, ты нашёл хорошее местечко, чтобы спрятаться. — Я по обе стороны этих решёток достаточно времени провёл, — пожал санитар плечами, постукивая пальцами по металлу. Дыхание Уилла сбилось, замедлилось. — Ты же помнишь, что Чилтон записывает каждое слово, сказанное в этой тюрьме? Санитар хмыкнул. — Конечно помню, — его губы скривились в отвратительной ухмылке. — А как ты думаешь, кто установил микрофоны? Ну, или скорее, кто их отключал? Уилл посмотрел на связку ключей на поясе санитара. «Как же это просто», — подумал он. — Чего ты от меня хочешь? — спросил он прямо, наконец-то взглянув санитару в глаза. — Ты когда-нибудь видел, как мелкие птицы окружают ястреба, сидящего на проводе? — Санитар наклонился так близко, что Уилл почувствовал запах сигарет в его дыхании. — Мы с тобой? Мы ястребы. Уилл вообразил себе. Быть сообщниками, делить тайну. Рвать жертву на части, превращаться в зверей вместе. Но когда он представлял это, то совсем не с этим санитаром. Не с этим самонадеянным идиотом. — Ястребы — одиночки. — И в этом их слабость.

***

Судебное заседание Уилла должно было возобновиться чуть больше, чем через неделю. Но дни шли: семь, десять, двенадцать, а его не выпускали из камеры, разве что принять душ раз в три дня. Костюм отобрали. Книги оставили. Новый санитар так и не появился. «Наверное, возникли какие-то проблемы, — подумал Уилл, — с поиском судьи, готового взяться за дело, или с бумажной волокитой, связанной с доказательствами и неразглашением». Наконец-то к нему пришёл посетитель. «Кроуфорд, — предположил он, пока его вели в наручниках по коридорам. — Или, может, Алана. Или Беверли, надеющаяся, что я что-то вспомнил по делу с фреской». Он точно не ожидал увидеть Ганнибала, сидящего за столом для посетителей с чопорной, самодовольной улыбкой. Уилл сел. «Я уйду, если он начнёт играть со мной», — пообещал он себе. И плевать, что этот человек снится ему каждую ночь, что он видит его в тени деревьев, среди оленей и осколков разбитого фарфора. Их взгляды встретились, и Уилл почувствовал, как какая-то затвердевшая часть его самого растаяла, как сахар в горячем чае. Он слегка улыбнулся, когда Ганнибал ответил ему тем же. Потом он ущипнул себя за чувствительную кожу запястья, чтобы вернуться в реальность. — Я скучал по тебе, — сказал Ганнибал и выжидающе посмотрел на него, хотя и знал, что ответа не последует. — Знаешь, меня посетил твой ученик. Уилл непонимающе нахмурился, пытаясь расшифровать эти загадочные, сводящие с ума слова. Ганнибал постоянно говорил всякую чушь так, словно Уилл должен понимать, что он имеет в виду, и обычно так и было, но не сегодня. — О? — вырвалось у него. — Он пытался меня убить, — сказал Ганнибал абсолютно бесстрастно, и от этой ясности все мысли Уилла остановились. — Сказал, что это по твоему приказу. Уиллу вдруг захотелось оправдаться, поклясться, что он никогда бы этого не захотел, что он никогда не послал бы кого-то убить Ганнибала. Даже пуле доверить это дело не смог бы. На спокойном лице Ганнибала не дрогнул ни один мускул. Уилл с трудом сглотнул. — Что он сделал? Рука Ганнибала легла на предплечье Уилла, прижалась к мышцам сквозь тонкую ткань. Непроизвольный жест? Или его имитация? — Он меня связал. Пытался повесить. Уилл кивнул, обдумывая услышанное. Мысль о том, что Ганнибал был связан и находился во власти другого человека, как когда-то он сам, вызывала странное волнение. — Ты ведь знаешь, что это был не я, — прошептал он наконец. Глаза Ганнибала потеплели и слегка прищурились. — Ты бы не стал меня так убивать, — сказал он с такой уверенностью, что Уиллу захотелось плюнуть ему в лицо. Насмешка. Он не сводил глаз с Ганнибала, пил его взглядом, как кофе, смакуя сладко-горький привкус на языке. — И как бы я тебя убил? — Своими руками. Громкий непроизвольный смешок нарушил тишину. — Своими руками? Неужели? — Я знаю, что ты не стал бы посылать доверенное лицо, чтобы меня убить, — пробормотал Ганнибал. — Я знаю, что ты не хочешь моей смерти. Не сейчас. Не немедленно. Ты понимаешь меня, — это было самое близкое к настоящему заверению, которое он получил от Ганнибала. Заверение в том, что его вытащат. — Он упомянул это в своём манифесте. Что ты не хотел моей смерти, что это была… его попытка доказать, что он достойный ученик. Уилл нахмурился, внимательно изучая лицо Ганнибала в поисках хоть какого-то намёка на шутку. — Он написал манифест? — Кажется, он тобой одержим. — Мной? Или Зелотом? Ганнибал ухмыльнулся, как довольный кот. — Он восхищается способностью Зелота находить красоту в смерти. Искуплением через страдание. — Готов поспорить, в детстве у него было не всё гладко, — пробормотал Уилл. — Его обижали, он потерял родителя, что-то в этом роде. Ему же нужно как-то оправдать свои действия. На лице Ганнибала отразилось удивление или презрение. — Неужели? «Вот где кроется то, что его так притягивает, — подумал Уилл. — Там же, где, уверен, и тебя. Однажды я узнаю, что именно тебя сделало таким. Но пока у меня есть только идеи, мысли, догадки. О том, что повлияло на тебя. Или кто». — Ни у кого нет любящих мамы и папы, белого забора, лабрадора и воскресных обедов, и вдруг вырастает такое. Ни у кого просто так мозг не начинает сбоить. Воспитанные люди не видят красоты в этом дерьме. Они находят её в лепестках роз, кружевах и мраморных статуях. — Думаешь, ты стал таким, какой есть, просто так? Что если бы твою мать не убили, а отец любил тебя, то ты бы стал другим? Наглость Ганнибала поражала, но не удивляла. Уилл откинулся на спинку стула и покачал головой с мягкой улыбкой на лице. — Начинаешь по-настоящему задумываться о смерти, о Боге, обо всей этой хрени, только когда теряешь кого-то близкого, когда случается что-то ужасное. До этого как-то всё равно, когда видишь новости или разглагольствуешь о загробной жизни. Но когда умирает тот, без кого ты не представляешь свою жизнь, когда тебя реально накрывает, тогда и думаешь: «Должно же быть что-то ещё, да? Не может же всё просто так закончиться». И вот тут-то и начинается: религия, пафосные похороны, каннибализм, в конце концов. Жизнь не может просто взять и оборваться, мы не можем с этим смириться, верно? Ганнибал усмехнулся, но ничего не сказал. Только губы сжались в тонкую линию, а глаза слегка прищурились. В словах Уилла звучала неприятная, колючая правда. — И что ещё он там писал в своём манифесте? — Считал тебя пророком. Говорил, что ты хочешь открыть людям глаза на истинную суть вселенной, на этот круговорот жизни и смерти. Надеялся своими поступками заслужить твоё… восхищение. — Уилл едва удержался от того, чтобы скривиться, внезапно вспомнив свои собственные рассуждения о святых, мучениках и божественном, которым он предавался совсем недавно. — Почему он выбрал именно тебя? Я бы предположил, что его больше заинтересовали бы Чилтон или Кроуфорд. — Он считает, что ты виновен, Уилл. Оправдан, но виновен. Так же, как Чилтон и Кроуфорд уверены в твоей виновности, так и он. А я упорно твержу, что ты невиновен, поэтому… я тебя очерняю. Предаю. В его глазах я просто очередной ученик, который отвернулся от своего пророка. — Иуда, — пробормотал Уилл. Предатель, лицемер. Сдал его властям ради сомнительной выгоды. — А я ведь его предупреждал. — Я тебе верю, — кивнул Ганнибал, продолжая пристально смотреть на него. — Почему? Уилл вздохнул и повторил ответ, который дал себе почти две недели назад. — Да ты и сам прекрасно знаешь, почему. Ты же сам мне это говорил. Я бы никогда не стал отправлять запрос о твоей ликвидации. — И это всё? — Тебе этого мало, что ли? Я не хотел посылать кого-то тебя убить, как… извращённую, чёртову валентинку. Вопреки тому, что они все думают. И ты это знаешь — я не убийца. Не садист. Я не хочу… — добивать тебя. Потерять. Доказывать, что ты был прав. — Я бы просто не смог на такое пойти. — О? — Что, хочешь, чтобы я стал эгоистом? Ты единственный, кто знает, что я невиновен. Тебе даже думать не нужно, ты просто знаешь. И я знаю, что мне отсюда не выбраться, если ты умрёшь. Всё элементарно, Ганнибал. Я эгоистичен и корыстен. Я решил пощадить тебя не ради тебя, а ради себя. Я хочу вырваться отсюда, и только ты можешь… — «Спасти меня», чуть было не вырвалось у Уилла, но он вовремя прикусил язык. — Это было бы глупо. Крайне глупо. Уилл уставился на свои руки. На свои скованные руки, которыми мечтал задушить Ганнибала. На руки, которыми он занимался самоудовлетворением, представляя, как Ганнибал убивает ради него. Если бы он позволил себе, его глаза наполнились бы слезами. Отвращение, гнев, замешательство. Он должен испытывать только ненависть к человеку, сидящему перед ним. Наконец, сквозь завесу ресниц и пелену покорности он поднял глаза на Ганнибала. — Ты нужен мне, Ганнибал. Уголок губ Ганнибала слегка приподнялся в усмешке. — Даже когда ты это говоришь напрямую, звучит не очень-то убедительно. У Уилла дёрнулась челюсть, и он выдохнул остатки своей гордости. Наклонился так близко, чтобы Ганнибал практически почувствовал запах бурлящей в нём крови. — Пожалуйста? Словно всепоглощающее пламя, облегчение опалило каждую клеточку тела Уилла, когда он увидел, как в глазах Ганнибала разгорелось восхищение. Любопытство, интерес, та самая жгучая тяга, которая чуть не сожгла Уилла дотла прошлой осенью.

***

Уиллу снилась его река. Из неглубокой, быстрой воды доносился отчётливый плеск, но ему было всё равно. Он был не один, но и это не имело значения. Они оба молчали, и рыба не пугалась. Уинстон грелся на солнце, лёжа на большом камне. Вода весело разбивалась о камни, журчала, шуршала сосновыми иголками. Воздух, как ледяная вода, проникал в бронхиолы с каждым вдохом и выдохом. Позолоченное солнце гасло, сменяясь холодным облачным светом, и на поверхность поднимались третье и четвёртое тела, раздутые и блестящие от воды, которая становилась густой и стеклянной, пахла химикатами. Течение тащило Уилла за собой, засасывало его, пока вода вокруг него твердела. Красные нити крови тянулись за ним, в то время как его затягивало всё дальше и дальше в безмолвную глубину каменистого ложа. Уилл проснулся лёжа в луже пота, пропитавшего подушку, комбинезон и тонкие простыни. Он, с трудом ворочая тяжёлыми, сонными конечностями, снял комбинезон и бросил его на пол, оставшись в одних трусах и белой майке. То же самое он сделал с подушкой и простынями, позволив им бесшумно упасть на холодный пол. Затем сполз с койки, мечтая, чтобы прохладный камень впитал жар его тела. Уилл вздрогнул, выныривая из оцепенения, и понял, что его разбудило не шарканье шагов санитара и не скрежет металлического подноса о дверную щель, а лязг решётки. Скрип открывающихся петель. Перед ним стояли Чилтон и Кроуфорд. Уилл потёр глаза, стирая остатки сна и засохшие слёзы, и, спотыкаясь, встал на ноги. Он чувствовал себя ужасно раздетым в этом нижнем белье, прилипшем к телу от пота, с горящими глазами, прилипшими к шее волосами и ознобом, пробирающим до костей. Инстинктивно он обнял себя руками. — Федеральный прокурор снял с вас все обвинения, — произнёс Чилтон, но слова будто не долетали до Уилла. Его взгляд метался между двумя мужчинами, словно в поисках подвоха. Чилтон говорил ещё что-то, но это скорее походило на назойливый писк комара. В сознание пробивались лишь обрывки фраз, пока Чилтон не одарил его такой едкой улыбкой, что Уилл едва не отшатнулся. — Чесапикский Потрошитель… освободил вас. В туалете Уилла вырвало. Хоть что-то осталось неизменным — ему вернули его вещи. Джинсы и куртка казались глотком свежего воздуха, но Уилл знал, что будет холодно. Лихорадка, вызванная энцефалитом, больше не согревала его изнутри. — Это… неожиданно, — пробормотал он Кроуфорду, натягивая куртку с флисовой подкладкой. Чилтон уже скрылся из виду. Уилл всё ещё не понимал, почему тот так усердствовал, доказывая его вину. «Может, просто не хочет признавать, что ошибся», — подумал он. Кроуфорд молча протянул ему фотографию. Уилл нехотя взял её, застыв на пороге между своей бывшей камерой и коридором. На снимке — тело женщины, насаженное на голову оленя, вскрытое. Растерзанное и переработанное в вазу для букета, словно кощунственная инсталляция. Яркие розовые, жёлтые и красные цвета внутренностей контрастировали с мертвенной бледностью кожи. Желчь снова подступила к горлу, но он подавил рвотный позыв. Кроуфорд буравил его мрачным взглядом. — Тело нашли три дня назад. Внутри обнаружили останки жертв Зелота и других. Убита тем же ножом, которым отрезали ухо той ночью. Уилл медленно моргнул, пытаясь осознать услышанное. — Значит… всё? Это конец? Кроуфорд кивнул, не отводя взгляда. — С тобой покончено, Грэм. Ты свободен. Уилл, покачнувшись, вышел на свет. Ему почти казалось странным, что больше не звенят кандалы при ходьбе. Ему разрешили сделать один звонок. Знай он наизусть номер Ганнибала, возможно, позвонил бы ему. Но вместо этого набрал Алану. — Алана, забери меня отсюда. Он не стал вдаваться в подробности и не услышал ни единого вопроса. Лишь звук захлопывающейся дверцы машины эхом отозвался в трубке, прежде чем он повесил её. Уилл присел на деревянную скамью, не замечая ничего вокруг. Ветер, игравший с отросшими волосами, казался совсем другим. Ноги ныли от желания сорваться с места и побежать куда глаза глядят. В воздухе чувствовался запах льда и опавшей листвы, словно прелюдия зимы. Он сидел неподвижно, как статуя, пока перед ним не остановилась машина. Уилл встал и попытался улыбнуться Алане, но вышло неловко и натянуто. Они молчали, и Уилл не знал, чего бы хотел больше: услышать слова прощения или чтобы Алана просто сделала вид, что ничего и не было. — Ну вот видишь, я же говорил, — мягко пошутил Уилл, но Алане было не до смеха. В её глазах стояли слёзы, и она обняла его так крепко, что он едва устоял на ногах, чуть не рухнув в полурастаявший грязный снег. От неё пахло восковой помадой, муссом для волос и чаем. Уилл уткнулся лицом ей в плечо, вдыхая знакомый запах. — Мне так жаль, — прошептала она, и голос дрогнул. — Мне так жаль, Уилл. — Всё кончено, — успокоил её Уилл, но когда они отстранились друг от друга, в её глазах всё ещё плескалось горькое сожаление. Алана вытерла слёзы с лица большими пальцами. — Тебе есть где остановиться? — голос был хриплым, словно она долго плакала. Уилл неуверенно потёр затылок. — Я… наверное, мой договор аренды расторгли, — попытался он усмехнуться, но вышло скорее жалко. Волосы, отросшие за время заключения, завивались и щекотали кожу. Он чувствовал себя совершенно потерянным, словно вырванным из привычного течения жизни. — Ты поживёшь у Марго, — мягко, но твёрдо сказала Алана. — У неё огромный дом, она будет только рада предоставить тебе немного места. Отдохни до конца семестра, можешь походить на летние занятия, если захочешь. Ты всё равно закончишь учёбу вовремя. Уилл не позволял себе даже думать о возвращении в колледж. Он был почти уверен, что потерял стипендию — единственный способ, которым мог себе позволить обучение. Наверное, можно было найти деньги, попросить Ганнибала или попытаться надавить на Алану, чтобы та одолжила у Марго, но он скорее умер бы, чем унизился до такого. Даже если он кому-то и был должен. Алана вывезла его за город, в поместье своей подруги, которое находилось примерно в получасе езды. Величественный дом с коваными воротами, лужайками, которые весной, должно быть, утопали в зелени, и длинной гравийной подъездной дорожкой. Но Уилл ни на что из этого не обращал внимания. Может, заметит через неделю, через месяц. Когда скука станет достаточно невыносимой. Он сидел на холодном кожаном сиденье, на коленях у него лежала стопка книг, а на плечах — незнакомый пиджак, словно чужая шкура. Алана пыталась завязать разговор, но Уилл не мог ответить ей тем же. Внутри зияла пустота, в которой не находилось слов. Ощущение нереальности отступило лишь тогда, когда из дома вырвался Уинстон и, сломя голову, помчался через двор, чтобы встретить Уилла. В его возбуждённом лае не было ни намёка на осуждение или недоумение — только чистая радость от встречи с другом. Он выглядел замечательно: шерсть блестела, мягкая на вид. Уиллу обязательно нужно будет поблагодарить Марго, хотя он знал, что они с Аланой будут утверждать, что Уинстон — это чистая радость и благодарности не требует. Но для Уилла он был больше, чем просто питомец. Уилл присел на корточки, чтобы Уинстон мог поёрзать и попрыгать на его руках. — Эй, парень, — ворковал Уилл, взъерошивая шерсть на его морде. Он теребил его за уши, наслаждаясь тихим ворчанием. — Ох, я так скучал по тебе, дружище. Больше, чем по пицце и собственному туалету! Ты, наверное, и не заметил, что меня не было? Занят дегустацией изысканного собачьего корма и беготнёй по огромному двору, да? Уинстон, будто бы понимая человеческую речь, словно хотел рассказать Марго о своих приключениях, и оттого слегка лаял и тявкал, кружился вокруг Уилла, едва не сбивая его с ног. Марго неспешно вышла из дома, наблюдая за этой сценой со скрещёнными на груди руками и искренней улыбкой на лице. На ней был идеально сидящий темно-синий пиджак, а волосы заплетены в гладкую косу, перекинутую через плечо. Уилл виделся с ней всего несколько раз, несмотря на её отношения с Аланой. Они быстро поцеловались, обменявшись шепотком, от которого веяло секретом. Несомненно, обсуждали ситуацию с его проживанием. — Голоден? — спросила Алана, когда Уилл, наконец, поднялся с засыпанной инеем земли, отряхивая снежинки с джинсов. В её голосе звучала материнская забота, словно она утешала ребёнка после истерики. — Мы как раз собирались поехать пообедать. Хочешь с нами? Уилл выдавил из себя подобие улыбки и кивнул. Уинстон по-прежнему стоял рядом, обнюхивая его ноги, словно не мог поверить, что это действительно он. — Да, конечно. Что угодно, только не безвкусная овсянка или бутерброды с арахисовой пастой, — пробормотал он. — Звучит… отлично. Он не был уверен, поняли ли они его мрачный юмор, но Марго тихонько хихикнула. Честно говоря, его чёрный юмор едва ли был таким уж тёмным, каким мог бы быть. Мог бы и пошутить о каннибализме. Уилл неловко плёлся за ними, пока они садились в машину. Уинстон не отставал, продолжая обнюхивать его ноги, словно ему нужно было убедиться, что он не исчезнет. Уилл не помнил, каково это — иметь двух родителей, но сейчас чувствовал себя ребёнком, которого везут на обед его любящие мамы-лесбиянки. Они решили заказать пиццу. Уилл пытался настоять на том, чтобы они заказали всё, что им захочется, но в итоге, почти в одиночку, съел целую пиццу с пепперони. К тому моменту, как он доел последний кусок, его желудок неприятно раздулся, словно был готов взорваться — такого ощущения он не испытывал уже много месяцев. На него накатила тяжёлая сонливость. — Может, прошвырнёмся по магазинам? — предложила Марго, и это, пожалуй, было самое длинное предложение, которое он когда-либо от неё слышал. — У меня дома есть кое-что из старой одежды моего брата, но я не уверена, что тебе подойдёт… — Ох, — Уилл еле сдержал зевок. — Я… не думал об этом… — я узнал, что меня отпускают, только четыре часа назад, а ты хочешь, чтобы я тут же притворялся нормальным человеком? — Лучше просто… я устал. На лице Аланы отразилось разочарование, и Уилл дал ей время на то, чтобы она это пережила. Они отвезли его обратно в поместье Марго и показали одну из, казалось, полудюжины пустых спален. У него не было ни единой вещи, чтобы сгрузить в комод или шкаф, кроме потрёпанных книг, которые он положил на прикроватную тумбочку. Он стянул выданные тюрьмой куртку и джинсы, прежде чем забраться под шёлковые простыни и заснуть, устроив Уинстона у себя в ногах. Когда Уилл проснулся, высокие позолоченные окна потемнели, и он едва мог слышать крик козодоя в отдалённых деревьях. Голова была тяжёлой, гудела от мыслей, а в животе снова было пусто. Он лежал неподвижно, уставившись на замысловатую лепнину над головой. Она напомнила ему о доме Ганнибала. Ганнибал должен знать. Что Уилла оправдали и освободили. Он просто обязан был узнать. Дважды Уилл слышал тихий стук в дверь, но игнорировал его. На третий раз, спустя почти час бесцельного созерцания, он перевернулся на бок, вздохнул и крикнул: — Открыто! В комнату вошла Алана с бумажными пакетами в обеих руках. Она неуверенно, словно с опаской, улыбнулась, и Уилл вспомнил ту девушку, чья улыбка доходила до самых глаз, которая тщетно поджимала губы, чтобы скрыть ухмылку, когда была взволнована. — Я принесла кое-что для тебя, — тихо сказала она. Уилл приподнялся на локте, пока она доставала каждую вещь по отдельности. Зубная щётка, зубная паста, шампунь и кондиционер, которые пахли гораздо лучше всего, что Уилл когда-либо наносил на волосы. Несколько рубашек разных оттенков синего и угольно-черного, каждая из которых была мягче предыдущей. Уинстон с любопытством наблюдал за происходящим. Когда Алана закончила, Уилл аккуратно разложил одежду на своих ногах, прикрытых одеялом, а перед ним, на матрасе, высилась небольшая стопка туалетных принадлежностей и всевозможных снеков. — Это ещё не всё. И даже не думай, что ты должен нам что-то возвращать. — Это что, извинения? — сухо спросил он, откидываясь на толстые подушки из гусиного пуха. — Потому что мне не нужны твои извинения. — Я должна тебе больше, чем кто-либо может отдать, Уилл. Я просто делаю то, что сделал бы любой друг, — она села на край кровати, протянула руку и убрала волосы с его глаз. — Но мне очень жаль. — О чём? О том, что не верила мне? Были моменты, когда я сам не был уверен в своей невиновности. Я не виню тебя за это. — Мне просто жаль, — сказала Алана, и Уилл почувствовал, как её пальцы гладят его по волосам, а Уинстон свернулся у него в ногах, медленно погружаясь в сон.

***

Уилл подстригся. Да ещё как! С удовольствием пользовался дорогущими средствами для волос, которые накупили ему Алана с Марго. Носил шмотки, которыми они же его и задарили. Удивительно, как легко было влезть в оболочку совершенно другого человека. А может, просто потому, что Уилл и сам толком не знал, кто он такой на самом деле. Он жрал как не в себя. Набирал потерянный вес, да ещё и с верхом, как будто пытался забить мышечной массой свой вечный страх. Он начал с пеших прогулок, потом перешёл на лёгкую пробежку, а затем и вовсе начал бегать всерьёз. Когда он наконец почувствует, что бежит не от чего-то, а к чему-то, Уилл и сам не знал. Его восстановили в универе, он записался на летние курсы, а потом и на осенние. Как будто ничего и не было. Беверли Кац позвонила ему через три с половиной недели после того, как его отпустили. Почти столько же времени от ФБР ни слуху ни духу. Но он взял трубку, потому что это была она. Потому что был ей обязан за веру, за дружбу. Она предложила выпить кофе. Выбрали место, и Уилл выкроил денёк в своём плотном расписании, состоящем из обжираловки, бега, истерик и попыток отвлечься заумными книжками. Кафешка оказалась так себе — чересчур пафосная. Уилл невольно покосился на цены. Ну и богачка эта Марго! Алана как-то проговорилась про их семейный мясной бизнес, который перешёл ей после смерти брата, и намекнула на то, что та готова одолжить Уиллу сколько угодно. Но от этого ему почему-то становилось почти больно. Он заказал горячий кофе с молоком, а Беверли — матча-латте и миндальный круассан. По её просьбе он выбрал пончик с весенним клубничным вкусом. Был только март, но снег сошёл рано, и Уилл уже боялся летней жары. — Выглядишь неплохо, — сказала Беверли с искренней теплотой и облегчением. — Да уж, оказывается, если жрать витамины и не подвергаться круглосуточным психологическим пыткам, можно и в люди выбиться. Она тихонько фыркнула, с пониманием и лёгкой иронией. — Джек теперь эту больницу даже при мне не упоминает. Говорит, я сразу начинаю о реформах в тюрьмах, о психическом здоровье… — она осеклась, поняв, что понесло. Хотя Уиллу, в принципе, было бы интересно послушать. Может, в другой раз. — Чем занимаешься? — Книжки читаю. На осень курсы присмотрел. Живу… у подружки Аланы. У неё там… имение, как у графа какого-нибудь. Если честно, жутковато немного, но мне нравится. Надо работу искать, а то жить на халяву — это как-то неправильно. Беверли потупила взгляд, потом подняла глаза на Уилла, но тут же отвела их в сторону. — У меня есть одна идея… Точнее… я, вообще-то, ради этого и позвала тебя, — она выглядела непривычно неуверенно. В её глазах читалась та же виноватая обречённость, что и в моменты, когда она просила Уилла помочь ей с тем или иным делом. — Что случилось? — спросил он, предчувствуя подвох. — Джеку нужен Потрошитель. — Ну, ясное дело, что он его уже давно хочет, — буркнул Уилл с сарказмом. Беверли тихо вздохнула. — Помнишь то убийство, которое тебе помогло отмазаться? С женщиной, в которой нашли все эти останки? Уилл вспомнил фотографию. Её тело словно вскрыли как гранат, а внутрь набили цветы, и в том месте, где должно было биться её сердце, зияла пустота. Он кивнул. — Это была Мириам Ласс. Волна ледяного ужаса окатила Уилла. Обычно он находил в действиях Ганнибала хоть какую-то извращённую логику, даже если она ему и претила. Мысль о том, что тебя понимают, дурманила как дорогой коньяк, хоть и вызывала отвращение. Но сейчас… Сейчас Уиллу было сложно найти хоть что-то красивое. В этих убийствах Зелота не было ни намёка на вдохновение. Он вернулся к той же дьявольской игре, что и в первых убийствах Потрошителя: «Я забрал у тебя Ласс, а теперь заберу и Уилла». — Вот почему Кроуфорд так себя вёл, — пробормотал Уилл, как будто его вдруг осенило. Он думал, что дело в чувстве вины. Так и было, только не совсем. Кроуфорд винил себя за то, что не уберёг Ласс. Уиллу чуть не вывернуло наизнанку от тех двух кусочков пончика, что он успел проглотить. А пончик, зараза, был вкусный. Слишком сладкий, конечно, но без приторной химии. — Ему нужна твоя помощь, — тихо сказала Беверли. — Он тебе верит. — Верит во что? В то, что я с Ганнибалом не до конца разобрался? — Ты не убивал тех людей, — тихо ответила она. — Ты был прав. Может, ты и насчёт него прав. В конце концов, то ухо, которое ты вырвал… оно же не само там появилось, верно? И если это был не ты… — Теперь он мне верит, — пробормотал Уилл, будто сам себе. — Он готов на сделку, — продолжила Беверли. — Потрошитель в обмен на твоё светлое будущее. Оплата всего обучения, автоматическое зачисление в академию ФБР, все связи, стажировки и работа, о которой ты только мог мечтать. — Всё это ради Потрошителя, — с горечью произнёс Уилл. Ради Ганнибала.