Ты (не) вовремя

      Первым при пробуждении приходит ощущение заледеневших пальцев ног. Не помогла даже тяжелая, плотная ткань пледа, притащенного из гостиной и накинутого поверх одеяльно-подушечной кучи, свернутой на манер настоящего птичьего гнезда. Кожа щек же стянута и, напротив, горит от слез. Дальше — осознание, насколько затекло тело от скрюченной позы. Ватность в руках, ногах и мыслях. Тяжесть дыхания, что, скорее, из-за забитого носа, а не от духоты в маленьком убежище. И твердость под ладонью телефона с выставленной на максимум громкостью звонка и включённым интернетом. Но на экране так и не появилось ни одного уведомления о пропущенном вызове или сообщении.       Зарывшись лицом в мягкий тетушкин платок, он искренне надеется, что сможет спрятаться еще надежнее и, быть может, никогда больше не покидать свою комнату, когда со стороны двери раздается деликатный стук. Видимо, не первый.       — А-Чэнь?       Если быть честным, то очень хочется, чтобы кто-нибудь обнял. Синчэнь устал и нуждается в помощи, пусть сам и виноват в текущем положении дел. Не имеет оправданий и не заслуживает утешений. Но все же.       — Зайди, пожалуйста, — голос после сна хриплый и замученный, от чего становится стыдно. Ему ли чувствовать себя жертвой.       Легкий шаг тетушки практически не различим в тишине. Если бы не звук от дверной ручки, он бы и не понял, что просьба была услышана. В этом вся Саньжэнь Баошань — изящная, красивая, независимая. Трудолюбивая и сосредоточенная на любимом деле, но всегда ласковая и внимательная. Самый близкий и надежный человек с тех пор, как мир внезапно перевернулся с ног на голову.       Жаль из Синчэня, похоже, не получится ни успешного профессионала, ни хорошего родителя. Кому он может помочь, каких детей или взрослых поддержать на жизненном пути, если не способен разобраться даже в собственном? Трусливый, глупый и, самое ужасное, лживый.       — Тук-тук.       По боку скользит тетушкина ладонь, ощущаясь даже сквозь плед. Слезы снова готовы вот-вот подступить, хотя, казалось бы, давно должны были закончиться. Кунцзе тихонько шмыгает носом. Не хочется вести себя совсем уж как ребенок.       — Попался, — пальцы Баошань останавливаются и прихватывают Синчэня в районе лодыжки. — Рука?       — Нога.       На самом деле это и на ощупь понятно. Но и истинная цель тетушки не в том, чтобы угадать. Это способ отвлечь, мягко вытащить на контакт из болота пугающих, терзающих мыслей, в котором Синчэнь почти готов утопиться.       — Значит, здесь, — пробравшись под плед, она легонько оглаживает сначала веко со слипшимися ресницами, а затем щеку с высохшими дорожками соли. — Плакал.       — Немного.       Примерно час или, быть может, два, с перерывами на попытки написать что-нибудь Сюэ Яну, пока усталость не взяла свое, утащив в забытье. Что даже хорошо, наверное, потому что он уже наговорил и наделал достаточно.       — Иди-ка ко мне.       Баошань утягивает его одним большим свертком головой к себе на колени и крепко обнимает, пока Синчэнь, словно слепой котенок, тычется лицом в нежную, пахнущую кремом ладонь в поиске ласки и тепла.       Они молчат минуту. Молчат две и три. Ему нужно все рассказать. Объяснить свое поведение, сложив буквы в слова, а слова в позорную, глупую ситуацию. Но прикосновения к лицу заземляют, прячут от всего мира, маня взять передышку. Отчего сознание предпочитает подкидывать обманчиво сладкие воспоминания.       О чудесной клыкастой улыбке, полной доброй насмешки и игривого задора. Темном пятнышке родинки на правой ключице и втором таком же, притаившемся около левого уха. О густых и мягких, рассыпавшихся по загорелым плечам Сюэ Яна, волосах, которые Синчэнь пропускал между пальцев пока получал самый нежный, самый жаркий, самый лучший поцелуй в своей жизни.       Все, что Сюэ Ян делал и говорил сегодня, не шло ни в какое сравнение с тем, что кунцзе когда-либо смел представлять. Сам он не мог вымолвить ни слова с момента, как встретился взглядом с цяньюанем, запрокинувшим голову. Лишь завороженно плыл по течению. Пока Сюэ Ян касался, ослабляя тело; смотрел, побуждая открыть, выложить чувства как на ладони; пах, вытесняя горечью мир вокруг и все мысли из головы, кроме…       «Хорошие. Такие хорошие, что а-Ян хочет нас.»       Он еще никогда ни за кого не цеплялся так сильно. Не хотел огладить, зацеловать, вылизать с ног до головы. Оплести, вжаться, срастись. Броситься в даже не расставленные, скорее оставленные ненадолго без присмотра сети.       Когда Сюэ Ян отстранился, пришел страх. От клыков цяньюаня, оказавшихся рядом, в каких-то считанных сантиметрах от железы, вспыхнула безумная, неконтролируемая, совершенно неприемлемая надежда. «Лучше будет уйти» ударило под дых. Отняло дыхание и тепло. Накрыло мгновенным стыдом и горечью.       Что он сделал не так? Не дал понять, как ему хорошо? Или, наоборот, был слишком отчаянным? Неправильно истолковал взгляды и жесты? Почувствовал в их беседах нарастающее напряжение и разгорающееся предвкушение, которого вовсе не было?       Внутри все металось растерянным зверем. Отвергнутым. Брошенным. Нежеланным. Но все еще готовым на все, несмотря на то, что таким быть Синчэнь права не имел. Ни эти пару дней в квартире Сюэ Яна, ни после боулинга, ни, тем более, после первой же встречи. Не имел и соблюдал бы это ограничение, будь он хорошим, порядочным человеком. Только вот…       — Я ужасный… Ужасный человек, — первый всхлип вырывается звонкий и отчаянный, а в горло проскальзывает склизкий противный ком, из-за которого Синчэню кажется, что он задыхается. — Ужасный, ужасный, ужасный.       Повторяющееся сдавленное бормотание сменяется быстрым шепотом. Он сжимается, прячется, желая исчезнуть, провалиться на этом самом месте. И в итоге, наткнувшись пальцами на гладкую ткань, которую способен опознать с закрытыми глазами, прижав ее к груди, слыша в голове лишь одно «уйти» и презирая себя за то, что даже сейчас он эгоистично думает только о желании быть с Сюэ Яном, вновь теряет контроль над эмоциями.       *****       Синчэнь не знает, сколько плачет в этот раз. Отмечает лишь, успокоившись, что за окном окончательно стемнело. Телефон рядом и все также не подает признаков жизни. Голова его покоится на груди тетушки, которая влила в кунцзе несколько стаканов воды и успокаивающий отвар, осевший теплом в уже пустом желудке.       Выслушав сбивчивый рассказ, Баошань берет паузу. Гладит по волосам и крепко обнимает, словно он вернулся в детство.       — Ты слишком много думаешь. Думаешь за кого-то, о ком-то, о чем-то, чего не знаешь и чего не происходило. Обо всем и всех кроме себя. Нет, — она прикладывает палец к губам уже собирающегося возразить племянника. — Искать ответ на вопрос: как ты умудрился все разрушить и стать худшим человеком на этой планете — не равно думать о себе. «Думать о себе» преследует несколько иные цели. Обычно, по итогу, это делает жизнь счастливее.       — Я был счастлив, когда мы целовались. Но ведь это предательство. И с Сун Ланем, и с Сюэ Яном, да вообще ни с кем нельзя так поступать. Разве нормально быть счастливым, зная, что ведешь себя подло?       Вздохнув, из кармана домашней кофты тетушка, к удивлению Синчэня, достает упаковку морковных палочек.       — Вот, захватила, когда возвращалась с кухни. Жуй и слушай.       Вскрыв пакетик, она настойчиво вкладывает угощение ему в руку, прижав к себе еще крепче.       — Я рада… Правильнее даже будет сказать, горжусь тем, что ты не побоялся прислушаться к своим чувствам. Влюбленность, дорогой, сложна. Как и любые другие отношения между людьми. Для нее нужны смелость и способность понимать, что говорит вот оно.       Баошань поглаживает кунцзе по груди, прямо напротив сердца, и легонько целует в макушку.       — Знаю, ты бы хотел сделать все правильно и никого не обидеть, но желая вести себя разумно, «по-взрослому», мы порой забываем о ребенке внутри нас, который вовсе никуда не девается с прожитыми годами. И иногда этот негодник бунтует и подталкивает совершать поступки здесь и сейчас, не оглядываясь на последствия.       — Но нельзя быть эгоистичным и безрассудным. Иначе другие люди…       — Цыц, — тетушка щелкает его по лбу. — Сейчас не о том. Говорю же, не перебивай. Ешь, — взяв одну морковку, она показательно откусывает с громким хрустом, чем вызывает у Синчэня крохотную улыбку. — Подытожим мою речь. О том, как делать было не надо, ты уже достаточно подумал. Теперь подумай, как будешь все исправлять. Шаг за шагом.       — А если у меня ничего не выйдет?       — А-Чэнь, никто не умер. Остальное можно решить. Думай, говори, делай. Не будешь пропускать ни один из этих этапов, и, вот увидишь, все постепенно наладится.       — Сюэ Ян может и не захочет ни о чем говорить. Знаешь, большую часть времени он выглядит так, будто предпочел бы, чтобы все просто оставили его в покое.       Баошань слегка прищуривается и поджимает губы, впервые за весь разговор смотря неодобрительно.       — Разве именно он первый в очереди на серьезный разговор?       «Всегда первый.»       Синчэнь, смутившись, прячет лицо под тетушкиным локтем, в наказание прикусив себе губу изнутри. Вот же дурак.       — Прости, — бормочет кунцзе, выдержав небольшую паузу и придя к весьма очевидному, но неутешительному выводу. — Постоянно только о нем и думаю.       — Поверь, это заметно. Если рассуждать здраво, то к сложившейся ситуации я не имею прямого отношения. Потому и лезть к тебе с нравоучениями или, тем более, осуждать за что-то точно не собираюсь. Лишь считаю важным напомнить, что хоть новые чувства порой сильнее кружат голову, не стоит забывать о тех, кто был рядом прежде.       — Я не забыл о Сунь Лане, — Синчэнь не уверен, насколько правдива эта фраза. Но сейчас лучше глубоко не анализировать, потому что размышления о собственном поведении за последние пару недель в отношении жениха, скорее всего, заставят его себя возненавидеть. — Но я не уверен, что смогу… Что нам с ним стоит…       От переживаний вновь подкатывают слезы, и, чтобы не дать им пролиться, прежде чем продолжить, кунцзе делает несколько максимально глубоких вдохов и выдохов. Говорить вслух вещи, которые неосознанно засели в голове с момента, как Синчэнь первый раз увидел Сюэ Яна (еще тогда, в холле, красивого и язвительного) — страшно. Потому что обличенные в слова мысли становятся реальностью, от которой не скрыться.       Немного поворочавшись, он вытаскивает рубашку цяньюаня, надежно припрятанную под боком с момента последнего приступа рыданий, и прижимает покрепче к груди. Хоть они и разошлись на максимально тревожной ноте, эта вещь все еще иррационально помогает чувствовать себя в безопасности. Можно представить, что цяньюань снова рядом: спокойный и готовый помочь.       — Я не хочу вступать с Сун Ланем в брак. Не хочу носить его метку. Тетушка, я люблю его, он мой самый близкий друг, но это не та любовь, что испытываешь к своему избраннику. Раньше все казалось правильным и понятным. Но не теперь, когда появился Сюэ Ян, — Синчэнь поднимает взгляд, сминая пальцами ткань. Пусть следующие слова прозвучат как наивная глупость, но в этой глупости он уверен на сто процентов. — Это ощущается совершенно иначе. Порой кажется, что сердце остановится от его похвалы или флирта. В хорошем смысле. Рядом с ним я будто несмышленый, постоянно ищущий внимания щенок, у которого никакого фильтра между мыслями и словами. И хотя понятия не имею, чувствует ли что-то а-Ян в ответ, пусть даже и нет, — он пугливо спотыкается об эту мысль, но договаривает, не позволяя себе отступить. — Ничего не изменится.       — А-Ян, — повторяет задумчиво Баошань, на протяжении всей речи поглаживающая племянника по волосам. — Увы, ты не узнаешь, если он сам не захочет рассказать. В чужую голову насильно не влезешь. А гадая, только терзаешь душу и тратишь силы. Что, между прочим, очень вредно для маленьких хорошеньких щеночков.       Кунцзе отфыркивается от шутливых почесываний за ухом. Глупость какая. Никогда он не был хорошеньким. Хотя за попытку разрядить обстановку благодарен.       — Но раз столько волнения, возможно, у тебя есть конкретные основания полагать, что для Сюэ Яна происходящее лишь забава?       В душе мгновенно рождается возмущение от одного только подобного предположения о цяньюане. Всегда заботливом. И аккуратном. И сдержанном. И честном.       — Конечно, нет, — Синчэнь для пущей убедительности мотает головой. — Сюэ Ян не способен на такое. Да, порой его поведение может быть грубоватым, но не жестоким. Он никогда бы намеренно не сделал мне больно.       Тетушка переводит взгляд на его крепко сжатые руки. Приглядывается внимательно, после чего поднимает брови в удивлении.       — Это то, о чем я думаю?       «Не отдам.»       Инстинкты кунцзе срабатывают быстрее мозга. Издав нечто короткое, почти не агрессивное, скорее похожее на рычащее кряхтение, он бодает руку Баошань, едва потянувшейся к пестрой ткани. И, застыв в повиснувшей тишине, ощущает, как стыдливый жар растекается по всему лицу и даже кончикам ушей.       — Прости. Прости, не знаю, что на меня нашло.       «Наше сокровище.»       — Все в порядке, а-Чэнь. Но, выходит, здесь замешаны не только чувства? — на его вопросительный взгляд из-под челки, тетушка замолкает, видимо, подбирая слова. И в итоге, кивнув на рубашку цяньюаня, уже без попыток коснуться, продолжает. — Особенности твоего вторичного пола. Его вещь в твоем гнезде, и, если я еще что-то помню из школьного курса биологии, это значит многое. Очень надеюсь, что вы не слишком сильно идете на поводу у физиологии. Не подумай, я не…       — Сюэ Ян запал мне в душу таким, какой он есть, с первого взгляда, и вторичный пол здесь вовсе ни причем.       — М. Хорошо. Тогда просто будь аккуратен и терпелив. Мальчику наверняка тоже нужно многое обдумать, его потребности стоит уважать, — Синчэнь получает еще один легкий поцелуй в макушку. — Что касается Сун Цзычэня, не бойся быть честным. Даже если это значит сказать то, что может сделать ему больно. Поверь, чем дольше тянешь, тем хуже вам обоим будет. А может и троим.       — Раньше казалось, что мы проведем вместе всю жизнь. Но после такого… Думаю, он больше не захочет меня видеть.       — Откуда же нам с тобой знать. Даже если не захочет, на то его право. Сожалею, но придется принять любой сделанный им выбор, а-Чэнь.       Действительно. Худшее, самое эгоистичное, что он может сделать — продолжить неумело лгать ради собственного сомнительного спокойствия. Пусть даже в итоге не останется рядом ни Сюэ Яна, ни Сун Ланя. Они обязательно смогут найти счастье с кем-то другим. А сам Синчэнь… Что ж, для того, чтобы следовать желанию помогать другим людям, ему ведь и не обязательно быть счастливым?       

***

      Очередные полночи Чэнмэй проводит в раздумьях о том, что в итоге произошло за день, и взвешивая все «за» и «против». Расклад получался не очень. «За» был он один, ну и, возможно, внутренний хищник, который едва ли не начинал вилять хвостом при мысли о Сяо Синчэне, но его мнение не учитывалось. «Против» выступали договор, бесплатное высшее образование и блокаторы, к которым ему предстояло вернуться буквально через полторы недели.       Из совокупности всех составляющих выходило, что херня-затея, и надо как-то выпутываться. Ибо вынуждать кунцзе тоже играть по этим дурацким правилам еще несколько лет он не хотел, а, исходя из сегодняшнего, в своей собственной выдержке был далеко не уверен. И если каких-то принципов у него еще могло не быть, то однозначно были цели и амбиции.       Сюэ Ян вздыхает. Им определенно нужно было поговорить. Вот только этот диалог цяньюань представлял с трудом. От одного «Сорян, дело не в тебе, дело во мне» становилось тошно. А Сюэ Ян и так готов биться об заклад, что сегодняшний инцидент кунцзе интерпретировал далеко не в свою сторону.       Стоило хотя бы мельком вспомнить этот потухший взгляд, беспорядочное метание, несвязные бормотания извинений… Сяо Синчэня хотелось перехватить, прижать к себе, удержать, если бы начал трепыхаться. Но все, что он мог — молча наблюдать, как тот обувает кеды прямо на босу ногу, и сдерживать собственные порывы. Сюэ Ян прекрасно понимал — удержи он Сяо Синчэня сейчас, и он бы не отпустил его ни за что.       Это глупо, это по-ребячески. Сюэ Ян обнимает диванную подушку, переворачиваясь на бок, и делает вдох полной грудью. Он отчаянно пытается надышаться, словно это последний воздух в его жизни. Словно это не он несколькими часами ранее цеплялся за кунцзе, прижимая к себе, словно не он едва не вонзил в него клыки, помечая и присваивая, и не он же выгнал его из квартиры.       В итоге Чэнмэй так и засыпает, на диване в гостиной, дыша последними отголосками сахара и полыни.       *****       Как ни странно, утро начинается именно с кофе. И опасливой проверки уведомлений на телефоне, о которых услужливо подмигивал индикатор. Сюэ Ян честно не активировал экран, пока не наполнил чашку и не сел за стол. Групповой чат, в котором больше флуда, чем полезной информации, пара сообщений от старосты, уточняющей, когда (хотя бы) примерно он выйдет, чтоб сдать курсач, и… всё. От Сяо Синчэня не было ни строчки.       А на что ты, блять, надеялся, Чэнмэй? Что он должен тебе написать? Еще одно «извини»? А за что, собственно, кунцзе вообще просил прощения?       — Ааааа, — практически рычит Чэнмэй в пустоту квартиры, зарываясь пальцами в спутанные со сна волосы.       Хватит. Хватит ебать мозги себе и хватит думать о том, как бы не выебать их Сяо Синчэню. И как бы не выебать самого Сяо Синчэня… Чэнмэй, ты безнадежен.       Он подхватывает чашку кофе, к которому так и не притронулся, и направляется в спальню. Из-под рабочего стола выуживает отданный на ремонт ноутбук, и еще какое-то время гипнотизирует его, достав из чехла и подключив зарядное устройство. Что там было в анамнезе? Не включается, не заряжается. Что ж.       Юноша делает глоток остывающего кофе, ставит чашку, подвинув провод, тянется к нижнему ящику за инструментами и в этот момент замечает горящий индикатор зарядки.       — Тааак, — он тянет ноут на себя, и диод тут же гаснет. — Куда?       Спустя какое-то время бесславного боя с проводом и едва ли не намотав его себе на шею, Чэнмэй издает победный клич и больше старается даже не дышать в том направлении. Путем нехитрых вычислений становится понятно, что дело в банальной неисправности зарядного устройства, а не всего ноутбука, как переживал Синчэнь. Он порывается написать сообщение об этом, но вовремя себя осаживает и вместо кунцзе пишет знакомому парняге, занимающемуся продажей комплектующих. Сюэ Яну откровенно лень копаться в проводе и колхозить спайки и скрутки, когда можно просто купить новое зарядное. Как вообще можно было проебать уведомление о разряженной батарее?       Хотя, успев узнать некоторую степень рассеянности кунцзе, Сюэ Ян уже ничему не удивляется.       Он выжидает, пока батарейка не наберет достаточный уровень заряда, и только тогда, как можно аккуратнее открывает крышку и запускает ноут. Винда мигает приветствием и выводит его на рабочий стол с обилием папок и значков. Сюэ Ян проверяет систему, запускает антивирус — ничего из этого не вызывает нареканий. Переносить содержимое на внешний носитель сейчас Чэнмэй тоже не особо считает нужным. Во всяком случае, если сильно приспичит, кунцзе сможет спокойно это сделать сам.       Юноша еще раз пробегает взглядом по рабочему столу и, зацепившись глазами за папку «Фотографии», борется с любопытством примерно секунд десять. Регистрирует свой проигрыш и с чувством выполненного долга проваливается в оную. Внутри все так же структурировано, как и на рабочем столе. Задрот.       «Университет», «Танцы», «Волонтеры» — в этих папках прячутся еще папки, с датами, наименованиями мероприятий, документами, но Сюэ Ян игнорирует их содержимое. Пока внимание не привлекает надпись: «От Цао-гэ». Пальцы замирают над тач-падом, но, зарегистрировав свое полное техническое поражение, юноша все-таки кликает по значку.       Внутри примерно с десяток фотографий, в миниатюре выглядящие как одинаковая мешанина из серо-белого, но при увеличении значков до «огромных», оказывающиеся студийной фотосессией. Преимущественно портретка.       Сюэ Ян кликает по первому фото и откровенно подвисает. В кадре — Сяо Синчэнь, уложивший голову на сложенные руки и залитый полосками солнечного света. Смотрящий прямо в камеру. Стараниями фотографа кунцзе с тонкими прядками, прикрывающими мягкий расслабленный взгляд, выглядит настолько юным, что Сюэ Ян на всякий случай сверяется с датой изменения файлов. Если верить цифрам, то Синчэню здесь лет девятнадцать. Но, боги, почему он смотрится так, будто его на это фото развел не очень решительный педофил?       Следующие фотографии уже не так… обескураживают. На них Синчэнь уже ближе к своему возрасту, прическа уложена более аккуратно, взгляд направлен в окно или комнату, но не, святые, в душу. Фотограф явно пытался играться с естественным светом, стараясь подсвечивать в каждом новом кадре отдельные детали. Аккуратный нос, ясные ореховые глаза, ямочка на левой щеке. Сюэ Ян так безбожно каждый раз залипал, видя, как кунцзе улыбается. Губы. Не слишком полные, мягкие, теплые. Блядь, Чэнмэй, возьми себя в руки.       Он возвращается к предыдущему кадру, к тому, что с ямочкой. Потому что помимо теплой, милой улыбки, в распахнутом вороте белой, почти светящейся в солнечных лучах рубашки, очень хорошо видны шея и ключица. Воображение моментально дорисовывает, как можно было бы аккуратно отодвинуть пальцами ворот чуть дальше, оголить железу, прикоснуться к ней губами.       Чэнмэй роняет голову на стол, крепко припечатываясь лбом о столешницу. Нет, ты точно безнадежен. А еще, видимо, в будущее резюме можно будет добавить строчку про склонность к мазохизму. Потому что подышав немного полной грудью, Сюэ Ян снова возвращается к просмотру фотосессии.       Возвращается и тут же с грохотом отодвигается на стуле, параллельно жалея, что не курит, и где-то в глубине души желая придушить этого «Цао-гэ».       Кадр в профиль со спины. Черные, блестящие на солнце волосы, аккуратно прикрывают тонкую шею. Взгляд опущен, а видимый уголок губ слегка приподнят. Но основное внимание привлекает не дерзковатое выражение лица, а тот факт, что хоть и объемная, но толком и не оставляющая места для полета фантазии, рубашка оказывается спущена практически до лопаток, оголяя тонкую белую спину, узкие плечи, место, где должна быть метка.       «Моя метка.»        Блядь!       Чэнмэй подрывается с места, мечется по комнате, словно тигр в клетке, швыряет в стену ни в чем неповинную подушку. Ему надо собраться, ему надо взять себя в руки. Еще желательно в ближайшее время не пересекаться с кунцзе. Ну или хотя бы не наедине.       Взглянув на монитор еще раз, Сюэ Ян направляется в душ. Ему нужно успокоиться, ему нужно остыть, ему… Хотя кого он, блять, обманывает?