Indelible Scars

«Вот что движет нами, всеми нашими поступками и убеждениями: осознание неизбежности смерти».

— Ганнибал Лектер, 2-й сезон, 10-я серия, Нака-Чоко [5:28]

Семь месяцев спустя всё земное имущество Уилла уместилось в одной потрёпанной картонной коробке. Она стояла уныло на тонком, жёстком матрасе, терпеливо дожидаясь, пока Уилл получит диплом. Тогда её можно будет запихнуть в багажник старой машины и увезти подальше из Мэриленда, в глушь Вирджинии. Чаще, чем ему хотелось признавать, прошлое тянуло назад, душило воспоминаниями. Он тосковал по тем дням, когда ковырялся с лодочными моторами в гараже своего дома в Луизиане. Тосковал по безграничным, хотя и пугающим, возможностям, которые сулили слова Ганнибала. Тосковал по корням будущего, в котором он теперь уже не был уверен. Иногда он замирал посреди оживлённой библиотеки или пустого лекционного зала, пытаясь снова погрузиться в сознание убийцы, воссоздать преступления Потрошителя, хотя бы на миг вернуть то призрачное ощущение близости, которое это давало. Последние семестры словно провалился в зыбучие пески апатии. Перебиваясь в убогих съёмных конурах, он прозябал на мизерную зарплату помощника юриста — жалкую подачку, которую Кроуфорд, используя остатки своего влияния, выбил для него после той ночи. Ночи, когда Ганнибал исчез. Ночи, когда Уилл чудом остался жив. Ночи, когда они предали друг друга. Кроуфорд навестил его в больнице, когда Уилл, с трудом соображая, начал плести хоть что-то связное. Естественно, это означало, что его отлучают от обезболивающих, так что желания разглагольствовать у него не было. Кроуфорд, сам ещё весь в синяках и порезах, тоже не горел желанием затягивать визит. Разговор вышел коротким и предельно чётким. За тоскливым ужином, состоявшим из лаймового желе, яблочного сока и чёрствых тостов с микроскопическими кусочками масла в фольге, Кроуфорд выпалил: сразу после их последнего телефонного разговора с Уиллом был выдан ордер на его арест. И на арест Уилла тоже. Какая-то мутная история с подстрекательством. Ему приказали держаться подальше от Ганнибала, отозвали снайперов. Но Кроуфорд, ослеплённый собственным самомнением, всё равно полез в логово, а храбрая Беверли Кац, как верный пёс, увязалась за ним. Его фразы были отрывистыми, слова — пустыми, когда он пересказывал события той ночи. Воспоминания Уилла были похожи на старое полотно, изъеденное молью. Насколько он мог судить сквозь пелену лекарств, жжение от заживающих швов и всепоглощающую тоску, от которой лёгкие казались налитыми свинцом, Кроуфорд заявился на званый ужин раньше времени. Достаточно рано, чтобы вызвать подозрения, даже если бы у Ганнибала не было предупреждения от Уилла. Ганнибал слишком быстро раскусил, зачем Кроуфорд пришёл, и понял, что тот один. Он оставил Кроуфорда истекать кровью в кладовке — той самой, которую Уилл когда-то запер снаружи, — ещё до того, как приехала Кац. Она пошла искать Кроуфорда и подошла слишком близко к большому стеклянному окну в спальне Ганнибала. Уилл заставлял себя вспоминать о ней каждый раз, когда воспоминания начинали окрашиваться в ревизионистские тона. Это возвращало гнев и отвращение. Он ненавидел Кроуфорда. Ненавидел так, что кровь стыла в жилах при одной мысли о нём. Именно его вмешательство раз за разом рушило хрупкий карточный домик, который Уилл и Ганнибал могли бы построить вместе. Не стоило ему предлагать Уиллу роль следователя, не стоило возвращать его после оправдательного приговора. Может, если бы он оставил их в покое, всё могло бы быть иначе. Бред, конечно. Чистейшая самообман. Всё, что было между Уиллом и Ганнибалом в том далёком, туманном прошлом, было построено на лжи. Ганнибал видел в нём лишь потенциал, кем он, по его мнению, мог бы стать. А Уилл любил его за то, кем, по его мнению, Ганнибал был. Даже без Кроуфорда они бы уничтожили друг друга. Не существовало такой параллельной вселенной, где они могли бы жить долго и счастливо. Но, благодаря Кроуфорду, у него была хоть какая-то зарплата за эту бездушную канцелярскую работу, поэтому он не позволял своему негодованию выливаться во что-то большее. Ему хватало денег на одежду, еду и собственную, хоть и тесную, квартиру. И ФБР продолжало оплачивать его учёбу. Жаловаться особо не на что. Но он всё равно втихую ворчал на жизнь в целом. Его язвительный внутренний монолог, если уж на то пошло, стал только громче. Хотя вслух он почти не разговаривал. Ему нечего было сказать, и не было никого, кто был бы достоин его мыслей. В их разговорах с Ганнибалом была какая-то мрачная честность, которой ему так не хватало в общении с Аланой. Они кое-как склеили осколки. Встречались довольно часто, то дважды в неделю, то раз в две. Обычно кто-то, чаще Алана, приносил кофе и пару пирожных, и они сидели бок о бок в её комнате в общаге или в тихом уголке библиотеки, погружаясь в дружелюбное молчание. Никто из них не счёл нужным извиниться за слова, брошенные в пылу. Пусть Уилл и не был убийцей, он был виновен куда больше, чем Алана могла себе представить. Он не ждал извинений, да и не заслуживал их. Но она этого не знала, а её всепоглощающее чувство вины лишь подчёркивало его обман. Он позволял ей обнимать себя, когда она получила приглашение в Академию ФБР, хотя нутром вопил, стремясь уклониться от её прикосновений. Он не смотрел ей в глаза ни до, ни после. Не хотел ощущать её приторно-сладкую вину или её горькую жалость. Он эгоистично упивался её мимолётным счастьем, а потом они оба остывали, как догорающие угли, возвращаясь к своей серой, будничной дружбе. Лишь однажды она попыталась завести разговор об этом, но Уилл лишь слегка покачал головой, напрягая все мышцы лица и сжимая зубы до скрипа. Она тут же осеклась. Они застыли в тишине. И Уилл упивался этим, как и всем остальным. Он отчаянно пытался нащупать хоть искру счастья. В обжигающей горечи кофе, разъедающего его пустой желудок в сгущающейся зимней тьме. В учёбе, пока глаза не наливались кровью. В беге, в тяжёлом дыхании на холодном рассвете, когда перегруженные ноги отказывались нести его тающий вес. Еда вновь стала тем, чем и была всегда — унизительной необходимостью. В ней не было ни малейшего намёка на удовольствие. Бурчание голодного желудка — лишь досадная помеха, когда Уилл пытался работать, спать или просто притвориться, что его нет. Он бездумно запихивал в себя безвкусную пищу, лишь бы заглушить голод, а потом возвращался в привычную пустоту. Безделье вызывало у него чувство вины, а подчинение подобным низменным потребностям было не чем иным, как бездельем. — Привет, Уилл, — поздоровалась Алана, когда он вошёл в её комнату с картонным подносом с кофе в одной руке и бумажным пакетом в другой. Булочка с маком и лимоном, пончик и булочка с изюмом. Он поставил всё это на пол у её ног и рухнул за стол. На ней больше не было привычного хаоса из стикеров, переполненных папок и разноцветных маркеров. Всё это покоилось в таких же картонных коробках, как и у Уилла, только у Аланы было три коробки и чемодан. Уиллу повезло, что он не был склонен к сентиментальности. Учить им больше было нечего. Завтра — церемония вручения дипломов. На следующий день они утрамбуют всё своё барахло в машину Аланы и отправятся в Вирджинию. И всё же Уилл согласился прийти. В голосе Аланы, когда она его приглашала, звучала такая искренняя, почти осязаемая улыбка. На мгновение он почувствовал, как она счастлива. А потом его пронзила лишь одна мысль: встреча с ней выкачает из него слишком много энергии. Он сидел, обжигая руки горячим кофе, несмотря на то, что в Мэриленде медленно, но верно нарастала жара поздней весны, и наблюдал за Уинстоном, свернувшимся калачиком на полу. Бумага шуршала, и через мгновение к нему подлетела сладкая крошка от пирожного, которое выбрала Алана. Спасительных книг поблизости не было. Рано или поздно она всё равно попытается с ним заговорить. Он не хотел разговаривать. — Планы на вечер после диплома есть? — спросила она, и в Уилле проснулся чертёнок. Захотелось с ехидством ляпнуть: «Ага, родители закатывают пир на весь мир, а потом с парнем наклюкаемся и будем кувыркаться до утра». Но он сдержался, просто пожав плечами. — Отоспаться бы. Честно, мне стоит отоспаться. Боюсь, ты на следующий день будешь настолько никакая, что до Вирджинии не доедем. — У меня похмелья не бывает, — рассмеялась она. Уилл чуть не улыбнулся в ответ. — Слушай, мы с Марго кое-кого позвали. Может, заглянешь? — «Мы с Марго»? — передразнил он, с трудом скрывая раздражение под маской сарказма. — То есть, ты решила за меня, что у меня нет абсолютно никаких планов? — Ну, мало ли, — невозмутимо ответила она. И эта честность, это живое, почти игривое настроение в её голосе, приятно кольнуло Уилла. Алана почти перестала шутить и поддразнивать его после исчезновения Ганнибала. Вернее, после его выписки. Ему не нравилось, когда с ним обходились, как с хрусталём. — Не горю желанием никого видеть, — произнёс он с натянутой вежливостью. — Но спасибо, что позвала. — Тебе бы не помешало, — проворковала Алана тоном заботливой мамочки, уговаривающей упрямого ребёнка съесть невкусную, но полезную кашу. — Я прекрасно знаю, что читается в глазах других, когда они на меня смотрят, — пробормотал Уилл. — Не хочу лишний раз убеждаться. Не хочу видеть страх, осуждение, отвращение. Даже самому тупому стало бы не по себе от этой электрической атмосферы. — Уилл… — В лучшем случае я — дешёвка. В худшем — убийца в придачу. — Уилл! — Её голос резанул, словно хлыст. — Для одних я — фрик, для других — монстр. Общаться с теми, кто видит во мне что-то одно из двух, у меня нет никакого желания. Ненавижу ложь. — Ты не можешь знать, что они на самом деле думают… — «Да, могу!» — хотелось ему закричать. — «Но я точно знаю, что видишь во мне ты. Жалкую жертву обстоятельств, которую ты так облепила своей виной и своими ошибками, что уже и забыла, какой я вообще есть на самом деле». — Я никогда не был душой компании, — напомнил он ей. «Радуйся, что я возвращаюсь в прежнее состояние». — Уинстон меня развлечёт. — Я… — Алана замолчала, задумчиво нахмурившись. Голос её звучал обеспокоенно, что начинало раздражать Уилла. — Просто мне не нравится, что ты проведёшь такой важный день в одиночестве. Я же тебя знаю… Уилл медленно моргнул и повернулся к ней, устремив взгляд на прядь волос, выбившуюся из-за уха Аланы. Молча подталкивая её к продолжению. — Что ты обо мне знаешь? — Ты… ты привык, что рядом кто-то есть. Сейчас всё не так, как раньше. Когда у тебя никогда не было… ну, дружеского общения, — призналась она с видимой неохотой. Смысл слов Аланы доходил до Уилла медленно, словно сквозь толщу воды. Осознание пришло лишь через несколько секунд, и он вяло пожал плечами. — Я и раньше терял людей. И тех, кто был мне намного дороже, чем он. Интересно, что бы мать подумала о Ганнибале? Приняла бы она Уилла таким, какой он есть сейчас? Этот вопрос преследовал его постоянно. Одобрила бы, что о её сыне заботятся? Скорее всего, ей не понравилась бы разница в возрасте, та иерархия, которую она увидела бы в их отношениях, это скрытое обещание насилия. Но в таком случае это было бы чистой воды лицемерие. По крайней мере, Ганнибал никогда его не бил. Почему-то именно это казалось Уиллу самым ужасным, перечёркивающим всё остальное. Для него это почему-то не считалось насилием. Хотя, возможно, это и было насилием. Он боялся Ганнибала всего несколько раз. В основном, когда чувствовал себя загнанным в угол, когда грубая реальность ганнибаловского насилия прижимала его к стене, брызгала ему в лицо. Абстракция, убийство, искусство — это не пугало. Но те редкие моменты, когда Ганнибал убивал перед ним, когда он видел Беверли, лежащую на осколках стекла, — вот тогда Уилл ощущал, как слова и действия Ганнибала могут по-настоящему изменить его. От одной этой мысли рука Уилла непроизвольно потянулась к животу, к длинному, изогнутому шраму чуть выше бедра. Потом он ощутил фантомное тепло руки Ганнибала на своей шее. — Уилл? — прошептала Алана. Он понял, что она уже несколько раз повторила свой вопрос. Он бросил на неё короткий взгляд, поднося чашку с кофе ко рту, стараясь изобразить зрительный контакт. — Во сколько за мной заедешь утром? — спросил он, игнорируя её приглашение и обрывая разговор как можно менее болезненно. Она тихо вздохнула, но кивнула, принимая его отказ. — Часов в восемь-девять? — Сойдёт. Уилл всё-таки явился на выпускной, хотя в глубине души отчаянно мечтал сбежать в последний момент. Ему вручили листок бумаги, вложенный в тонкую папку с тесёмкой. Люди аплодировали, и это его бесило. Никто из них его не знал. Они либо аплодировали, считая это какой-то дурацкой шуткой, либо жалели его, либо думали, что знают, потому что читали его имя в дешёвых криминальных газетёнках. А может, некоторые даже хлопали, потому что одобряли то чудовище, которым, по их мнению, был Уилл. Но в этом хаосе выделялся характерный, почти визгливый тембр аплодисментов Аланы. По крайней мере, он знал, почему она его поздравляет. Она испытывала облегчение. И имела на это полное право. На следующее утро, в девять тридцать две, за Уиллом заехала Алана. Похмелье у неё было знатное, но она отчаянно пыталась это скрыть. Под глазами проступали следы макияжа, волосы, наспех высушенные феном и собранные в небрежный пучок, всё ещё слегка влажные. В подстаканнике стоял наполовину пустой стаканчик с кофе со льдом. Уилл выдавил из себя вежливую улыбку, закинул свою коробку в багажник и плюхнулся на пассажирское сиденье. Уинстон, радостно повизгивая, запрыгнул в пространство, которое Алана великодушно оставила открытым на заднем сиденье, и устроился там, нежась в лучах утреннего солнца. Первый час Алана почти не разжала губ. Можно было бы назвать это благословением свыше, учитывая мигрень, от которой она явно страдала, и отсутствие общих тем для разговоров. Все исследовательские проекты были сданы, экзамены отгремели. Нечего было обсуждать. Но спустя какое-то время, когда либо кофеин начал усмирять боль в голове, либо молчание стало более невыносимым, чем дискомфорт, Алана нащупала достаточно безопасную тему и нарушила тишину. — Планы на сегодня какие-нибудь есть? Она не отрывала взгляда от дороги. Уилл был рад, что от него не требовали зрительного контакта. Ветер из открытого окна трепал его волосы. Пора бы снова подстричься. Они так быстро теряют форму. Ганнибал бы этого не допустил. — Да как-то нет. Надо себя чем-то занять. Чтоб в какую-нибудь передрягу не вляпаться, — его попытку пошутить либо проигнорировали, либо она не показалась Алане достаточно смешной. — Ещё надо бы спортом заняться. С моей нынешней формой тест на физподготовку не сдам. Алана включила поворотник и выехала на полосу для разворота. Уилл не смотрел на неё, но по её молчанию понял, что сейчас начнётся воспитательная беседа. — Что? — вздохнул он. — Ничего. Короткие пряди волос выбились из её небрежного пучка, когда Алана покачала головой. Он чувствовал её взгляд на себе, даже не глядя на неё. Машину слегка качнуло, когда она переключила внимание на него. — Тебе действительно нужно нормально питаться. Хоть понимаешь это? Уилл высунул руку в окно, подставляя кожу горячему ветру. — Да ладно? — пробормотал он с тяжестью в голосе. — Ой, прости, да, Уилл. Как будто я не знаю, что ты не можешь жить на четырёхстах калориях и четырёх дюжинах чашек кофе в день. В её ответе сквозила какая-то детская обида, и Уиллу это показалось забавным. — Учёба отвлекала. Просто не было времени… нормально питаться. — В Академии будет ещё больше работы, — предупредила она. — Тот факт, что у меня нет матери, не даёт тебе права её заменять. Во вздохе, последовавшем за его словами, — смеси изумления и печали — Уилл уловил что-то похожее на осуждение. Алана шлёпнула его по руке. — Прости, я думал, могу себе позволить немного юмора. Но, видимо, ты всё ещё боишься, что я в любой момент сорвусь и начну тебя убивать, — преувеличенно вздохнул Уилл. Солнечный свет, заливающий салон, начинал понемногу поднимать ему настроение. На мгновение стало очевидно, что Алана растеряна и не знает, что ответить. Должно быть, в голове пронеслась целая буря вариантов: сначала несколько шутливых реплик, затем слова, полные мягкого беспокойства о Ганнибале. Но в итоге она лишь огорчённо вздохнула. Уилла это устраивало. Они снова погрузились в тишину, пока не добрались до нового места жительства. Собственная комната, пусть и всего на пару недель, была глотком свежего воздуха. Но ещё больше Уилла обрадовало предложение Аланы оплачивать две трети аренды. Объяснение было простым: её комната больше (что было правдой) и душ она принимает дольше (что, возможно, тоже было правдой). После пяти категорических отказов Уилла от её щедрости, она прямо пригрозила, что вообще не будет с ним жить. Пришлось сдаться. В глубине души он был ей за это благодарен. Распаковался он на удивление быстро — минут за шесть-семь. Новый ключ, взмах ножом по упаковочной ленте, и вот уже на свободе еда, игрушки и лежанка Уинстона. Выцветшая простыня легла на старенький пружинный матрас, у кровати выросла стопка книг. Оставалось только разобраться со скудным гардеробом. Часть вещей принадлежала ему, часть была щедрыми подарками Ганнибала. С тех пор он ничего из этого не надевал, но выбросить рука не поднималась. Желание вспыхивало каждый раз, но тут же сменялось мыслью о возможной выгоде. Качество вещей позволяло выручить пару-тройку тысяч, если найти подходящего покупателя. Но поиски так и не начинались, а потом гнев отступал, и его снова накрывала глупая сентиментальность. Может, в этот раз всё-таки продаст? Затем он помог Алане распаковать её вещи. Складывал её одежду по ящикам и органайзерам, чувствуя себя неловко, когда добрался до застёгнутого на молнию отсека в чемодане, где покоилось нижнее бельё. Она рассмеялась над его гримасой, будто он её чем-то оскорбил. И внезапно всё стало пугающе… нормальным. Лишь на мгновение. В последующие две недели это пугающее проявление нормальной жизни повторялось всё чаще. Алана готовила ему еду, и он ел, не задумываясь, из чего она сделана. Просыпался и варил им обоим кофе, и они пили его вместе на диване. Однажды вечером он даже позволил ей прижаться к себе во время просмотра фильма. Несексуальные прикосновения казались чем-то новым, пугающим и… желанным. Она молчала, когда он просыпался в слезах от ночных кошмаров. Молчала, когда он проходил мимо неё в гостиной, возвращаясь из ванной с полотенцем на бёдрах, с улыбающимся шрамом на виду. Иногда её нарочитое безразличие ранило сильнее, чем откровенное внимание, но он был ей за это благодарен. Марго укатила на выходные прямо перед началом их с Аланой двадцатинедельного обучения. «Последние выходные с вредной едой и хорошим сексом», — охарактеризовала это Алана. К счастью, Марго забронировала для них номер в отеле неподалёку. Впервые в жизни Уилл остался один в целой квартире. Он просто валялся в трусах, наслаждаясь полным уединением. Ни соседей по палате, ни санитаров, ни Ганнибала, следящего за каждым его движением, ни Аланы, вечно готовой прийти на помощь. Вспомнил про еду только в полночь и набил живот мороженым, и никто не стал его отчитывать. Он лежал на диване, пустая упаковка из-под печенья с мороженым валялась на кофейном столике. Зазвонил телефон. Уилл подумал, что звонит Алана, чтобы сообщить, что они вернутся раньше или позже. Лениво нашарив телефон в полумраке, он приложил его к уху. — Алло? — зевнул он, приподнимаясь на локте и вытягивая шею, чтобы увидеть часы на плите: почти три часа ночи. — Уилл. От одного звука своего имени, сорвавшегося с губ Джека Кроуфорда, его пронзило ледяным холодом. Он резко сел, виски застучали, как отбойные молотки. Что-то случилось, — пронеслось в голове, и его затопила волна тревожных мыслей. Они всё-таки решили выдвинуть обвинения в подставе? Отзывают из Академии? Отказываются платить за обучение? Он не сможет вернуться к этому бессмысленному существованию. Ему нужна структура, ему нужна боль, которая будет его подстёгивать, ему нужно будущее. — Это Лектер. Уилл выключил звук как раз вовремя, чтобы изрыгнуть половину пинты мороженого обратно в пустую миску. Он не хотел, чтобы Кроуфорд слышал, как его тошнит и рвёт. Сделал несколько глубоких вдохов, дважды сплюнул и вытер уголки рта, прежде чем снова включить микрофон. — Что он натворил?

***

Хорошее настроение Аланы, подпитанное сексом и вредной едой, мгновенно улетучилось, стоило ей взглянуть на лицо Уилла. Он походил на щенка, погрызшего мебель — смущённый и встревоженный одновременно. Вся квартира сияла чистотой, очевидно, результат нервного прилива энергии, а глаза у него были ярко-розовыми. — Ты в порядке? — осторожно спросила она. На её щеке виднелся след от красной помады — прощальный поцелуй Марго. Уилл позавидовал ей до физической боли. — Кроуфорд звонил. Она удивлённо вскинула брови. Поставила сумку на пол и направилась к холодильнику за газировкой. — О? Что-то с обучением? — Не в этом дело. Она открыла банку, и в воздух взметнулось сладкое облачко. Слизав каплю с большого пальца, она обречённо кивнула. Ей следовало догадаться, что это как-то связано с ним. Никто другой не мог довести Уилла до такого состояния. — Где он? — В Италии. По словам Джека. — Джека? — Алана присела рядом с Уиллом. — Как мило. — Ну, он, видимо, считает, что мы друзья. Звонит ни свет ни заря, чтобы попросить меня отложить Академию и помчаться в Италию, гоняться за человеком, который пытался меня убить, потому что… у него личная вендетта. Алана тихо вздохнула. — Уилл… — Я знаю. — Ты не можешь поехать. — Я знаю. — Они всё ещё будут платить, если ты откажешься? Он откинул непослушные локоны со лба. — Не знаю. Не подумал спросить. Я едва мог дышать, не то что связно или рационально мыслить. Она почти коснулась его предплечья, но передумала. Дважды открыла рот, но ничего не сказала. Наконец, произнесла: — Ты же знаешь, я могу достать тебе денег, если это станет проблемой. — Алана… — Я просто хотела, чтобы ты знал. Ты не один в этом. Он прикусил щёку, провёл языком по болезненному следу. Он и так кусал губы до крови, они покрылись корочкой и потрескались. Израненное сердце сжалось, и он чуть не всхлипнул. — Но дело ведь не только в деньгах, да? Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять. — Ты хочешь поехать? — В её голосе прозвучало больше удивления, чем следовало бы. — Ты… — Я знаю, — отчаянно сказал он. — Это не твоя битва, — пробормотала она. — Я знаю, ты чувствуешь ответственность за него… Я знаю, что ты к нему чувствуешь… Я знаю, во что тебя убедит Кроуфорд… но он не твоя ответственность. И никогда ею не был. — Это было сделано для меня. Тело, которое он оставил. Потрошитель вернулся к созданию своих шедевров. — Откуда тебе знать, что это тебе предназначалось? — Да он там открытку с моим именем прилепил и бантом перевязал с надписью: «Пошёл ты знаешь куда!». — Это не твоя война. «Да, она моя, он принадлежит мне, и я за него в ответе». — Как я тут сидеть буду, зная, что из-за меня кто-то умрёт? — Не из-за тебя, а из-за него, — поправила она. — Уилл, ты не виноват, что он сделал с теми парнями. Это не твоими руками сотворено. Ты этого не просил. — «Хотя… признаюсь, мне было интересно. Я даже красоту в этом находил». — ФБР и без тебя справится, как думаешь? Они знают, где он, чёрт побери! Несправедливо тебя снова в это втягивать. — Никто его так не знает, как я, — прошептал он. — Они его десятилетиями поймать не могли, а он у них под носом сидел! Он умеет прятаться. Алана, он гений. Если не захочет, его не поймают. И он не остановится. Пока своего не добьётся. — И что же он хочет? Тебя? — Он со мной играет. Провоцирует, дразнит. Знаешь, что будет, если я его проигнорирую? Откажу Ганнибалу в его хотелках? — он почувствовал, как шрам на животе заныл. В голове вспыхнули кадры изуродованных тел с полароидов. Уродство… но какое красивое уродство… и виной всему он, Уилл. — Он же пытался тебя убить, — пробормотала она. — Если он тебя в ловушку заманивает, что дальше-то? Поймал и отпустил? Что, в рыбалку играть будем? — Не хотел он меня убивать. Алана почувствовала, как внутри что-то оборвалось, когда Уилл наконец осмелился взглянуть на неё. Её брови сдвинулись в жалкую линию, а голубые глаза стали такими большими и круглыми, что Уиллу почти ничего не оставалось, кроме как тонуть в них — Уилл… Он же тебя истекать кровью оставил! Не оправдывай его. — Да не оправдываю я! — огрызнулся он. — Если б хотел убить, я бы уже окочурился. Потрошитель не бросает тела истекать кровью. Он хотел, чтоб я жил. Чтоб этот шрам напоминал. О нём. О том, что он мог сделать. — Клеймо, — спокойно ответила она. — Предупреждение. Метка, а-ка: «Не трогать! Моё!». Так тебе легче? Благороднее? А если б я тебе сказала, что Марго руки распускает? Что б ты мне посоветовал? Уилл шумно выдохнул. — Валить. — Потому что это насилие. — Да он не издевался! С ним всякое не так, признаю. Он придурок, каких свет не видывал. Но не издевался. — Он как раз издевался, Уилл! Обработал тебя, мозги промыл, с ума свёл, как марионеткой управлял. Он психопат, нарцисс! Он тебе столько боли причинил! Твою голову перепахал, а потом бросил — выживешь или нет, ему плевать! Он издевался над тобой! А Кроуфорд — козёл, что этого не видел или делал вид, что не видит. Но я тебя жалеть не буду. Не хочешь, чтоб с тобой как с хрустальной вазой обращались? Отлично. Ганнибал когда-нибудь тебя угробит, и никому до этого дела не будет, кроме той пользы, что от тебя ещё можно поиметь. У тебя жизнь впереди, Уилл! Ты стольким ещё помочь можешь! Всё, что ты сейчас можешь сделать, поймав его, это капля в море по сравнению с тем, что ты сможешь. У тебя дар! И он хочет этот дар забрать, извратить, тебя уничтожить, чтоб самому возвыситься! И ты не дурак, чтоб этого не видеть. Уилл сорвался с места, словно его ударило током, принялся мерить шагами комнату вдоль дивана. Он мотал головой, как будто это могло прогнать навязчивые мысли. — Я… я не могу представить, что он вот так разгуливает на свободе. Просто… разгуливает! Я не смогу… никогда не смогу жить нормально, — если честно, Уиллу хотелось, чтобы Ганнибал оказался за решёткой. Не ради правосудия, а чтобы избавиться от искушения. Ганнибал — зло, гнусное искушение, постоянно шепчущее на ухо Уиллу. И пусть он не прав, но Уилл знал, что единственная возможность заставить его замолчать — это запереть в клетке. — Ты боишься, что он вернётся мстить? Или боишься, что больше никогда его не увидишь? — выдала Алана.

***

Уилл позвонил Беверли. Она согласилась встретиться, и теперь, когда они оба были в Вирджинии, доехать до неё было пустяковым делом. Они выбрали уютный парк. Жара в Вирджинии стояла невыносимая. Она принесла коктейли и протянула один Уиллу. Его пальцы тут же онемели от холода, покрылись мурашками от конденсата. — Кроуфорд мне всё рассказал, — выпалила она, усаживаясь, закинув ногу на колено и опираясь рукой о спинку скамейки, которую выбрал Уилл. — И что теперь? — буркнул он. — Да он просто обязан был оставить тебя в покое. — А я хочу поехать. — Вот поэтому он и рот не должен был открывать! Лектера надо было брать под белы рученьки, в наручники — и только потом тебе сообщить, чтоб ты даже не пикнул, — она сделала глоток смузи. Клубнично-банановый, судя по розовому цвету. Уилл пил светло-коричневый. С арахисовым маслом, кажется. Он отпил ещё, чтобы убедиться. — Вообще-то, я имею право знать. — Да Кроуфорд из тебя верёвки вить будет, пока ты позволишь. Тебе кажется, что вы партнёры, а он просто тебя использует. Да что там, вас обоих используют, если честно. Он сделал ещё один глоток. Щёки надулись от усилия, с которым он втягивал густой смузи через трубочку. — И что мне теперь, по-твоему, делать? Ты ж у нас такая умная! Она рассмеялась во весь рот и выдала: — Да не скажу я тебе! У меня в отличие от тех двоих своей игры нет. Ты лучше себя спроси. По-честному. Зачем тебе туда надо? Ты что, Ганнибала остановить хочешь? Он уже открыл рот, чтобы возразить, как и любой здравомыслящий человек, но она не дала ему и шанса. — Или ты хочешь к нему присоединиться? Голос был не её. Он раздался откуда-то за его спиной, низкий и рокочущий, но, когда он обернулся, там никого не было. А когда он снова посмотрел на Беверли, её уже не было.

***

По крайней мере, ФБР оплатило Уиллу билет в Италию. Он провёл один вечер в довольно приличном отеле, зная, что наутро его ждёт встреча с Кроуфордом на месте преступления. Но Уилл послушно проснулся в пять утра, принял холодный душ и тщательно оделся. Хотелось выглядеть хорошо, собранно, внушительно, хоть немного. Теперь он выпускник, скоро будет преподавать в Академии, когда вся эта каша расхлебается, так что не помешает начать производить правильное впечатление. Именно поэтому он и надел ту самую рубашку, которую когда-то подарил Ганнибал. Перед самым вызовом такси в аэропорт Даллеса он ещё и подстригся. Алана бы его убила, узнай она об этом, но, к счастью, Кроуфорд никогда не обращал внимания на подобные мелочи. Уилл чувствовал себя немного мерзко из-за этой внезапной щепетильности, но знал, что Ганнибал бы оценил. А разве ему не нужно мыслить, как Ганнибал, если он собирается его поймать? Уилл чуть не расхохотался, когда такси высадило его прямо у «места преступления» — Нормандская часовня, Палатинская капелла. Чёртов дворец разума Ганнибала! В груди зажглось пламя, в котором смешались почти академическое восхищение, даже нежность, и обжигающая ненависть, от которой сжималось сердце. Он вошёл в собор. Он был таким же величественным, как и описывал Ганнибал, пугающим и вычурным, воплощение стиля барокко. Эстет, чтоб его! В церкви, кроме него, было всего двое мужчин: Джек Кроуфорд и какой-то незнакомец. Когда Уилл подошёл ближе, густой, еле уловимый итальянский акцент подтвердил его догадку. Кроуфорд встретил его холодно-отчуждённым тоном, возможно, из-за чувства вины или скорби, и представил комиссара Риналдо Пацци. — Так это тот самый парень, который вытащил Иль Мостро из тени, — произнёс итальянец, и Уилл вопросительно посмотрел на Кроуфорда, ожидая объяснений. Тот лишь едва заметно покачал головой. Не сейчас. Уилл кивнул и отвернулся, оглядывая просторную часовню с высоким потолком. Каждый сантиметр был покрыт расписной плиткой, резным деревом или сложной мозаикой. От этого великолепия начинала кружиться голова. Уилл выпрямился, зачарованно оглядываясь по сторонам, пока приступ головокружения не заставил его опуститься на одну из длинных деревянных скамеек, отполированных до блеска. — Фотографии хоть есть? — пробормотал он, и Кроуфорд подтвердил. В центре церкви, куда едва пробивались лучи солнца, Ганнибал оставил своё послание — изуродованное и расчленённое тело мужчины, болезненный подарок на День святого Валентина для Уилла. Лицо Уилла залилось краской, но он сделал вид, что увлечён фотографиями, надеясь, что Кроуфорд ничего не заметит. Пересмотрев каждый снимок раз восемь или девять, он вернул их. Уилл закрыл глаза. Неуместное возбуждение пронзило его, когда он снова почувствовал возвращение Потрошителя. Внутрь. В свой разум. Он снова чувствовал Ганнибала. И впервые с тех пор, как Ганнибал вытащил нож из его живота, он был так близко. Эта сцена легко визуализировалась. Мужчина был мёртв и расчленён задолго до того, как его привезли сюда. Это было очевидно даже дилетанту. Уилл ощутил, как напряглись мышцы его рук — рук Ганнибала, — когда он вонзил нож в сердце-оригами, в неопознаваемую массу сухожилий и мышц, которая когда-то была тем, кого он ненавидел, кем-то невыносимо грубым. Он хотел, чтобы Уилл знал. Хотел, чтобы все знали. И всё это — только для Уилла. Это одновременно и угроза, и признание в любви, но Уиллу он не угрожал. Это… Таков мой замысел. Уилл ахнул, возвращаясь в реальность. Свет внезапно стал невыносимо ярким. Либо он простоял так долго, что солнце успело продвинуться по полу, либо он просто стал особенно чувствителен к свету. Ему было жаль, что он потерял это ощущение присутствия Ганнибала внутри себя. — Кто-то ему подражал, — выдохнул он, снова опускаясь на скамью. — Кто-то… кто не знал его раньше, но… но знает, что он натворил. Может, был свидетелем того, как Ганнибал… Нет. Не то… У Ганнибала не бывает свидетелей. Как он вообще живёт в Италии? Он бы никогда не смог жить в таком шикарном месте, как Палермо, и не пользоваться всеми благами высшего общества. Он не может по-настоящему скрываться. Он не стал бы растрачивать всю красоту Италии, прячась в канализации. — Он выдаёт себя за кого-то другого, — заявил Уилл. — За кого-то влиятельного. Скорее всего, аристократа, кого-то… очень богатого. Нам нужно найти этого… двойника. Уилл снова вскочил и принялся лихорадочно расхаживать по церкви. Тяжёлый взгляд Кроуфорда, казалось, давил на него. Что-то ещё, что-то ещё… Если Ганнибал выдаёт себя за кого-то другого, то это не первое его убийство. Так почему именно это тело, предназначенное Уиллу, выставлено напоказ именно так? — Жертва хотела убивать вместе с ним, — вдруг дошло до него. — Хотела занять моё место. Это его предупреждение. — Его предупреждение? — Всем, кто захочет занять моё место. Всем, кого он сочтёт ниже меня. После осмотра часовни они отправились в джелатерию, потому что Уилла чуть не хватил удар, а Кроуфорд не хотел, чтобы тот разбил голову о булыжную мостовую или заработал сотрясение мозга и лишился своего «дара». Они уселись за крошечный столик, за которым двоим взрослым едва хватало места. Кроуфорд заказал фисташковое и ореховое, а Уилл — миндальное и вишнёвое. Ганнибал бы одобрил его выбор. Он представил, как они приходят сюда вместе, как Ганнибал делает заказ за них обоих, а он слизывает капли тающего мороженого с губ. Вместо этого Уилл просто смотрел в пустоту, пока в глазах перестало двоиться, а в желудке стало чуть менее пусто. — Ганнибал тебя любит? — выпалил Кроуфорд так внезапно, что Уилл едва не подавился мороженым. Ну точно пижамная вечеринка, не хватает только подушечных боёв! Мог бы ещё спросить, кто Уиллу больше всех нравится в школе. Уилл закатил глаза. — Что ты на самом деле хочешь, Джек? Тебе интересно, насколько я кукухой поехал, раз думаю, что всё, что Ганнибал вытворял со мной и с этими… другими, — он поморщился, — означает, что он меня любит? Или ты вообще не веришь, что этот людоед способен на какие-то чувства? — Отвечай на любой вопрос, который тебе больше по душе. Уилл торопливо лизнул мороженое, чтобы не запачкать пальцы. Ганнибал, увидев это, точно назвал бы его невоспитанным мальчишкой, даже при всей невинности жеста. — Ганнибал — психопат, Джек. Я, вроде как, школу закончил, помню, что психопаты не… ну, не любят, как нормальные люди. Но значит ли это, что их любовь — это не любовь, только потому, что она не вписывается в наши рамки? И откуда нам вообще знать, учитывая все эти сложные штуки в человеческой голове, что нельзя быть психопатом и любить одновременно? Сомневаюсь, что на свете найдётся второй такой мозг, как у меня. А кто сказал, что Ганнибала можно засунуть в какую-то готовую схему? Кроуфорд слабо усмехнулся. — Ну, что-то он к тебе точно чувствует. Это факт. На секунду Уилл забыл, что ненавидит этого старика, и чуть было не улыбнулся. — Может, он не любит. Может, не способен. Но что бы он ко мне ни чувствовал, это куда сильнее любой любви, которую я когда-либо знал. Они помолчали, вдыхая сладкий воздух Палермо. — А может, он уже давно не в Италии, — сказал Уилл, окидывая взглядом площадь. Вокруг бурлил поток туристов в шортах и шлёпанцах, смешиваясь с местными жителями. Все наслаждались отпуском. В другой жизни Уилл и Ганнибал могли бы быть среди них. В той жизни, где Уилл его не предал. Где и предавать-то было нечего, где ни одному из них не нужно было прятаться. Ганнибал шёл бы, приобняв Уилла за талию, чётко давая понять, что этот симпатичный юноша — его. — И где, по-твоему, нам дальше искать? Будем ждать, пока ещё одно тело не упадёт с неба, и играть в бесконечные кошки-мышки по всей Европе? — Ганнибал — литовец. Если у него есть титул, то, скорее всего, в Литве есть какое-нибудь поместье. С этого и надо начинать. Не думаю, что у него вообще остались родственники, но наверняка найдётся кто-то, кто был с ним связан. — Думаешь, это будет настолько очевидно? Уилл усмехнулся, откусывая кусочек мороженого. — Да Италия и для меня была самым очевидным вариантом, Джек. Если бы ты спросил меня месяцев восемь назад, я бы сказал, что он в Италии. И, возможно, даже в Палермо. Ганнибалу, конечно, нравится играть с полицией, но чтобы так явно, так… открыто? Он сам хочет, чтобы я его нашёл. Он оставил след. — Он доел мороженое и добавил, понизив голос: — И потом, Литва не выдаёт преступников Штатам. Уилл медленно моргнул, словно одурманенный сахаром, который кристаллизовался в его венах, и жаром от палящего солнца. Ганнибал не в Литве. Он всё ещё здесь, в Италии. Возможно, даже всё ещё в Палермо, если Уилл прав, и Ганнибалу было необходимо увидеть его реакцию на этот спектакль. А может, в следующий раз он сорвётся в Париж, когда Италия ему наскучит. Франция с меньшей вероятностью его выдаст, да и тёмных пятен в его прошлом там нет. — Почему Пацци называл Ганнибала Иль Мостро? — спросил Уилл, не отводя взгляда от полосатого навеса магазина через дорогу, который колыхался на ветру. — Пацци считал, что ещё до переезда в Мэриленд Ганнибал совершил серию убийств в Италии. Под этим прозвищем он и прославился. Il Mostro. — Чудовище, — пробормотал Уилл. Ганнибалу нравилось это прозвище или оно ему было так же противно, как и Уиллу? — Как по мне, так Чудовище лучше, чем Чесапикский Потрошитель. — Звучит менее креативно, зато приятнее на слух. Хотя, наверное, всё итальянское по умолчанию звучит хорошо. — Как он убивал? — Как Потрошитель. Выбирал жертв наобум, то есть на первый взгляд. Устраивал из этого театральное представление, хранил органы как трофеи. Пацци, кстати, один из немногих, кто до сих пор верит в связь между ними. Именно шумиха вокруг твоего суда привлекла его внимание к Потрошителю. Он узнал почерк Иль Мостро в работе Сайласа. — Если ты говоришь, что это было «художественно», ты имеешь в виду… креативно, великолепно? Или ты хочешь сказать…? — Именно художественно. Как вернёшься в отель, загугли «убийства Примаверы». — Примавера? Боттичелли? Кроуфорд кивнул. Уилл закусил губу. — Скажи Пацци и его ребятам, пусть ищут пропавших профессоров. — Профессоров? — Да, профессоров, доцентов, сотрудников университетов, исследователей, учёных, — бормотал Уилл. — Ищите мужчин от двадцати до сорока лет, которые пропали в последние пару недель, месяцев, из университетов и музеев Италии. Найдёте жертву. И… — Ему на миг показалось, что он чувствует взгляд Ганнибала на себе. Но, как дуновение ветра, это мимолётное ощущение исчезло, не успел он им насладиться. — Там мы и найдём наше Чудовище.

***

Уиллу прислали досье на троих пропавших: профессор лингвистики из Болоньи, историк с какой-то связью с Генуэзским университетом и преподаватель из Кембриджа, бесследно исчезнувший во Флоренции. Первые два дела он пролистал с разочарованием. Ни за что не зацепиться, ничего, что могло бы заинтересовать Ганнибала, никакого намёка на его присутствие. Уже почти поверил, что ошибся, когда открыл третью папку. И замер. Тёмные волны волос, пронзительный взгляд, волевой подбородок… Этот мужик был почти копией Уилла. Уилл едва не ощутил физически, как это взбесило бы Ганнибала. Как он, мельком увидев этого Диммонда, Энтони, как значилось в досье, почувствовал бы, как сердце забилось в груди от внезапного осознания, а потом, при более пристальном взгляде, его настигло бы сокрушительное и неловкое понимание. Простое напоминание об Уилле — достаточно, чтобы задеть, заинтриговать. И, возможно, Диммонд заметил бы этот интерес, неверно истолковал бы его и позволил себе лишнее. Конечно, учёный — из тех претенциозных интеллектуалов, с которыми у Ганнибала всегда находились общие темы для разговоров. Уилл на секунду задумался, а спали ли они? Удовлетворил ли Ганнибал и эту потребность, прежде чем убить этого человека, словно заменяя им Уилла? Он полез искать Диммонда в интернете, но нашлось немногое — всего одна научная статья, где он был указан как автор: «Фелл и др., «Божественный художник: искусство как комментарий к видению ада Данте». Название зацепило Уилла настолько, что он тут же перешёл по ссылке в базу данных журнала. Статья оказалась довольно интересной. Работа была написана семь лет назад и опубликована в Кембридже. Он кликнул на имя Фелла, чтобы посмотреть список его других работ. Появился внушительный перечень гиперссылок, а также краткая биография. Профессор в Кембридже. Уилл просматривал впечатляющую коллекцию публикаций, выступлений на конференциях и выставок, которые он курировал — всё больше титулов, всё больше должностей, член совета этого музея, попечитель… Он так глубоко вздохнул, что закашлялся, подавившись слюной. И в самом низу — текущая должность доктора Фелла… куратор библиотеки Каппони во Флоренции. Внутри Уилла чуть не вспыхнул фейерверк. Едва сдерживаясь, чтобы не позвонить Кроуфорду, Пацци или кому-нибудь ещё в Куантико. Едва сдерживался, чтобы не похвастаться своими дедуктивными способностями. Он нашёл Ганнибала меньше, чем за сорок восемь часов в Италии! Он был уверен. Он даже зашёл на сайт библиотеки, поискал информацию о Фелле, в надежде найти его домашний или рабочий адрес. Он смотрел на экран арендованного компьютера и улыбался — улыбался так сильно, что сводило скулы, но так и не взял трубку. Он хотел, чтобы Ганнибала посадили за решётку. Он находил в этом удовольствие, подлинное облегчение. Сбросить с плеч это бремя, заставить его замолчать навсегда. Наконец-то больше не будет искушения, не будет зла, которому нужно противостоять. Он снова сможет быть просто Уиллом Грэмом, никем другим. Но всё же, единственным, кому он по-настоящему хотел рассказать обо всём, был Ганнибал. Он жаждал его похвалы, хотел услышать ласковые слова, произнесённые его фирменным литовским акцентом. «Мой умный мальчик, я знал, что ты найдёшь меня. Ты знаешь меня, мы созданы друг для друга. Как мы могли бы жить порознь?»

***

Кроуфорду Уилл сообщил, что его свалила мигрень, и просил не тревожить. Даже повесил на дверь табличку «Не беспокоить», заказал в номер лекарство от головы и пополнил карту, выданную на командировку. На самом же деле, к утру Уилл уже десять часов трясся в поезде во Флоренцию. Большую часть пути проспал. Игры разума и манипуляции, неизбежные при их воссоединении, будет сложно выдержать даже отдохнувшим, а не в полусонном состоянии. Мысль о новой встрече с Ганнибалом вызывала отвращение, но усталость взяла верх. Проснулся он в десять, до конца поездки оставалось два часа. Он потратил их на изучение «Чудовища». Вспоминая их разговоры об итальянском периоде Ганнибала, Уилл думал, что это было две, а то и три жизни назад. Полуправда казалась почти остроумной в ретроспективе. Странная мораль, подумал он. Отказ от лжи. Каннибализм — приемлемо, ложь — нет. Возможно, для Ганнибала это сродни предательству. Ему нравилось бросать вызов, оставаясь честным. Или, может, он просто считал, что Уилл заслуживает правды. «Два человека погибли», — сказал Ганнибал о своём научном сопернике. Конечно, это ложь. Ганнибал никогда не использовал бы это отвратительное пассивное наклонение без причины. Раздобыть в сети нецензурированные фотографии с места убийств в Примавере, с которых можно было бы что-то выудить, оказалось непросто, но он всё же откопал несколько в каком-то мутном газетном архиве, разобраться в котором, не зная итальянский в совершенстве, было почти нереально. Фотографии были зернистыми, но Уилл достаточно хорошо знал Боттичелли и патологическое искусство Ганнибала, чтобы разглядеть суть. Если смотреть с эстетической точки зрения, это было прекрасно. Буйство живых растений, роскошные ткани с вышивкой. Настоящий натюрморт со смертью. Для Уилла это было похоже на дипломную работу. Магистерский проект. Выпускной, превращающий нечто случайное в нечто подлинное. Во время убийств Ганнибал был примерно одного возраста с Уиллом сейчас. Оттачивал мастерство. Испытывал собственные пределы, исследуя палитру жизни и смерти, красоты и разложения. Все фигуры, кроме двух, были опознаны в последующие годы после убийств. Венера и её Амур. Если все остальные жертвы были одиночными, то эти двое были выставлены вместе. И этот Амур… это был совсем не тот пухлый херувимчик с картины. Он выглядел недостаточно крупным, чтобы доносить ребёнка, не говоря уже о младенце. Насколько Уилл мог понять, коверкая итальянский, женщину, Венеру Ганнибала, нашли первой. В отличие от других тел, она была мертва уже целую неделю до того, как её обнаружили. Уилл вдруг понял: дело не в том, что на поиски ушла неделя, а в том, что она пролежала мёртвой почти неделю к моменту создания инсталляции. Неужели мастерство Ганнибала тогда ещё только проклёвывалось, и его планы были более гибкими? Или он вообще не убивал эту женщину? Было ли это проявлением… доброты? Милосердия? Представить женщину и её нерожденного ребёнка, возведя их в ранг искусства? Уилл всё ещё ломал голову над этим вопросом, когда поезд затормозил, и его вдруг скрутило от тошноты. Он купил себе завтрак в ближайшем кафе на те же ворованные деньги, что и билет на поезд: капучино и пирожное со сладким яблоком. Каким-то чудом, просто от осознания близости Ганнибала, ему стало легче заботиться о себе. Появился тот, ради кого стоит жить. «Я просто живу, чтобы умереть от его руки. Я бы не умер, если бы он мне не позволил». Очутившись во Флоренции, Уилл осознал, насколько абсурдной была мысль о том, что Ганнибала могло потянуть куда-то ещё. Архитектура, пропитанная тысячелетней историей, даже то, как солнце ласкало старинные здания, — всё здесь кричало о вкусах Ганнибала. Но город был слишком огромен, чтобы просто бродить по нему в надежде столкнуться с ним. Поэтому он решил начать с библиотеки Каппони. Однако, когда он спросил о кураторе, ему сухо сообщили, что сегодня его нет. Конечно. Сегодня воскресенье. Если Уилл вообще собирался вернуться к Кроуфорду, ему нужно было успеть на поезд до шести вечера или придумать чертовски убедительное оправдание. Уилл не был уверен, что вообще понимает, на кой чёрт он здесь. Он знал, что должен был поделиться своим планом с Кроуфордом, как должен был рассказать о том трупе в подвале чёртову тучу месяцев назад. Он бесцельно бродил по улицам, притихшим от воскресной лени. Закрыл глаза, пытаясь пролезть в голову Потрошителя, Зелота, Il Mostro, Ганнибала. Вскоре он выбрел в небольшой, уютный райончик, забитый лавочками и магазинчиками. И почувствовал удовлетворение от своего чутья. Ганнибал идеально вписался бы сюда, в эту компанию космополитичных флорентийцев, закупающих хлеб и сыр для воскресного ужина. Он отчётливо представил себе, как дорогие кожаные туфли Ганнибала стучат по старой булыжной мостовой. Он свернул на узкую улочку с formaggeria, panetteria и cioccolateria — мысленно пообещав себе когда-нибудь попросить Ганнибала научить его итальянскому — и тут мимо него, заслоняя весь обзор, пронеслось до боли знакомое облако светлых волос, драпированных шёлком, и растаяло в лабиринте средневековых переулков. Он обернулся, но видение уже исчезло, только эхо каблуков гуляло по улице. Что-то в ней было мучительно знакомым. Он развернулся и пошёл по её маршруту. Несколько томительных минут он боялся, что потерял её, пока снова не заметил волосы цвета кукурузных зёрен, мелькающие в толпе. Он шёл за ней с расстояния в квартал, стараясь не упускать её из виду. И узнал её, только когда она параноидально оглянулась через плечо: этот характерный изгиб носа, глаза, словно бусины из муранского стекла. Её волосы были короче, чем в последний раз, когда Уилл её видел, но это точно была она. Беделия. Он опустил взгляд, чтобы она не узнала его. Она продолжала свой путь, а он, как тень, следовал за ней, держась на ещё большем расстоянии. В руках у неё была бутылка вина, несомненно, дорогущего, а на бедре висел бумажный пакет с продуктами. Через несколько минут она нырнула в роскошный подъезд с фасадом из песчаного кирпича и огромными окнами, занавешенными прозрачной вуалью. Он жадно, ревниво следил за Беделией, пока она мелькала за окнами, и её тень танцевала на колышущихся занавесках, словно в театре марионеток. Единственное окно, не скрытое тканью, пропускало удивительно свежий летний воздух — кухонное, в самом углу квартиры. Через него Уилл разглядел медные кастрюли, развешанные на стене, и покатые потолки. Вскоре в окне показалась макушка Беделии. Она бродила по кухне, наверное, разбирала продукты или готовилась к ужину. Уилл не мог себя заставить уйти. Час или два он наблюдал за происходящим, словно зачарованный. Иногда он видел что-то через незашторенное окно или по её тени. Беделия бродила по дому, присаживалась на стул или диван. Ему хотелось увидеть больше. Ровно в четыре появилась вторая тень. Широкоплечая, высокая. Уилл не позволял себе надеяться, пока мужчина не вошёл на кухню. Он мельком увидел седеющие светлые волосы Ганнибала, потом часть его лица, и наконец, почти целиком. Он был достаточно высок, чтобы Уилл мог ясно видеть его лицо и плечи, пока тот бродил по кухне. Он провёл там час, периодически подходя к окну. Должно быть, прямо под ним стояла плита, раковина или столешница. У Уилла оставался всего час, если он хотел вернуться в Палермо до того, как Кроуфорд что-то заподозрит. Стоило ли об этом беспокоиться? Возможно, да, но все, что его волновало сейчас — это гнев. Такой ярости он еще не испытывал. Он никогда не любил ничего настолько сильно, чтобы испытывать такую ревность. Она разъедала его изнутри, как выветренный мрамор давно исчезнувшей империи. Его разрывали самый горький гнев и тяжелая, кислая печаль. Ему было холодно без Ганнибала рядом. Он пропал из виду. Должно быть, они ужинали, и Уилл впервые за месяцы ощутил сосущий, первобытный голод. Животную потребность поглотить, обладать. Как она смеет вкушать то, что принадлежит ему? Время близилось к половине седьмого. Он по-прежнему стоял на своем посту. Удивительно, но никто не поинтересовался, что он здесь забыл. На нем все еще была одежда, любезно предоставленная Ганнибалом накануне. Возможно, он выглядел так, словно вписывался в этот пейзаж. Ведь так и было, его место — рядом с Ганнибалом. После трапезы они переместились в то, что Уилл окрестил многофункциональной гостиной, сердце квартиры. Ганнибал отдернул шторы, и Уилл увидел, как он садится за пианино. Инструмент уступал размерами балтиморскому, но по-прежнему являлся произведением искусства. Уилл напряг слух, стараясь уловить хоть что-то. Звуки просачивались сквозь приоткрытое кухонное окно, доносясь до него словно из другого мира. Он тонул в знакомых мелодиях, исполненных Ганнибалом, когда она вновь возникла в оконном проеме. Она опустила руку ему на шею. Теперь, когда сумерки сгустились, в дом стало легче заглядывать, контраст между внутренним светом и окружающей темнотой превращал комнату в театральную сцену. Она обхватила голову Ганнибала и нежно погладила его по спине. Наблюдая за этой сценой, Уилл не мог понять, что он чувствует. Восхищение? Зависть? Потому что Беделия была тем, кем он никогда не сможет стать? Она не боялась своей тьмы, не стеснялась ее. Уиллу нужно было улететь домой этой же ночью. Подкараулить Ганнибала там, пока Кроуфорд не опередит его. Умолять его о верности. Убить Кроуфорда вместе с ним, став сообщниками в финальном злодеянии. Тогда он тоже сможет поселиться во Флоренции, днями напролет бесцельно слоняться по этой квартире, пока его возлюбленный играет роль добропорядочного гражданина, которым никогда не был. И каждую ночь Уилл будет избавлять его от этой ноши, уносить прочь заботы и желания, и они станут единым целым. Когда они поцеловались, когда Беделия прильнула к губам Ганнибала, а он ответил на поцелуй, приобняв ее за талию, Уилл почувствовал, как старая рана вновь раскрылась. Он давно подозревал, что они спят вместе — два таких красивых, умных и самовлюбленных человека наверняка не упустили бы возможности разделить ложе. Но видеть это воочию, наблюдать за ними после всего, что произошло между ним и Ганнибалом, было невыносимо, словно удар кинжалом под дых. Это зрелище лишь укрепило его в принятом решении. Он достал телефон и набросал короткое, лишенное эмоций сообщение. Уилл: Я не могу быть объективным в отношении Ганнибала. Возвращаюсь домой. Скоро он будет в Литве, если еще не там. Советую подготовиться к появлению следующего тела. Он не стал дожидаться ответа. Купил билет на самолет из Палермо в Вирджинию, воспользовавшись выданной ему кредиткой, а затем забронировал номер в отеле во Флоренции на несколько ночей, расплатившись украденной картой. Ему нужно было поспешить, пока ее владелец не хватился пропажи и не заблокировал счет. В последний раз окинув взглядом окно, он увидел непристойную картину: Ганнибал снимал с Беделии бюстгальтер. И, словно оглушенный, побрел прочь.

***

Во Флоренции Ганнибал, похоже, продолжал вести ту же двойную жизнь, что и в Балтиморе. На следующее утро, в понедельник, он рано ушел на работу, элегантный, как всегда, в облегающем пиджаке и с неизменным портфелем под мышкой. Что-то изменилось в его прическе, но Уилл не мог понять, что именно. Впрочем, ему было не до этого. Сегодня у него была другая цель. Он обосновался в кафе напротив и стал ждать, пока Беделия тоже не покинет дом. Куда она направлялась, его не интересовало. На миг его захлестнуло острое желание убить ее и преподнести ее тело в качестве дара Ганнибалу, но он сдержался. Он не был таким, как Ганнибал. Ему не нужно насилие для достижения своих целей. Это было почти комично. Обладая умом и проницательностью Ганнибала, он мог бы играючи перекраивать свою жизнь. И все же тот выбирал убийство. Он вскрыл замок так легко, что это даже не выглядело подозрительно. Скорее, казалось, что он просто пытается подобрать ключ к замку, а не выломать дверь. Уилл ожидал большего от такого умного человека, как Ганнибал, и такой параноидальной женщины, как Беделия. Тем не менее, он без труда проник внутрь, а затем и в саму квартиру. Обстановка была изысканной, с безошибочным вкусом Ганнибала. Уиллу даже не верилось, что здесь когда-либо жил кто-то еще. Стены были отделаны грубой, почти маслянистой штукатуркой, а мебель выдержана в оттенках оливкового, золотого и темного дерева. Он прошелся по каждой комнате, вдыхая аромат кофе, пудры и дурманящих цветочных духов, которые, должно быть, сводили Ганнибала с ума своей приторностью. Индольный жасмин и вишневые нотки. Он заглянул в их спальню, в примыкающую к ней ванную. Сдержал порыв что-нибудь потрогать. Беделия тут же заметила бы чужое присутствие, и это могло спровоцировать их с Ганнибалом на бегство в места, куда Уилл не смог бы их достать. Нет, свои манипуляции он прибережет для кабинета Ганнибала. Эта комната, несомненно, принадлежала только Ганнибалу. Уилл вошел и поспешно закрыл за собой дверь. Аромат духов Беделии моментально испарился, остался лишь легкий отголосок на его одежде. Кабинет оказался намного меньше, чем в его доме в Балтиморе, почти таким же тесным, как его комната в университете. Разумеется, в этом помещении раньше обитал кто-то другой, но Уилл видел Ганнибала сквозь эту призрачную маску прежнего владельца. Незначительные улучшения, новые книги, которые, как Уилл знал, Ганнибал хотел прочитать, его халат, висящий на двери. Прямо над камином висела репродукция «Весны» Боттичелли в тяжелой раме. Совпадение или проявление эгоизма, Фелла или Ганнибала — Уилл не знал наверняка. Впрочем, нет смысла смотреть на копию, когда оригинал находился всего в нескольких минутах ходьбы, поэтому он склонялся к последней версии. Он взял со стола Ганнибала листок бумаги, набросал короткое послание, сложил его и спрятал за раму картины. С самодовольной улыбкой он вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Он был уверен, что Беделия не нарушит неприкосновенность этого пространства. Прежде чем уйти, он еще раз заглянул на кухню. Она была такой же безупречной, как и весь дом. Просторная, но уютная. Винтажная, но, несомненно, дорогая. Ганнибал, должно быть, был в восторге, увидев ее. Или, возможно, он выбирал своих жертв по кухне. Уилл не стал бы исключать такую возможность. Холодильник был доверху набит деликатесами, как и все шкафы. Итальянские сыры, свежайший хлеб, желуди — весьма необычный ингредиент, который не мог не привлечь его внимание. Ганнибал отличался изысканным вкусом не только в эстетическом плане. В небольшом винном шкафу хранились сладкие выдержанные вина. У раковины аккуратной горкой были сложены раковины от устриц. Уилл вернулся в отель и стал ждать. Если он был прав, и Ганнибал придерживался того же графика, что и в Балтиморе, то вернется домой около пяти или шести вечера, но в свой кабинет не заглянет до ужина. Ему не понадобится много времени, чтобы заметить записку — Уилл оставил ее на самом видном месте. Ганнибал всегда чувствовал малейшие отклонения от нормы, знал, когда что-то было не так, не на своем месте. Он прочитает записку около восьми. После этого их воссоединение станет лишь вопросом времени. Не более двадцати четырех часов. В 19:16 во вторник вечером Уилл сидел на длинной скамье в галерее Уффици. Он был уверен, что обычно здесь гораздо больше людей, но, учитывая, что это был будний вечер и относительно позднее время для обычных посетителей музея, он был практически один в галерее, за исключением тех редких моментов, когда кто-то проходил мимо и бросал взгляд на картину, не понимая, как по-настоящему оценить ее, а затем неспешно уходил. Вживую картина выглядела еще более великолепной, чем в учебниках. Уилл не осознавал, сколько деталей он упустил, пока не увидел деревянные панели, висевшие на стене. Каждый листик, каждая ниточка на платье, каждая мерцающая тесьма. Резкие контрасты, чистые зеленые и оранжевые тона, сияющая яркость, наложенная на бесконечно пышную тьму, тонкий силуэт растения на фоне чистого серого неба. Он бросил взгляд на часы, как раз когда к нему подошел еще один посетитель. Мягкий стук шагов был до боли знаком. Ничто не сравнится с резиновым скрипом шагов Уилла. Он остановился, затем подошел ближе и сел. Уилл насладился последним мгновением неопределенности, прежде чем повернуться к Ганнибалу. Когда они встретились взглядами, Уилл почувствовал такой прилив любви, обожания и глубокого сожаления, что едва мог дышать. Затем Ганнибал изучающе посмотрел на него. В его взгляде было поровну собственничества и беспокойства. Его глаза скользнули по волосам Уилла, явно недавно подстриженным, судя по неровным краям, уложенным с такой тщательностью, которой Уилл никогда не уделял внимания до встречи с Ганнибалом, затем остановились на его рубашке — одной из рубашек Ганнибала, голубовато-зеленой, как оттенки деревьев, трав и изящных завитков флоры у Боттичелли. Одежда Ганнибала была темнее, чем обычно. На нем был свитер, закрывавший почти весь подбородок, и черная куртка, более объемная, чем все, что он носил в Балтиморе. Никаких пейсли, ярких цветов или жилетов. Его волосы были длиннее и слегка свисали на лоб. Так они выглядели только по утрам, когда они были вместе. Они улыбнулись друг другу, словно целовались, и Уилл опустил взгляд. Он чувствовал себя нелепо. Улыбался этому человеку. И снова фантомная боль от давно зажившего шрама пронзила его, обжигая, словно раскаленная кочерга, словно клеймо. Наконец, после нескольких секунд, которые тянулись, как нити меда, Ганнибал сказал: — Если бы я видел тебя каждый день, вечно, Уилл, я бы запомнил это время. Уилл не смог сдержать почти застенчивую улыбку, которая расцвела на его лице. Он был жалок. Он наслаждался тем, как его имя звучало в устах Ганнибала. — Странно видеть тебя снова. Здесь, передо мной. Я… питался остаточными образами тебя, воспоминаниями о том, как был в твоей голове, — он слегка прищурился, впиваясь взглядом в Ганнибала, насыщаясь им на случай, если эти моменты когда-нибудь станут архивами, на которые он сможет опираться. — Ты внутри меня. Они сидели в тишине. Уилл внимательно слушал дыхание Ганнибала. Вспомнил тот короткий миг, когда его ровное дыхание и мерное сердцебиение были ему лучшей колыбельной, способной заглушить даже самые назойливые тревоги. — Восемь месяцев ждал, — почти с укором прошептал Уилл. Ганнибал внимательно посмотрел на него. — А ты бы раньше пришел? — Не знаю, — без энтузиазма буркнул Уилл. — Может, и да. Может, уже был бы здесь. Просто… время нужно было. Хотя… чего это я? Тебе-то, конечно, лучше знать. — Для тебя это был переходный период, — согласился Ганнибал. — Было бы невежливо его прерывать. Нужно было разделить прошлое и будущее, — Уилла передёрнуло. От одной мысли о будущем его бросало в дрожь. — Так что же, Уилл, отделяет одно от другого? Уилл неохотно оторвал взгляд от картины. Это словно смотреть в глаза, понял он, когда оранжевый и зелёный цвета заиграли на периферии зрения. Он чувствовал эмоции художника так же остро, как свои собственные. И, может, так же и с местами преступлений, подумал он. Может, поэтому Ганнибалу и нравится искусство. — До тебя и после, — он тяжело вздохнул и отвернулся. — А у тебя? Пытаюсь понять это с тех пор, как познакомился. Говоришь, что впустил меня, показал себя настоящего… но это ложь. Все смешалось. Ганнибал молчал. Не отрицал. — Мы оба смешались. — Разве не так ты меня нашёл? Уилл усмехнулся. Если бы только можно было вернуть гнев, что раньше так мучил его… Это был бы бальзам на рану от их разрыва. — Я несу ответственность за каждое твое преступление. За каждое убийство. Прошлое, настоящее, будущее… — он снова посмотрел на картину. — Ничего не могу с этим поделать, да? Убьешь, если уйду, убьешь, если останусь. Как будто это одновременно и моя вина, и я ничего не могу изменить. — Мог бы сдать меня, — бросил ему Ганнибал. Уилл моргнул, с трудом поднимая веки. — И что? Мы бы выжили друг без друга? — он криво усмехнулся. — Это тоже было бы убийством. Тишина давила, звенела, натянутая и мягкая, словно загрунтованный холст. — Ты не убивал Фредди Лаундс, — произнес Ганнибал, скорее обвиняя, чем спрашивая. Уилл отвел взгляд, словно пойманный на месте преступления. — Нет. Не хотел. Хотя иногда очень хотелось. Без ее трескотни моя жизнь была чертовски лучше, — скривившись, он добавил: — Ты ведь читал все эти мерзкие статейки обо мне? Ганнибал не ответил, но его улыбка говорила громче любых слов. — Расскажи, как ты меня нашел, — попросил Ганнибал, его голос был мягким, бархатистым, до боли знакомым. — Я получил твое послание, — начал Уилл, стараясь говорить легко, даже игриво. — Кроуфорд позвонил мне, прямо как ты и планировал. — Ужасный, ужасный человек, — Ганнибал покачал головой с показным неодобрением. — Кстати, где наш друг? Уилл сдержал довольную ухмылку. — На полпути к Литве, если послушался моего совета. В глазах Ганнибала, когда Уилл снова посмотрел на него, плескался настоящий голод. Он кивнул, подгоняя, требуя продолжения. — Мне было легко стать тобой. Я почувствовал твою ненависть к… Диммонду, так ведь? Я сразу понял, что это был кто-то, кто перешел черту, проявил преданность… — Он чуть не сказал «мне», но осекся, это было бы слишком самонадеянно. — И предупреждение всем, кто посмеет повторить его ошибки. — Подумав немного, он добавил: — И, возможно, из-за твоего желания остаться в тени. Не дарить никому те знания, которые я так бездарно растратил. Реактивный гнев. Ганнибал отвернулся. — То, что он был моим двойником, тоже тебе помогло, да? — Давай дальше, — рявкнул Ганнибал, и Уилл продолжил рассказ. — Я начал с того, что ты, скорее всего, внедрился в академические круги Италии. Не стал бы ты обычной жизнью жить в таком примечательном месте, особенно если ты там бывал еще будучи дворянином. Это же ниже твоего достоинства! В Балтиморе ты тоже легко мог стать профессором, но на этот раз все произошло как-то слишком быстро. Тогда ты был почти пацаном, чуть старше меня. Тебе нужно было время, чтобы освоиться. Да и денег у тебя было поменьше. Да и безрассудства было больше. Не потому что ты себя бессмертным считал, как сейчас, а потому, что еще не вкусил, как следует, вкус победы после убийства. Поэтому я сразу понял, что ты украл чью-то личность. И решил, что Диммонд залез не туда, куда ему следовало, а не просто что-то случайно увидел. Значит, между ним и тем, кем ты себя выдавал, должна была быть какая-то связь. Работы Фелла сразу привлекли мое внимание, а когда я увидел, что он во Флоренции… — Но его адрес не найти в открытом доступе. — Ганнибал, конечно, позаботился об этом. В его голосе звучал голод, жажда. Он хотел поглотить разум Уилла целиком, за один присест. — Твоя милочка-жена в итоге тебя и сдала, — выплюнул Уилл. Впервые он заметил золотое кольцо на пальце Ганнибала и едва удержался, чтобы не сорвать его на хрен. Прищурился, пытаясь понять. — До сих пор не пойму, на кой черт ты ее сюда притащил? Она же лишняя головная боль. Даже если тебе так уж хотелось, чтобы она рядом была… что вряд ли, — добавил с ядом в голосе. — И так не сахар прятаться, а тут еще эта Беделия. Свихнутая, злопамятная… — С чего ты взял, что я не хочу ее видеть рядом? — Может, просто не хочу в это верить, — пожал плечами Уилл. — Не вяжется что-то с твоим гением. — И почему же ты так упираешься, при своей-то проницательности? — Что тебе сказать, Ганнибал? — прошипел Уилл, наклоняясь к нему почти вплотную. — Что я к ней ревную? Что я готов был ее собственными руками задушить, когда увидел, как она тебя целует? Прямо у тебя на глазах? — слова вырвались как-то сами собой. Ганнибал самодовольно ухмыльнулся. Уилл отпрянул. — Вот зачем ты ее сюда привез! Ты хочешь, чтобы я… Чтобы я ее прикончил. Внезапно, из запыленных закоулков памяти Уилла вынырнул обрывок одной из долгих лекций Ганнибала за ужином. «Во времена Древнего Рима, Уилл, — говорил Ганнибал, протягивая поднос с тем, что, по его словам, было свининой, — свиней откармливали желудями перед забоем. Это смягчало их мясо, делало его нежнее». — Ганнибал, — выдохнул Уилл, его голос был полон отчаяния и звучал слишком громко. — Я не могу… Это не… Ты не знаешь меня так хорошо, как тебе кажется. — Что тебя так беспокоит в мысли об убийстве? — спросил Ганнибал. — Уж точно не ее смерть. Если бы у нее сейчас случился сердечный приступ, ты бы не опечалился. Возможно, даже возрадовался бы. И тебя не мучает мысль о собственной бесчувственности. Уилл покачал головой, не веря своим ушам. — У меня есть моральные принципы касательно убийства. Удивительно, знаю, что у кого-то они простираются дальше простой честности. — Ты говоришь так, будто общество в целом порицает убийство. Как будто я исключение. Каждый герой убивал, каждый архетип поведения, мифологический или реальный, заложен в общественном сознании. Те, кто совершает больше всего насилия — политики, полицейские, военные — пользуются наибольшим уважением. Даже противники войны, самые отъявленные пацифисты, не осудят человека за убийство при определенных обстоятельствах. Так что же, убийство само по себе аморально? — Я… — Уилл сглотнул, ком в горле мешал говорить. — Тут самообороной и не пахнет. — Хотел бы, чтобы пахло? — прошептал Ганнибал, и в его голосе прозвучало что-то вроде грязного обещания. — Тогда, может, еще побарахтаешься во лжи? Притворишься, что тебе противно. Поизводишь себя, пока это нытье горьким не станет. — Ганнибал, — предупредил Уилл, чувствуя, как любопытство смешивается с тошнотой. — Вы оба мне до лампочки, — пробормотал Ганнибал себе под нос. — А ты знаешь, как я ненавижу скучать. Интересно, кто из вас двоих дольше меня сможет развлекать? — Ты её ни черта не любишь, — выпалил Уилл, блефуя напропалую. — Она для тебя — игрушка на пару дней, чтоб было с кем грехи делить. Живая приманка. Ты прекрасно знаешь, что она тебя не переживет, хоть я сдохну, хоть она. — Значит, ты думаешь, я в тебе ошибся? А вдруг ты прав? Вдруг я тебя уже разгадал, и больше ты мне не интересен? — Тогда свали меня на все четыре. Даже если интерес пропал, я тебе не чужой. Ты меня, блин, любишь. Ганнибал откинулся назад и, наконец, нормально вдохнул. Воздухом, которым с Уиллом делиться не собирался. — Как жаль, что ты сам себя зарываешь. — Твои иллюзии станут твоей погибелью. — Вот и докажи, что это иллюзии. Поехали домой, все вместе. С Беделией. Будем жить душа в душу, чтоб ты меня не видел. Авось, я и передумаю насчет тебя и твоего… таланта, что ли. — Да ты просто издеваешься, — хмыкнул Уилл. — Думаешь, я буду стоять под дверью и захлебываться слюной, пока ты ее драть будешь? Или в холопы меня запишешь, чтоб твою постель грел? — Если ты выстоишь, если у тебя хватит духу не поддаться всем этим чертям, что у тебя в душе копошатся, только тогда ты от меня отвяжешься. Раз и навсегда. Выкинешь из головы все страхи и сомнения, перестанешь, наконец, думать, где ты, а где — все эти маньяки, что у тебя в голове живут. Уилл сглотнул. — А если я встану в позу и скажу «нет»? Если пошлю тебя куда подальше и вернусь в Вирджинию, значки выписывать? Глаза у Ганнибала аж загорелись. — Я бы тебя простил за побег. Побег. Он и про предательство так говорил. С чего вдруг Ганнибал решил, что Уилл от него убегает? Уилл внимательно разглядывал его лицо. Да, Ганнибал умеет держать маску, но за ней всегда что-то прячется. Что-то, к чему Уилл почти докопался. Он боялся. Боялся, что его разглядят. Узнают, какой он на самом деле, и бросят. Потому он и пытался уйти первым. Вот почему… — Господи, Ганнибал… — выдохнул Уилл, аж в животе все перевернулось. — Это твое «до» и твое «после». Рубикон, — и вдруг ему захотелось прижать Ганнибала к себе, как ребенка, пожалеть. — Кто это был? Ты их убил? Ганнибал молчал как рыба об лед. — Они умерли? Болезнь… несчастный случай? — Уилл ждал хоть какой-то реакции. Он подбирался слишком близко. Обычно это плохо кончается. Но тут он сдержался. Посмотрел на картину. — Ты её любил? — спросил он. — Уилл… — тон у Ганнибала стал как лед, как удар ножом. Он оскалился, предупреждая. — Её убили, да? И ты простил ей то, что она тебя бросила, только когда съел её. Сделал из неё искусство. Это твои извинения. Ганнибал не ответил. Тишина резала уши. — Вот что ты со мной сделаешь, — прошептал Уилл. — Если я уйду.