У меня в кармане картошка

— Так ты сейчас один, потому что с Ноа ты всё затянул и не выяснил, а с Оскаром просто по дружбе завертелось и не срослось? — Дима смотрит очень прямо и без всяких подъёбок. Проговаривает словами то, что понял из всех наших разговоров и рассказов. — Эм.., — придавлено выдыхаю я. Ну, всё так и есть. Мудак я и трус. Эрик протягивает руку и сжимает моё предплечье: — Лёх, прекрати. Ты уже сколько лет на Ноа залипаешь? Да ты в него уже тогда втрескался, когда мы познакомились с тобой. Ты думаешь оно как-то само всё решится? Ну, нет же. — Не решится. Я просто боюсь услышать, что поздно и я всё просрал. А может хуже — может никогда и не было у меня шанса на большее, — вот, смотри-ка, я умею говорить ртом даже такое. Ноа бы мной гордился. Смотрю на этих двух и думаю, что им тоже не с неба всё упало. Им тоже пришлось, видимо, и говорить, и другим больно делать, и себе душу сквозь рёбра наружу вынимать. И я тоже хочу как они. Сидеть так с моей Картошкой под боком на “тёплой ламповой” кухне. Такая вдруг тоска навалилась… — Лёх, нахуй тебе книги тут разбирать, м? Вали в Лондон. Вали и трахай, — поперхнувшись от внезапной шутки, Димка всё же продолжил, не съезжая с темы, — А то просрёшь всё. Ты думаешь, ты ещё одного такого встретишь? Или планируешь взять задницу в горсть и ещё лет тридцать смотреть на то, как он свою жизнь живёт и а ты будешь локти кусать? Молчу. Зубы сжал и выдыхаю. Всё так. Не хочется слышать это, хочется выть и бежать куда-нибудь в тёмный лес, чтоб кору драть с деревьев когтями. Допиваем чай, и я иду спать. У бабушки тихо и темно: шкафы с книгами, скрипучий паркет, безжизненная кухня. Зачем-то опять делаю чай, насыпав какого-то свежекупленного кимуна в чашку. В окне показывают те же стежки снега под фонарём и разноцветные окна в соседнем доме. Надо ехать. Я беру телефон и смотрю что там Ноа. А Ноа прислал “кружочек”. В нём показывают мой любимый синий глаз, потом моё любимое ебало, в окружении теперь уже внезапно чёрных волос. Насвистывает наш любимый в детстве мотивчик старичков The Hives: I'm on my way Can't settle down Stuck in ways of being an ass And I got a lot of nerve that I'm ready to pass I'm on my way Улыбается, показывая острые клыки, подмигивает и говорит, что валит спать, потому что завтра у него супер-мега-планы. Я не пытаюсь понять к чему он. Просто любуюсь и слушаю. Трогаю пальцем этот долбаный кружочек с его лицом. Оставляю чай остывать на столе и иду в ванную, вытянув из пакета с покупками мыло, гель для душа и зубную пасту. Долго стою под горячим душем, чтоб как-то вернуть ощущение, что я вообще живу. Матерюсь на эту ванну чугунную, на противно липнущую к телу клеёнчатую занавеску, чищу зубы, смотрю в зеркало на свою рожу и думаю, что мне то завтра тоже вставать рано — побегаю с Эриком, а потом быстро разберусь с книгами и уеду вечером. У меня тоже супер-план: на перекладных до Стока, пережить в берлоге рождественскую ночь, узнать что у Ноа в планах на встречу Нового года и лететь в Лондон, чтоб успеть взять свою Картошку в оборот и выдавить наконец из себя, как из тюбика, всё то, что там в душе спеклось.

***

Наутро я, и правда, бегу с Эриком по занесённым дворам, распугивая котов и старушек. И мне действительно становится заметно легче от его ненавязчивых, но очень нужных фраз. Когда я захожу вечером к ним проститься перед отъездом, закидывая им оставшиеся продукты, я обнимаю Эрика и говорю: — Слушай, я вам с Димой очень обязан. Мне кажется, будто у меня, прости за банальность и клише, глаза открылись. Перестал страдать хуйнёй и попробую всё починить. — Волшебный пендель, м? — Эрик смотрит теми своими подростково-радостными глазами и я обнимаю его покрепче. Родная морда! — Обещай, что вы ко мне приедете! У меня есть волшебный диванчик в кабинете, он раздвигается как раз под ваш размер, — подмигиваю ему, — погуляю вас по городу, покажу наше море, познакомлю со всеми своими там… — Ты зовёшь “к себе” или “к вам”? - прищуривает на меня свои рыжие ресницы. — И потом, знаешь, нам определиться надо куда визу делать — в Швецию, в Англию… Поджимаю губы, автоматически делая ему “отрезвляющее лицо”, которым привык пользоваться для прекращения неприятных для меня тем в разговоре, но Эрик — не просто норг, его ещё Щурово напильником доработало, так что он показывает на мою рожу пальцем и радостно хмыкает: — Смотри, Соболевский, вот за это мы их и называем “en stiv svenske”, то есть, “охуеть какой чопорный швед”... Да, ты, Лёх, морду не криви, лучше сначала разберись со своим гитаристом, а потом уже в гости нас позовёте. Посмотрю на твоего Ноа. Может Димка — это так, ошибка юности, не знаю… Тут Соболевский тянет к нему грозные лапы и прощание превращается в дружескую свалку. А потом я выхожу в вечернюю метель. Темно, неуютно, тревожно снаружи, но внутри у меня уже включился режим отладки. Надо разобраться с багами, которые я сам же и оставил. Я начинаю “дебаггинг” своего главного жизненного проекта и, кинув последний взгляд на щуровский “треугольник”, лезу в такси.