У меня в кармане картошка

Звонок в дверь. Да чтоб вас всех, ну, серьёзно? För helvete!.. — Det är öppet! (Открыто!) — ору я самым недобрым голосом. Я стою в полотенце в ванной — только вылез из душа после приезда. Неспешно мылся, планируя спокойно попить чаю под просмотр какого-нибудь кино (что там смотрят на Рождество? “Крепкий орешек”?) или, может, позвонить сначала родителям и брату, а потом зависнуть онлайн с Ноа, если он там свободен — синхронно кино посмотрим и потрещим, может. Только утром прилетел и решил не ехать к родителям, а провести праздник в тишине. Просто потупить. Понимаю, что в Сочельник никто кроме соседа Иана придти не может — никакой доставки я не заказывал, а друзья ко мне без предупреждения не вваливаются. Да и кто ходит в Сочельник по друзьям? Все торчат с семьёй, любимыми или уехали в пердь на ферму к бабушке с дедушкой, чтоб снег, рисовая каша, подарки и обнимашки… У нас же в Швеции традиция — мы тут празднуем всё это рождественское именно 24 декабря. В 15:00 по телеку показывают мультконцерт «Kalle Anka och hans vänner önskar God Jul» («Дональд Дак и его друзья желают счастливого Рождества»), который смотрят всей семьёй. После программы все шведские папы обычно “выходят за газетой” и как раз в этот момент приходит Юлтомтен (Дед Мороз), чтобы раздать детям подарки. Сейчас полтретьего и Иан вряд ли ко мне мультики пришёл смотреть. Ну, может забежал рассказать что-то или посоветоваться про код, а может Мюсу пожамкать. У них теперь какой-то тайный роман с моей кошкой, прям. Вытираю голову вторым полотенцем, слышу шаги и понимаю, что Иан в ванную зашёл. — Ian, är det tråkigt att titta på Kalle Anka ensam? Eller brinner det i koden och du behöver hjälp akut? (Иан, тебе что, так тоскливо смотреть Калле Анка в одиночестве? Или у тебя там пожар какой-то с кодом и срочно нужна помощь?) — вытираю волосы, стараясь снять полотенце с головы. Не люблю, когда вот так дёргают и тем более не ожидал, что он припрётся в ванную — Jag är inte Ian. Jag är bättre. Du kommer gilla det (Я не Иан. Я лучше. Тебе понравится), — Ноа просто обнимает меня сзади и сцепляет руки на моём животе , звякнув кольцами. А я — я всё, распался на атомы. Стою и боюсь двинуться и даже моргнуть — Finns det några snälla barn här? (Есть в этом доме послушные дети?) — говорит он мне в ухо своим мурашковым голосом. — Ja, — отвечаю я почему-то шёпотом. Да, мой милый Юлтомте, я был послушным мальчиком. Я так долго не говорил тебе о своём желании, так долго ждал и терпел. Можно мне подарок? Или хотя бы не просыпаться, спасибопожалуйста? Поворачиваюсь осторожно в кольце его рук и смотрю в глаза напротив. Те же два наглых любимых озера. Только волосы стали, как в детстве, чёрными. В 14 мы пошли в парикмахерскую, сели в кресла рядом и покрасились. Он стал блондином, а я — брюнетом. И, вот, всё вернулось обратно. Оба полиняли и вернули свою масть. Он — снова чёрный, а я посветлел. Ему всё идёт — красивый как звезда. Ростом мы стали вровень, хотя он поуже меня в плечах, вроде. Глаза прямо горят. Губы обветрились, лыбится стоит. И запах такой родной совсем. Чёрт, да что же ты так близко стоишь и держишь? Приехал и даже не позвонил? И смотришь так, будто в лотерею выиграл… Держу себя, чтобы не придумать того, о чем думать просто нельзя, потому что потом обратно мне себя уже не собрать будет. — Jag har en present till dig. Den är i fickan (У меня для тебя подарок. Тут, в кармане), — Не отпускает, не отодвигается, смотрит прямо навылет, снося все мои так мучительно выстроенные укрепления и подпорки. Я нерешительно опускаю глаза — футболка какая-то брендовая, будто застиранная в полный “гранж”, джинсы попиленные дырястые… Карманы есть только в джинсах. Не решаюсь запустить руки туда — слишком. Особенно когда в тебя плотно упирается пряжка его ремня, а ты такой стоишь в полотенце и думаешь, что надо бы, чтобы сохранить хоть какую-то видимость адекватности, срочно думать о гнилой картошке, футболе или списке покупок, но… Но когда на меня смотрит Ноа я, чот, не могу — веду себя даже не как олень в свете фар, а как рак, ползущий на свет фонарика, чего скрывать. — У тебя... кхм, в кармане картошка? — голос совсем охрип. Не вывожу я эту ситуацию. Не смей поднимать бровь и улыбаться вот так, я и без этого уже близок к газообразному состоянию. — Ännu bättre! Kolla själv (Лучше! Сам посмотри), — не двигается, просто смотрит и ждёт. Как послушное ракообразное, тыкаюсь головогрудью в синий свет зовущих фонарей и запускаю руки в карманы тесных джинс. Картошки там нет. — Kom igen nu, ingen anledning att vara blyg. Jobba med fingrarna (Давай-давай, нечего стесняться. Поработай пальчиками), — да что ж ты сипишь в ухо мне своим поставленным голосом, пошляк такой! Хочется верить, что я сделал снисходительно-осуждающее лицо, но возможно просто сглотнул и нелепо вразнобой моргнул глазами. Запускаю пальцы чуть глубже. Левой рукой нащупываю что-то. Нитка какая-то и… — Ser du? Det gick ju fint. Kom igen nu, gräv lite till — och dra fram den (Ну, видишь, а ты боялся... Тебе понравится. Давай, не дрейфь — покопайся там и вытащи уже), — шепчет с нескрываемым удовольствием, будто этот судья болеет за мою команду и обещает мне подсуживать, если что. Ох, помыл бы я тебе с мылом твой грязный рот… Решительно толкаю пальцы глубже и нащупываю что-то металлическое. Монетка?.. Тяну из кармана находку и вижу ключ, висящий на выцветшей красной шерстяной нитке. Вопросительно смотрю сначала на ключ, а потом на Ноа: — Din jävla tråd, från handleden. Din armband eller hur? (Твоя чёртова нитка c запястья. Браслет же твой, да?) — вроде он таскал этот шнурок на руке, вечно крутил его, помню. И что? — Jag knöt den och önskade mig en sak (Я тогда завязал её и загадал желание), — берёт моё запястье в кольцо своих длинных пальцев. Сразу вспоминаю как он подарил мне тот кожаный браслет с серебряной плашкой. Я вечно таскаю его, чтобы чувствовать именно то, что сейчас — чувствовать как меня держит за запястье тот, кто так же крепко держит в руке мое сердце. — Vadå? (Какое?) — совсем шёпотом сиплю, ощупывая пальцами неровную нитку. — Dig. Oss. (Тебя. Нас.) — говорит он очень спокойно. Без паузы. — Fan… (Чёрт…) — не знаю, кажется у меня просто голова кружится. Может это всё от сотрясение мозга — я упал и ударился затылком и теперь брежу? Ноа берёт мою ладонь и кладёт на неё ключ, висящий на нитке: — Jag har köpt en lägenhet till oss. I London. Där vi firar nyår. Där vi bor (Я купил нам квартиру. В Лондоне. Там мы встретим Новый год. И там мы будем жить), — уверенно и аккуратно обнимает меня обеими руками. Начинает говорить он тихо, а потом вдруг задирает подбородок, как всегда задирал, нарываясь на драку или говоря что-то откровенное. Он никогда не берёт слова назад и никогда не даёт задний ход, — Vi åker tillsammans. Du behöver inte säga nåt nu. Inga jävla motargument. De kan dra åt helvete! (Мы уезжаем вместе. И не надо сейчас ничего говорить. Никаких, блядских «но» — нахуй их!) Я перестаю вообще _всё_. Смотрю в эти синие радужки, чувствую тёплые беспокойные пальцы и холодную сталь колец на спине, слышу уверенный голос и молчу. Ощущение, что он подбирается ближе и ближе, хотя куда тут ближе… между нами только полотенце, да и в этом я уже не уверен. — Du kan koda var som helst, men det kan inte jag… Just nu måste jag vara i London – jag spelar i ett band och pluggar klart. Jag vill att du är där med mig. Jag vill att det ska vara vår plats (Ты можешь кодить откуда угодно, а вот я так не могу... Сейчас мне нужно быть в Лондоне — я играю в группе и доучиваюсь. Я хочу, чтобы ты был там со мной. Чтобы это стало нашим местом), — ага, ну, да, вот и аргументы прибежали. Но эти мысли далеко как-то. И кажется, я хватаюсь за них также, как хватаюсь за разглядывание новой татуировки у него на запястье — потому что главное, о чём уже можно и нужно думать, в голову не влезает. А Ноа забивает последние гвозди в это моё избегание: — Och alla dina jävla snubbar... de kan dra. Jag släpper dig igen (И все эти твои, блин, мужики… пусть проваливают. Я тебя больше не отпущу), — и руками что-то такое делает, что у меня всё в спине распускается — то ли швы, которыми сшиты пластины моего непрочного экзоскелета, то ли волшебные цветы… Понимаю, что у меня тут по роли нет реплик. Это вообще не диалог. Это — монолог, который произносится за двоих, потому что Ноа уже всё решил. Он всегда был деятель, а я — думатель и аналитик (и, да — идиот, застрявший в своих алгоритмах). Я, чуть не проебавший всё, просто стою голый-мокрый и смотрю ему в лицо. Слушаю. Дышу. И руки у меня дрожат. Вот это ощущение — когда тебе показали всё, положили прямо в руки, и у тебя больше нет возможности прятаться за “подумаю”, “попозже”, “не время”. Всё — здесь и сейчас. Или ты берёшь, или теряешь. Или живёшь, или умираешь. Вот это хрупкое, важное решение, когда нет альтернатив, потому что всё остальное — враньё и фальшивка. В этом коде есть только булева логика: True или False. Жизнь — или дальше этот уёбищный кривой цикл, по которому я ползу кругами. — True, — говорю я ему в губы, киваю и закрываю глаза. И хватаюсь за эти руки, губы и ремень. За него, за его ключ и за нашу жизнь.