Пьяные души

Робин сбежал в тот же день, вечером 15–го октября. Собрал в потертый несессер немного вещей: небольшую лакированную коробочку из светлого дерева, письменные принадлежности, флакон опиумной настойки и васильковую тетрадь. Туго затянул шею атласным платком парижской зелени, поправил темно-зеленый жилет и накинул длинное пальто того же цвета. Покинул Пале Вер тайком, когда дворецкий отправился писать письмо к леди Грин. Чудом не наткнулся на зеленоглазого доктора Чезаре из Борхи. К счастью, «сопровождающего» Бладхаунда уже уволили. Спохватились обитатели поместья поздно: молодой господин уже отправился на поиски повозки. Уличный воздух, хоть и пропитанный смогом, очень взбодрил: легкие обожгло после нескольких дней затхлости, и голова закружилась. Лившийся с вечернего неба белый свет царапал привыкшие к темноте глаза. Робин не любил прогулки. Всегда отличался особым домоседством и проводил дни за письменным столом или в библиотеке, где штудировал медленно разлагающиеся книги. Только Генри смог вырвать робкого птенца из гнезда. Не одним махом, но постепенно: сначала — прогуляться до парка, затем — до моста. Так, потихоньку, всё дальше и дальше. Робин и не заметил, как стал проводить вне поместья всё больше времени. Не осознал, как не побоялся пойти наперекор матери, запретившей «водиться с этим стервятником», и однажды остаться на ночь в доме Морганов, — умиротворенном и спокойном, как берег безмятежного моря. В тот теплый летний вечер Робин, сидя в обтянутом голубым бархатом кресле, увлеченно рассматривал лазурные волны на стенах, — обои, расписанные затейливыми белыми узорами. На столике перед ним дышала паром чашка чая с долькой лимона, рядом — пиала с вересковым медом. Генри взял в руки шкатулку из древесины лавра — широкую и плоскую, инкрустированную опалами, — и с гордостью представил гостю свою коллекцию: несколько рядов приколотых к синеватому бархату бабочек редкой красоты. «Я собирал их с детства. Не убивал, не подумай! Просто находил. Вот эту, — указал на мерцающие лазурные крылышки. — хочу выгравировать на карманных часах. Хочешь, подарю какую–нибудь?». Робин растерянно хлопнул глазами: «Ты же собирал их с детства». Генри улыбнулся: «Да, я каждую обожаю! Вот, возьми эту, беленькую. Это Мнемозина из рода Парнассиусов, как раз для тебя. Самая красивая, хоть и маленькая».       — Куда, господин? — спросил извозчик, пожевывая соломинку.       — А? — встряхнул головой. — А, в деревню под Ашфордом. Колеса тихонько заскрипели, и коляска неспешно тронулась вперед. Укрывшись в деревянной коробке, Робин устало откинулся на спинку сидения. Выглянул в окошко, вгляделся в мелькавшие перед глазами городские пейзажи: каменные стены, серые тротуары, голые обрубки деревьев. Ни одного мака на безжизненной земле. Отвернулся и удрученно склонил голову. Хотел достать помандер и подышать немного ароматными составами, но с удивлением нащупал в кармане что–то холодное. Вытянув руку, обнаружил в ладони круглые серебряные часики с тисненной бабочкой и вереском. Провел кончиком большого пальца по выпуклому рисунку. Его часы?.. Забыл? Откуда они у меня? Глубоко задумался, нахмурив брови, и машинально прижал свободную ладонь к ключицам, нащупывая что-то. Прошлая среда, 13–е число. Тревога терзала с рассвета, и сердце время от времени заходилось в груди, как перепуганная птичка. Генри сам не свой с самого утра: напряженный, как тигр перед прыжком, настороженный, как ястреб на охоте. Бесконечно щелкал крышкой своих серебряных часиков и бросал взгляд на большие настенные часы. Костюм, как и прежде, подобран с тонким вкусом, только непривычно темный, практически черный, как море в шторм, и совсем не к месту на лацкане — киноварный гиацинт и поникший мак, привезенный ещё из поездки в Ашфорд и почти увядший, пятном темной крови багровеющий над сердцем. На все взволнованные вопросы — глупые шутки или отмашки: «Не волнуйся, милый друг, я просто не выспался…», «Хочешь ещё чая?», «Велю добавить больше мёда». Случайно опрокинул на ковер целый флакон эфирного масла из кипариса. Ни разу не притронулся к скрипке. На просьбу сыграть неохотно взял смычок и высек ноты «Грозы» Вивальди, — движения резкие и нервные, совсем ему несвойственные. Инструмент болезненно вскрикнул: лопнула струна. Генри выронил скрипку. Робин вскочил с кресла и, подбежав, увидел на гладкой щеке ниточку крови. Запричитал взволнованно, но Морган успокоил, мягко погладив напряженные плечи друга: «Всего лишь царапина, бывает. Прости, я немного устал. Увидимся в шесть часов, хорошо? Я приду сам». Поэт попытался протестовать, но не удержал позиций. Согласился уйти. Остановился лишь на мгновение, будто кто-то невидимый схватил его за плечи и попытался остановить. Уходя, бросил взгляд на лежавшую скрипку: треснула. За окном занималась осенняя гроза. Робин никогда не следил за временем. Не любил ждать определённого часа, назначать встречи на конкретное время, всегда опаздывал на званые ужины, за что леди Грин ломала о него розги. Казалось, не верил во время вовсе. Делил мир вокруг исключительно на: «день», «ночь», «мать вернулась в поместье» и «сейчас придёт Генри». Даже часов никогда не носил. Однако 13-го числа внимательно следил за каждым движением стрелок. Шесть часов. Шесть часов и одна минута. Никто не пришел. Вернулся в дом друга, взмыленный от бега, но встретил только обескураженных супругов Морган: сын, по их словам, уехал на встречу. Встревоженный до нервных узлов в животе согласился на предложение дождаться в гостиной. Пятнадцать минут мучительного ожидания. Ванесса, робкая служанка в светло-синем платье, дрожащими ручками попыталась поставить перед гостем чашку — не удержала, пролила. Начала судорожно вытирать пролитый чай, лепеча извинения заикающимся голосом. Робин вдруг схватил её за тонкое запястье и пристально, как помешанный, вгляделся в голубые глаза. «Ты что-то знаешь». Подрагивая, девушка помотала головой. Задрожала. Впилась в чужие плечи и всхлипнула: «Господин ушел стреляться с кем–то, я слышала… Из-за… из-за вас…». Серую тучу за окном пронзила рубленая молния, и небо содрогнулось от рокота.       — Ах ты, сволочь! — громко выругался извозчик. — Смотри, куда прёшь! Робин вскрикнул от испуга, подпрыгнув всем телом. Пробежался вокруг затравленным взглядом, — на улице еще светло, несмотря на вечер. Что случилось? Уже ночь? Какое расстояние проехали? Повозка вновь пошатнулась, жалобно заскрипев, и извозчик снова обругал кого–то. Минуты тягуче потекли одна за другой. Робин смотрел из своего крохотного окошка как через объектив фотокамеры старинного образца, съедающей все краски мира: киноварные кроны на сухих стволах казались ему бледными, трава — сухой и пожелтевшей. Серовато–белое небо расстилалось на многие мили вдаль и давило тяжелым прессом. Буки тянулись костлявыми ветвями к пролегавшей вдоль леса дороге, и где–то высоко кричали грачи и козодои. Наступила белая ночь. Вскоре на горизонте выросла одноименная деревня под Ашфордом: скромные домики, земля в жухлых листьях, немного покосившиеся от времени заборы, каменные фундаменты, поросшие мхом и мелкими грибами. Для прочих заезжих путников — вполне живописная деревенька. Поэт расплатился с извозчиком и покинул повозку, сойдя у самых ворот. Поёжился от ночного ветерка, забравшегося под сшитые по заказу леди Грин длинное пальто, брюки и жилет, — мурашки побежали по тонкой коже. Поднял глаза на светло-синее небо, усеянное гранеными стеклярусами-звездами. Вдохнул свежий воздух, слабо покашляв в кулак, и зашагал, осторожно оглядываясь. Пробежался уставшими глазами по домикам с горящими теплым светом оконцами. Услышал вороний крик. В одно из окошек выглянула моложавая женщина, услышав скрип уезжавшей повозки. Насторожилась, заметив неизвестную фигуру, и внимательно осмотрела, сложив руки «биноклем» и притаившись за косяком. Обеспокоенно позвала супруга, кузнеца, и указала на растерянного, как птенчика, незнакомца.       — Посмотри, Грегори. Ещё один, нездешний.       — Им что здесь мёдом намазано? — пробормотал недовольно, нахмурив косматые брови. — Марта, закрой окно. Коренастый мужчина вышел из дома и уверенным шагом направился к «гостю».       — Доброй ночи, сэр. Заблудились? Робин вздрогнул от неожиданности и судорожно обернулся. Высоко поднял голову, чтобы рассмотреть чужое лицо. Невольно отступил назад перед рослой фигурой, робко прикрывшись несессером.       — … — мотнул головой, пытаясь собраться с мыслями. — Я… Меня зовут Робин Грин, я поэт. Могу я поговорить с… главой деревни, быть может? Грегори пристально оглядел его с ног до головы. Богач, судя по костюму, но хиляк, каких поискать: невысокий, слишком узкий в плечах, худенький, хотя сложен хорошо. Совсем как воробушек. Даже дети поколотят, если захотят. Робин и правда походил на взъерошенного птенца: из–под рукавов пальто выглядывали белые пальцы, карамельные волосы выбивались из прически. На бледном лице — заметные темные мешки под выцветшими глазами и потрескавшиеся сухие губы с запекшейся кровью. Небольшие круглые очки на переносице.       — Грегори, кузнец. — протянул руку для рукопожатия. — Наш староста пропал, я за него. Не поздновато для прогулок?       — Я хотел… я приехал из города.       — Вы путешественник?       — Вроде того. Меня отправил друг. Могу я остановиться здесь? Рядом с Грегори уже появилась Марта в пестром желтом, подошедшая семенящими шажками, — невысокая миловидная женщина с румяными щеками и большими добрыми глазами. Взяла мужчину за локоть маленькими ручками и притаилась, с детским интересом оглядывая незнакомца.       — Остановиться? — переспросил кузнец, машинально приобняв супругу. — А чего до Ашфорда не доехали? У нас здесь пригород.       — Устал от города. Хочу отдохнуть на природе.       — Ясно. Мне б ваши тягости. — весело хохотнул. — Что ж, оставайтесь. Я могу поселить вас в охотничьем доме. Правда, ночью вести вас туда не с руки…       — Переночуете у нас? — торопливо вклинилась Марта. — Я как раз наварила супа. Можно ведь, Грегори?       — Я… — растерянно пробормотал Робин.       — Можно. — кивнул кузнец. — Проводи гостя. Я скоро подойду.       — Хорошо! — оживилась. — Я Марта, супруга. — схватила и потрясла чужую ладонь. — А вы Робин? Ой, как интересно! Проходите-проходите! — повела к калитке, не заметив, как напряглись от её прикосновения чужие мышцы. — Смотрите, это у меня бархатцы расцвели, яркие-яркие! О-о-ой, ветрище поднялся, бежим скорее! Марта быстро поднялась на крыльцо, обогнув спокойно дремавшую на половице кошку, и открыла дверь. Робин поднял ногу над ступенькой, — кошка вдруг вскочила и, оскалившись, зашипела, выпустив когти, прыгнула всем телом и впилась зубами в подол темно-зеленого пальто.       — Ох, Трёхглазка, ты что! Кыш-кыш! Простите её, господин, она раньше так себя не вела… Десять лет у нас живет. Видите пятнышко на лбу? Мы за него её Трехглазкой и прозвали. Умная кошка, видит много. А собаки у нас тут больше не водятся. Представляете, раньше в каждом доме сторожевая жила, а по весне — все разом издохли. Ужас, что творилось… Вы проходите, не бойтесь! Робин бездумно кивал головой, не слушая, и настороженно смотрел на кошку. Боком прополз вдоль стены, не отрывая взгляда, и, засмотревшись, ударился об косяк. Ввалился в дом, потирая ушибленное плечо. Прошел за хозяйкой, прижав ладонь к ключицам. Внутри оказалось тепло и уютно: горели лучины, и пылал очаг, витал аппетитный аромат стряпни и сушеных трав. На полу сидела рыжая девочка с веснушками на круглом личике: маленькая, в ярком оранжевом платьице, как подсолнух, — играла с самодельными игрушками.       — Пальтишко можете оставить здесь. Хотите есть? Голодны, наверно, с дороги–то. Суп хороший вышел.       — Необязательно…       — Сейчас накрою, минутку! — убежала к очагу. Девочка же увидела незнакомое лицо и, оживившись, торопливо побежала к двери. Резко остановилась, будто споткнувшись, и улыбка на её румяном лице погасла. Сделала шажок назад, затем резко развернулась и, подбежав к матери, спряталась за ней, испуганно глядя на незнакомца. Робин отшатнулся от неё, закрывшись несессером.       — Ох, это наша дочь, Мэриголд. Никак не могу её уложить вовремя. Детка, беги в свою комнату. Робин, а вы проходите скорее, садитесь здесь. Робин подошел мелкими шажками и робко присел на самый краешек предложенного стула. Ощутил пряный аромат и горячий пар, поднимавшиеся над миской.       — Простите, стол небогатый. — поставила тарелочку с хлебом и скудными закусками. — Вы же аристократ, да? — села напротив и, подперев подбородок ладонью, с интересом посмотрела на гостя.       — А?.. А, ну, вроде того. — ответил скупо.       — А откуда? — вскрикнула звонко.       — Из города. — поморщился от резкого звука, прижав пальцы к вискам. — Приехал отдохнуть…       — Ох, и правда, я вас заболтала. Вы же устали с дороги. Не переживайте, завтра Грегори вас разместит. Он здесь главный, хоть и кузнец. Глава–то наш, Хайд, сбежал, представляете? Весной утёк, как не было его. Странный еще ходил… Он всегда был странный и злющий такой, но по весне будто бес в него вселился. Всё говорил, преследует его кто-то. А кому он нужен был, старый пьяница? А однажды напился, взял кувалду и чуть колодец не разнёс! Не наш колодец. У нас их два: наш и у охотничьего дома возле леса.       — М-м-м… — едва не взвыл. Марта не обращала внимания на усталый взгляд, не понимала язык напряженного тела. Даже не заметила, как «собеседник» сбежал от неё в себя, глубоко задумавшись. К счастью, раздался скрип двери, и по половицам забухали тяжелые уверенные шаги. Грегори прошел в комнату, потирая руки, и остановился у стола.       — Опять трещишь, Марта? Уже всё выложила?       — Я рассказываю про старика Хайда.       — Поди опять завелась про нечисть. — потрепал женщину по пшеничным кудрям.       — А вот и завелась! — отмахнулась от его ручищи. — Где же это видано, чтобы все собаки разом полегли? И мальчонка–певец пропал, помнишь? А ведь старик–то говорил…       — Хайд нёс пьяные бредни, больше ничего. — перебил. — Всё, не пугай парня. Иди, уложи Мэриголд. Женщина поднялась с места, недовольно ворча, стукнула мужа маленьким кулачком по плечу и ушла. Робин сдержал вздох облегчения и, низко опустив голову, начал лениво жевать без аппетита, рассматривая плавающие в бульоне овощи.       — Вы уж простите её, болтунью. — Грегори сел напротив, отодвинув стул крепкой рукой. — Она и прошлого нашего гостя также заговорила.       — Прошлого гостя? — поднял взгляд на чуть смуглое лицо.       — Да, приезжал тут один недавно, тоже из ваших. — задумчиво почесал подстриженную щетину на подбородке. — Славный малый, только забавный, ей богу. Дёргал у дороги цветы и на грудь вешал. Марта чуть было все свои бархатцы на него не извела.       — А он, тот гость, был высокий, с черными волосами? И родинка здесь, над губой?       — Вот с родинкой, точно он. Назвался Марлон. Соседские девчонки по нему всё вздыхали, чуть не передрались, Знакомый ваш, что ли?       — Друг, да. — лихорадочно закивал. — Он приезжал сюда несколько дней назад.       — Всё вам в городе не сидится. — по-доброму рассмеялся. Робин и сам рад вернуться, только поздно уже. И зачем только послушал Генри и уехать? Будто наваждение. Впрочем, неудивительно: Морган обладал практически магической способностью убеждать. Но к чему Генри отправил его в это захолустье?       — Простите, — осторожно подал голос. — а он, мой друг, не говорил, зачем приезжал?       — Так проездом. Вроде бы дом хотел здесь присмотреть, мол, у него друг болен, и ему нужен свежий воздух. А не вы ли тот самый друг? Видок у вас прямо болезненный, не в обиду вам.       — Возможно. — понурил голову. — Но я не болен. Просто дурно себя чувствую последние… много лет.       — Занятно. Ну, ничего, выздоровеете. Воды у нас здесь лечебные. Завтра провожу вас в охотничий домик. Дом два брата держали, приезжали поохотиться, но с весны их не видели. Ваш друг тоже в нём жил, когда приехал.       — Два… брата?       — Ой, — резко вклинилась Марта. — так вы друг того обаятельного юноши? Слушайте, а он не колдун часом?       — Опять ты за старое? — Грегори раздраженно хлопнул по столу ладонью, глянув на жену сердитым взглядом.       — А что такого? — взвилась обиженно, взволнованно всплеснув руками. — Сам же помнишь, глазища у него были желтые–желтые, как у совы! И родинка прям над губой! Ну, вылитый колдун! И бабушка Уайзман говорила…       — Мой дед по пьяни тоже много чего говорит, но его ты не слушаешь! У старой вороны уже мозг от старости высох, а ты всё её бредням веришь.       — Зря ты про неё так! Бабушка Равенна умная. Настоящая ведьма, правда.       — Все вы ведьмы, бабье племя. — отмахнулся. — Постели гостю лучше. Робин неловко сжался, смущенный перепалкой. В его семье подобных сцен никогда не происходило. Любые несогласия, недовольства, — выражались лишь с присущей аристократам ядовитой деликатностью и холодностью. Джейн Грин, конечно, кричала и бранила сына, но в присутствии мужа оставалась сдержанной. Роберт, всегда видя супругу спокойной и молчаливой, даже иногда не верил жалобам и слезам сына. Сухой кашель вырвался из горла.       — Что такое, подавились? — забеспокоилась Марта, взяв молодого человека за плечо.       — Нет, нет, просто… — пробормотал сипло. — Могу я выйти, подышать?       — А не заблудитесь?       — Не младенец же, в самом деле. — бросил Грегори. — Идите. Только по огородам не лазайте. Увидите старуху в черных перьях — не слушайте, просто уходите. Поэт поднялся на ноги и, покашливая в кулак, направился к двери. Накинул на плечи оставленное в сенях пальто и вышел наружу, с опаской выискивая взглядом кошку. Пригладил растрепанные волосы. Зашагал вперед, осматриваясь. Посмотрел вверх, на горящее высоко над головой иссиня-белое небо. Вслушался в густую приятную тишину и отдаленные звуки леса, раскинувшегося неподалеку. Замер на небольшом холмике, увидев внизу перед собой разлившееся озеро: широкое, затянутое водяными лютиками и стрелолистами, отражающее далекое небо, — желтые травинки и пучки рогоза умиротворенно покачивались у берега. Неторопливо спустился к водной глади по вытоптанной тропинке и присел на крупный валун. Вздохнул, прижав ладонь к ключицам.       — Так… спокойно. — пробормотал. Вдохнул свежий воздух полной грудью, прикрыв глаза ненадолго. Достал из несессера васильковую тетрадь и раскрыл на чистой странице. Задумчиво погрыз кончик карандаша, найденного в боковом кармашке, перебрал в голове пару-тройку эпитетов, прикинул стихотворный размер. Росчерком-другим графита облачил мысли в форму, — вышла скромная пейзажная зарисовка. Не лучшее, что выходило из–под его пера, но для истощенной нервной души — неплохо. Давно в его тетради не появлялись такие робкие стихи. Пролистнул тетрадь и нашел под обложкой совсем затертый листок, сложенный вдвое и до сих пор источавший аромат розового масла и опия. Расправил, осторожно убрал в сторону высушенные фиалки с лепестками роз и пробежался взглядом по аккуратному изящному почерку:

«Amor vincit omnia»

Робин не знал латынь. Фразу окружали непонятные поэту символы и сигилы, с особым мастерством начерченные твердой рукой. Генри, марая тогда еще свежий лист этими знаками, пояснил озадаченному другу: «Это для защиты близких. От сглаза, дурных влияний. Только не показывай своей мама́, а–то она устроит мне аутодафе». Как давно это было… Глаза кольнуло под очками, и Робин поспешил потереть веки ладонью, чтобы смахнуть слёзы. Сложил листок и надежно спрятал в нагрудный кармашек на рубашке. Взяв помандер, открыл украшение и придирчиво осмотрел отсеки. Выбрал лаконичное «Вереск и вербена». Глубоко вдохнул медовый аромат с фруктовыми нотками и почувствовал, как расслабляются напряженные нервы. Ощутил приятную слабость в мышцах. Сполз с камня на мягкую землю и прикрыл веки, одурманенный душистым составом. Клюнул носом, засыпая. В голове завертелись воспоминания. Поднялись к глазам фигуры прошлого, оформились и приобрели четкие контуры. Будто на краю сознания раздался глухой шум, напоминающий невысокие волны, разбивающиеся о гладкий берег, и прохладный ветерок нежно коснулся кожи. Еще несколько мгновений назад светившее над головой небо скрылось за высоким потолком, и лес вокруг исчез за каменными стенами, обои на которых — синие, глубокий Тихий океан. Природа умолкла, уступив тихому тиканью часов. Робин открыл глаза и увидел кабинет Генри. Элегантная мебель из светлого дерева, шелковый тюль голубых тонов, пушистый белый ковер. У окна — письменный стол, заставленный разными приборами: мерные весы, ступка и пестик, склянки и колбы, а также — коробочки с различными составами и красками. Массивные книги и трактаты, написанные латынью, сушеные травы и свечи, горсть блестящих камешков и гримуары, «Малый ключ Соломона», а рядом, на почетном месте, — книга в дорогом переплете с тисненой обложкой и золотистой надписью: «Eugene Onegin». Компас и потертые карты XVIII века, звездный атлас. На краю — средневековый стилет — сверкающий, без крестовины, с длинной иглой и янтарями на рукояти, рисунком виноградной лозы на тонком лезвии и золотым солнцем на эфесе. Стол алхимика. Поэт отошел от стола и вернулся в кресло. Звякнул фарфоровой чашкой о блюдце и сделал глоток чая с вересковым медом. Взглянул на коробочку в руке, — бабочка на синем бархате поблескивала в лунном свете. Сжал подарок крепче, смущенно поджав губы. Посмотрел на Генри, отошедшего к окну, — из щегольского костюма на нем осталась лишь белая рубашка с рукавами-фонариками и синий жилет, на котором покачивалась серебряная цепочка часиков. Черные волосы аккуратно уложены, и медовые янтари-глаза золотились в полумраке.       — Луна полная. — заключил Морган, увлеченно высматривая вдали небесные сферы. — Пора жечь вербену. Отошел к жаркому камину и бросил на угли несколько пучков: пламя жадно охватило сухую траву, и узорный дым завился над изглоданными поленьями. Уложил на пол мягкую подушку и расставил вокруг узорные подставки с высокими свечами. Взял друга за руку и, усадив на мягкое место, сел на половицы.       — Что мы будем делать? — спросил Робин полушепотом.       — Гадать. — ответил Генри с озорным огоньком в глазах. — Мне как раз привезли новые карты, из России. Взял в руки колоду карт песочного цвета с непонятными картинками на них, раскрашенными акварелью, и принялся ловко тасовать точеными пальцами. Закончив, протянул карточный веер другу.       — Мысленно задай вопрос и вытяни три.       — Разве так гадают?       — Меня учили так. Робин тихо вздохнул и задумался, бегая взглядом по рисункам. Пробормотал неуверенно: «Что меня ждёт?» и вытянул три. Генри забрал карты, коснувшись его руки кончиками пальцев, и положил в круг свечей, приговаривая что–то шепотом. Огонёк на одном из фитилей заискрился и потух, напугав взволнованного гостя.       — Не бойся, мой милый Робин. — по–доброму усмехнулся. — Никакое проклятие тебе не грозит, если не потеряешь мой листок. — Давай посмотрим, что вышло. — поочередно перевернул карты.       — И что это? — тихонько спросил, рассматривая непонятные картинки. Генри промолчал, помрачнев, — черные брови хмуро сдвинулись к переносице, и на светлое лицо легла тень. Порывисто потер подушечки пальцев между собой и задумчиво прикусил губу.       — Там что–то плохое? — забеспокоился Робин.       — Ничего страшного. — посмотрел вверх, затем вправо.       — Я вижу, ты врешь! Я умру?       — Нет, что ты! — поморщился и лихорадочно пригладил его каштановые волосы. — Здесь ничего страшного. Я просто забыл, что означает этот расклад. Но вот эта карта говорит, что тебе надо держаться подальше от змей.       — Но у нас здесь не водятся змеи.       — Как сказать. Есть одна… — хмыкнул. — А эта карта значит, что тебе нужно слушать друзей.       — Ты это только что выдумал. — закатил глаза.       — Неправда! Стал бы я тебе врать? — театрально прижал руки к груди.       — Верю–верю. — фыркнул. — Давай теперь на тебя погадаем.       — А на меня не получится. Моя судьба от меня скрыта.       — Как это?       — Несовершенство системы, как говорится. — усмехнулся, собирая карты. — Что–то я устал. Не хочешь выйти в сад? Я сыграю тебе «Пляску ведьм» под орехом.       — Лучше под ивой. Генри кивнул. Быстро скрыл все следы недавнего гадания и, прихватив футляр со скрипкой, тайком вывел друга в ночной сад, — Робин покорно шел следом, как робкий птенец. Яркая круглая луна лила на землю молочный свет и серебрила макушки, освещая тропинку из светлого камня и россыпь диких фиалок в темной траве. Мерцала на чуть покачивающихся листьях высокой раскидистой ивы. Сверкала в отражении небольшого ручья, окружавшего могучий извилистый ствол. Генри прошел прямо по воде, намочив лодыжки, — Робин же, кутаясь в синий пиджак, перебрался прыжочками с камня на камень.       — Не холодно? Можешь постелить пиджак на землю.       — Нет, я так. Жалко ткань. Робин прилег на чуть влажную траву, укрыв грудь синим твидом, и подложил левый локоть под голову, устроив правую ладонь на груди у сердца, — поднял глаза к небу. Генри, судя по всему, уже уложил на плечо скрипку и коснулся струн смычком, — музыка побежала по упругим нитям.       — Что ты играешь? — спросил негромко.       — «Пляску ведьм».       — Это не она. И правда, вместо привычных буйных нот в ночной тишине зазвучала мелодия до того нежная и чарующая, что по телу поэта прошла волна мурашек, сердце трепетно забилось в груди, как малиновка, и кровь брызнула румянцем на щеки.       — Что ты играешь, Генри?       — … Это моё сочинение. — прозвучало несмело.       — Печальное.       — Всего лишь меланхолия.       — Как называется? Генри промолчал. Продолжил играть. Тихая, робкая, печальная мелодия, как плач украдкой в рукав, — проникала под кожу, в самую душу. Будоражила что-то внутри.       — «Passer meus me non amat». — тихо, едва слышно.       — Я не знаю латынь. — вздрогнул, сжав руку на груди.       — Не бери в голову. Это всего лишь о птицах.       — О птицах… Поднявшийся ветер отбросил длинные ветви в сторону, обнажив освещенный луной иссиня-черный небосвод. Жемчужно-белый лунный свет замерцал в прорезях кроны и полился вниз ламинарным потоком. Звезды заискрились на листьях. Укрытый синим твидом Робин оказался один перед бескрайним необъятным небом, — посмотрел восхищенно, благоговейно, — как язычник. Ощутил себя невероятно крохотным и таким маленьким перед величием Мира. Мысли понеслись бешеным потоком, одна к другой, — обо всём на свете. Что я? Кто я? Каково моё место в Мире? И нужен ли я Миру? Я ведь песчинка. Умру я — родится другой. И так вечно. Неразрываемый круг. Я пришел из земли, в землю и уйду. Я состарюсь, — и что останется после меня? Мои стихи? Но кому они нужны? Всего лишь записки очередной души. Почему я родился? Для чего? Чтобы познать любовь? Познать искусство? Моё искусство — как опиум: всего лишь снотворное, болеутоляющее, — принимать по капле, чтобы не чувствовать этой печали. Беспричинной печали. Я вечно печален. Вечная печаль — я. Горячие слезы покатились по вискам. Силы покинули тело, словно вросшее в землю, — ноги и дрожащие руки стали корнями, а дыхание — ветром. Душа хотела раствориться в потоке света, но оставалась в силках, — тело начало болеть, будто разрываемое изнутри. Сердце болезненно завыло.       — Я хочу быть птицей… — сорвалось с подрагивающих губ. — Мне бы крылья… Как у птиц… Сердце заколотилось сильнее, и дыхание сбилось, как после стремительного бега. Грудь сдавило тисками, и Робин, задыхаясь, впился пальцами в солнечное сплетение под синей тканью, — начал царапать ногтями, скрести. Музыка резко стихла, и запястья сжало что-то, — крепко, но не больно.       — Что такое, что? — прозвучало обеспокоенно.       — Душно… задыхаюсь… Робину стало чуть легче: что-то приподняло его, приобняло, как крылом, ослабило на худой шее тугой платок парижской зелени и погладило по волосам. Голова коснулась чего-то мягкого, — кажется, колен.       — Тише, тише. Дыши.       — Не помогает, Генри. — повернул голову и рассмотрел красивое лицо. — Мне в теле тесно. — голос сорвался. — Душа не помещается. Но для мира я песчинка. Я не знаю, кто я. Не помню, как меня зовут. Я разрываюсь пополам. Я хочу быть птицей. Весь мир вокруг цветной, а я прозрачный. Ты весь в синем, мать — в зеленом, а я… бесцветный. У меня ни своего цвета, ни своего запаха. Я… пустой. Генри открыл флакончик, видимо, с эфирным маслом и поднес к нервно раздувающимся ноздрям. Опустил мраморную ладонь на его светлый лоб и прикрыл воспаленные глаза. Робин, бившийся как птица в силках, невольно вдохнул густой аромат розы и лихорадочно вцепился в сильные руки. Сделал вдох снова, и ещё, и ещё. Притих. Выглянул из-под ладони и застыл. Лунный диск венчал голову Генри, и белый свет бил ключом, такой яркий и густой, что черты прекрасного лица едва различались, — только глаза горели золотом. Робин судорожно рассматривал его, как скульптуру, пытаясь узнать, вспомнить, найти что-то до боли знакомое в изящной черте, в черных локонах. В жилете цвета морской волны.       — Робин. — тихо позвал Генри. Где–то вдалеке громко прокричала ворона.       — Утречка. — смешок. Робин подскочил на месте и едва не полетел в воду кубарем. Растерянно осмотрелся: ни ивы, ни Генри. Вскинул затравленный взгляд на чужую белую фигуру.       — Испугался? — незнакомка рассмеялась, растянув красные губы в широкой улыбке.       — Испугался! — нервно вскрикнул дрогнувшим голосом, приподнимаясь с травы.       — Прости, я не хотела тебя пугать. Ты здесь проездом, да? Я видела, как ты приехал. Я всё вижу.       — Да, проездом. — кивнул рвано, сбивчиво дыша и прижимая ладонь к быстро вздымающейся груди.       — Меня зовут Сибилла. — протянула белоснежную кисть с тонкими пальцами, замаранными иссиня-черными пятнами.       — Робин. — бросил недоверчиво, всё ещё хмурясь, и пожал мягкую руку.       — Отгадай-ка загадку: здесь живут мёртвые, здесь говорят немые. Где это?       — Что?..       — Ни-че-го. Ха-ха! Пойдешь купаться? — поинтересовалась непринужденно, будто знала молодого человека с самого его рождения.       — Нет, благодарю. — ответил рассеянно. — Я уже собирался уходить. Сибилла хмыкнула, приподняв уголки губ, и пожала худыми плечами. Поправила белую накидку. Вдруг поддалась вперед и, сорвав с шеи молодого человека зеленый атласный платок, отбежала, весело хохоча.       — Эй, верните, пожалуйста! Воровка обернулась, остановившись у самой кромки озера, и дразнящим жестом помахала украденной тканью перед ошарашенным поэтом, как матадор мулетой перед быком. Заливаясь смехом, принялась пританцовывать, вскидывая руку с платком над головой. Кружилась и кружилась, качая бедрами и плечами.       — Что, легче дышится? Без удавки-то. — усмехнулась, сверкнув чернильными глазами. Робин запнулся на месте и остановился, взглянув изумленно. Машинально коснулся открытой шеи холодными пальцами и, судорожно вдохнув, опешил: кашель больше не скрежетал в горле, и дышалось легче. Машинально сжал пальцы на кармашке, в который спрятал листок с письменами Генри. Сибилла хохотнула и ударилась в языческую пляску. Танцевала на траве как кончик пера по сухой бумаге, и взмахивала черными локонами. Игралась с отрезком зеленой ткани, ярким пятном растекавшейся по шелковой коже.       — Любишь картишки? — спросила весело. — Ты ведь поэт.       — Я не понима… — начал было, но осёкся. — Почему вы решили, что я поэт?       — Я всё вижу — я всё знаю. — улыбнулась загадочно.       — Ясно. Подслушивать нехорошо. — пожурил хмуро. Заливистый смех вырвался из лебединого горла, — Сибилла запрокинула голову, схватившись за живот. Её громкий хохот перешел в вакхический визг, и Робин отшатнулся, прикрывшись несессером и прижав ладонь к ключицам.       — Поэты многих читают. — успокоилась мгновенно. — А русских ты читаешь? Вот я видела недавно у одного занятную вещицу: «Да, я тебе на бале подал яд». — с треском разорвала платок.       — Что же вы делаете! — вскричал возмущенно, бросившись к ней. — Это моя вещь!       — Не нужна тебе эта ядовитая тряпка.       — Что?!       — Скоро умрешь, растяпа! Как выпьешь из чужой могилы, так и умрёшь! Сибилла вновь захохотала и ринулась к озеру, на ходу сбросив белую накидку, — ловко нырнула в зеркальную воду и исчезла в чернеющей глубине. Одинокая ворона весело закаркала со своей ветки. Робин задрожал всем телом и, забыв о платке, помчался к дому кузнеца. Бежал вперед, не оглядываясь, и перепрыгивал камни и валуны. Весь в мыле взлетел на крыльцо и забарабанил в деревянную дверь. Чуть та приоткрылась — вломился в сени, едва не сбив Марту с ног.       — Ох, что же вы это! Поди, от волков бежали?       — Простите, я… там… — не мог отдышаться.       — Какой бледный! — всплеснула руками обеспокоенно. — Никак банши увидели? На моей родине о них рассказывали…       — Девушка на озере…       — Рубашку от крови стирала?! — воскликнула в ужасе, прижав ладони к груди.       — Нет-нет, просто девушка на озере, странная! Платок у меня отобрала и разорвала! Стоявший неподалеку и внимательно слушавший Грегори разразился громким хохотом, хлопнув по столу тяжелой рукой.       — Что, с девчонкой не сдюжили? — уколол. — Я-то думал, вы там на зверя нарвались.       — Прекрати, Грегори! Мальчик банши увидел, а тебе всё смешно!       — Ты сама как банши, Марта. То просто одна из соседских парня заприметила, вот и подшутила. А платок она, поди, с подружками утром поделит, наделают себе повязок на макушки. Идите спать, Марта вам уже постелила. Кузнец ушел, смеясь, а его супруга лишь вздохнула, покачав головой. Робин, тяжело дыша, стыдливо опустил взгляд в пол и с трудом перевел дыхание. Опираясь на протянутую руку женщины, поднялся на слегка подрагивающие ноги и последовал за хозяйкой к подготовленному спальному месту в небольшой комнатушке. Оставшись в одиночестве, укутался в покрывало и попытался уснуть. Сердце до сих пор взволнованно колотилось в груди. Стоило закрыть глаза — тут же из темноты выпрыгивала бледная Сибилла, и в ушах звенел её высокий голос и ужасное пророчество. Робин не пролежал спокойно и получаса. Поднялся и подрагивающими руками достал из несессера тетрадь и шкатулку с письменными принадлежностями. Обмакнул перьевую ручку в чернила и, сразу же поставив кляксу, смазал её ребром ладони. Написал дату: «13 января, ночь», но опомнился и исправил на «15 октября». Глянул в окно, на глубокую ночь. Исправил: «16 октября». Принялся судорожно строчить: «Люб» — нервно перечеркнул. «Дорогой Генри». Подумал, добавил слово и поставил запятую: — «Дорогой друг, Генри». Я приехал в твою деревню под Ашфордом. Ужасное, ужасное место! Холодно, сыро. Меня встретили хорошо, завтра поселят в охотничьем домике. Не думаю, что задержусь надолго. Я скучаю по те У меня трещит голова. Но дышится немного легче. Целую. Горячо обнимаю, Твой Робин. Твой друг, Робин. Письменный лист оказался полностью замаран помарками и кляксами. Робин закрыл тетрадь, не дожидаясь высыхания чернил, и убрал её обратно. Прилег на кровать и вновь укрылся покрывалом с головой. Тоскливо вздохнул, вспомнив о друге. Попытался заставить себя уснуть. Машинально прижал ладонь к ключицам, нащупав что-то выпуклое. За окном глухо каркнула ворона. На краю сознания перед глазами вновь мелькнула Сибилла, — Робину почудилось, будто бы в её волосах блестели иссиня-черные перья.