У меня в кармане картошка

У меня есть диагноз — атипичный аутизм. Не, я не шучу, серьёзно. Но я не похож на Дастина Хоффмана из “Человека дождя”. У меня нет проблем с интеллектом, однако у меня явные проблемы с социализацией. То, что сейчас люди общаются со мной охотно и чаще всего не замечают во мне никакой особой странности — это всё, думаю, заслуга родителей и Ноа. Я никогда не боялся людей, но сначала мне было не слишком интересно с большинством сверстников, я не понимал социальной дистанции, не считывал невербальные знаки собеседников. В общем, проще говоря, я казался всем странным. Иногда навязчивым, иногда — тугодумом, иногда — офигенно крутым и умным. Проблема в том, что выбрать на что я буду похож в глазах собеседника я не мог. Это похоже на то, будто ты умеешь говорить, но не слышишь ни себя, ни собеседника, ориентируясь на субтитры. Понимаешь фактическую часть разговора, но без интонаций, без оттенков. Не то чтобы в твоей картине мира нет полутонов… Скорее, это как эмоциональный и социальный дальтонизм. Видишь цвета, но не все, не те и не так. Родителям надо было объяснять мне словами что/как надо делать, общаясь с окружающими, и как можно компенсировать мои проблемы. Учить меня не уставать от людей и ситуаций. Учить переключаться. И чтобы при этом я мог делать это без заметных внешних усилий. “Косить под нейротипичных”. В общем, было непросто. И тут появился Ноа. Который чувствовал, кажется, всё и всех. Любого теплокровного на расстоянии нескольких километров, как самка комара, он ощущал и понимал. А потом решительно принимал или нет. У Ноа ADHD - синдром дефицита внимания и, став друзьями, мы составляли с ним, полагаю, совершенно удивительную пару. Шальной дикий кот-охотник и танк с заклинившим автопилотом. Мы, казалось бы, не могли понять друг друга или понравится друг другу. Но у него в кармане была картошка! Он любил объяснять мне что и почему происходит и чинил меня на ходу. А я любил слушать и тормозил его, когда он начинал бегать по потолку, теряя фокус. Тогда летом, когда я познакомился с Эриком, сидя с этим тихим грустным мальчиком в одной комнате, я понял как я тоскую по Ноа. Мне не хватало его живости, тактильности, эмоций, нытья, ругани, тычков, вопросов, длинных эмоциональных рассказов и вот этих фирменных его “А давай…” День за днём я всё яснее понимал, что я вообще не вывожу без него. Я тосковал, копался в себе и раскладывал по полочкам. Постепенно стало вырисовываться интересное — как человек честный и предрасположенный к аналитическим загонам, я сознался себе, что вроде как не в дружбе дело. Не друзей видят в утренних влажных снах, не на друзей дрочат в душе и не друзьям хочется отгрызть руки, которые тянутся к чужим сиськам и коротким юбкам. На осознание этого ушло много утренних пробежек. Мне было физически плохо и, сколько бы я ни бегал кругами мимо унылых щуровских хрущёвок, легче не становилось. Глядя на детские ещё руки Эрика скучал по беспокойным и таким знакомым пальцам моей “картошки”, с загрубевшими от струн подушечками, шрамом на “факушке” и глупой мультяшной татушкой на костяшках. Понял, что надо что-то делать и решать. Пора поговорить начистоту, ломать эту бумажную стенку, которая уже ни хрена не держит всё, что накопилось во мне. Сгрызя все ногти, написал Ноа, что лезу на стену, что всё плохо и нам надо поговорить. Тот в ответ попросил моргнуть три раза, если меня завербовали на русскую подлодку главным кодером. Потом спросил не встретил ли я там себе русскую матрёшку с IQ под 150 и охуенной фигурой, которая, так же как я, под прикрытием тяжёлой музыки, любит втихаря слушать старый джаз и читать Акутагаву с Мисимой. Чуть не расхерачил телефон, получив это. “Встретил”, fy fan! Я давно уже встретил того, кто приручил моих “тараканов”, кто ржёт над моей страстью к японской литературе, кто будит меня по ночам звонками, шаря со мной дикие гитарные запилы, кто смотрит так, что у меня внутри всё сгорает нахуй, оставляя оплавленные рёбра и кучку пепла, кого я хочу не отпускать никуда и не отдавать никому. Только, вот, эта лохматая шведская “матрёшка” в килте не в курсе происходящего. “Не встретил я матрёшку. Но нам нужно будет серьёзно поговорить!” — я зажмурился и закинул в мессенджер этот якорь, чтобы не отступить и чтобы он сам потом вспомнил и начал разговор. Так я признался себе, что я всё же “по парням”. И что из парней, меня, собственно, интересует мой лучший друг.

***

В общем, в Стокгольм я тогда вернулся с решением всё выяснить и стать не только другом. Или, ну, видимо “перестать быть другом”, хотя, мне казалось, что Ноа настолько широко смотрит на жизнь, что любые мои слова нашу дружбу не разрушат. Когда я приехал, почти сразу побежал к нему домой, но там меня ждал внезапный удар в виде Эдит — рыжей нашей одноклассницы, которая запросто валялась головой на коленях у Ноа. А он, закусив чупа-чупс и вытаращив глаза, смотрел по телеку одно из этих невнятных околомузыкальных видео про нюансы в подборе аппаратуры. Увидев меня, вскочил, обнял, но с моим лицом явно было что-то не так — он осёкся и начал быстро объяснять. Я уже, в защитном порыве, почти отключился от внешних звуков, понял только, что за эти два месяца они с Эдит залезли сначала друг другу в рот, а потом в трусы. И продолжают там бывать с завидной регулярностью. Грубо звучит? Поверьте, в голове моей звучало гораздо хуже, это оно уже остыло в памяти со временем и не так печёт. Сказать вам как тяжело аутисту не просто попытаться нормально среагировать на такое, да ещё и при этом сделать эту реакцию более-менее натуральной (игра слов, бессердечная ты сука)? Я не отвечу вам, потому что у меня нет слов, чтобы объяснить. Только ор и слёзы. Я честно просидел с ними минут 15, отдал сувениры, что-то промямлил и очень быстро ушёл домой, едва не забыв обуться. Понятно, что Ноа увидел мою неадекватность, но тормозить меня не стал. В принципе, думаю, он просто почувствовал, что в тот момент не надо меня трогать. Мне было худо, но я уложил это в голове и смирился. Встал на старые рельсы и постарался с них больше не сходить, во избежание мгновенной смерти от разрыва сердца.