Пьяные души

Библиотека. Душно и тихо. За стенами слышалось эхо музыки и голосов, — в тот день, зимним вечером, в Пале Вер давали бал-маскарад. В зале танцевали призраки, будто сошедшие с портретов XVI века, а пра́вила маскарадом венецианка Джейн Грин в маске Екатерины Медичи, — возвышалась над гостями, стоя на парадной лестнице с идеально ровной спиной, перевитой тугой шнуровкой. Вся она — ожившая картина. Угольные волосы уложены под украшенной сверкающими хрусталями драгоценной сеткой — как на портрете Лукреции Борджиа. Грудь, казалось, даже не вздымалась под жестким корсетом со вставками из змеиной кожи, на котором сверкали зеленоватые камни. Красивые плечи венчал высокий стоячий воротник, веером раскинувшийся за головой, — Джейн Грин знала, что Екатерина Медичи такого не носила, и всё равно заказала его. В фарфоровой руке — веер. Зеленый шелк, расшитый золотом и пропитанный ароматом мяты, с изумрудами на черепаховых остовах и зелененькой кисточкой. Заметная гравировка:

Генриетт Эдит Монвуазен

О, хозяйка Пале Вер обожала маскарады. Быть может, только они и были её единственной искренней страстью, — самой непонятной. Робин пристрастий матери не разделял. Сбежал от вереницы бездушных привидений и спрятался среди пыльных стеллажей. Джейн Грин вошла в библиотеку медленно, будто проплыла над полом. Остановилась перед столом, поставила на него свой кубок, украшенный зелеными камешками, и, стукнув по его краешку массивным перстнем с зеленоватым александритом, окинула сына взглядом малахитовых глаз. Загипнотизировала, как змея кролика.       — Вернись в зал, Джон. — угрожающе стукнула веером по ладони. — Немедленно.       — …Меня зовут Робин. — тихонько, несмело, робким голоском.       — Джон. Ответь, почему ты опять пытаешься меня опозорить? — медленно приблизилась с грацией кобры. Шелест ткани, едва слышный цокот каблучка, — сделала еще шаг навстречу. Юноша тут же отступил назад, бросив нервный взгляд на высокое окно: за стеклом ярилась вьюга, и кружились вихри снега.       — Стоять. — отчеканила. — Откуда в тебе эта дерзость? Не от этого ли коршуна? Тебе напомнить, кто сейчас перед тобой?       — П… Почему вы не оставите меня в покое?       — У тебя есть наглость спрашивать? Потому что я люблю тебя, разумеется. И только я желаю тебе добра. — придвинула кубок к сыну. — Ты, очевидно, не в себе. Вот, выпей. Успокойся, вернись к гостям. И не смей приближаться к этому паяцу. Иначе я спалю библиотеку дотла. Напряженный до предела и истощенный Робин подошел нетвердой походкой и, слабыми пальцами поднял кубок. Глянул на своё отражение в черном зеркале напитка. Бездумно сделал большой глоток, — тут же невыносимая горечь обожгла язык и едким ядом потекла в глотку. Закашлялся, схватившись за горло, и отшатнулся, выронив кубок, — по полу разлилось ярко-зеленое пятно, сильно пахнущее абсентом. Перед глазами всё поплыло, и кровь вскипела в венах. Боль, терзавшая голову с самого утра, усилилась в разы, и жар ударил в щеки. Опиумная настойка смешалась в желудке с горьким напитком, и тело чрезвычайно напряглось.       — Вот, всё из-за твоих стишочков. — хмыкнула. — Очевидно, ты сходишь с ума. Немедленно вернись в᥅ꫝ᥅ꪮ᥅—— Робин услышал женский голос — глухой, как из преисподней, — и неразборчивую речь, переходящую в шипение. Вскинул осоловелый взгляд и оцепенел. Кружевной воротник Джейн Грин оброс плотной чешуйчатой кожей и раскинулся за головой, как капюшон кобры, и черные локоны по-змеиному взвились вверх. Черные зрачки сузились и вытянулись в полоски, и зеленый яд потёк по обнажившимся клыкам. Наружу выглянул красный раздвоенный язык. Огромная змея взвилась вверх и разорвала шелковое платье крепким мощным телом.

Бежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежатьбежать

Закричал в ужасе и, ринувшись из библиотеки прямо в зал, оказался в аду, переполненном призраками: фигуры в масках ворохом пронеслись перед глазами и закричали, слились в одну громадную аморфную массу, и сотни ртов на теле существа растянулись в широкие оскалы. Десятки рук потянулись к нему, силясь схватить, ухватить, сдавить. Чудом вырвался, но, не сделав и пары шагов, наткнулся на огромные морды — красная лисица с одним телом и двумя белыми головами на длинных змеиных шеях. Четыре ярко-зеленых глаза с огненными зрачками косили влево. Пасти раскрылись, и наружу вывалилась пара раздвоенных языков:       — Caro Giovanni, non ti senti bene? — ехидный смех.       — Non ti senti bene, fratellino? — насмешливый шёпот. Робин отшатнулся от потянувшихся в его сторону когтистых лап и врезался в громадного ястреба с желтыми глазами, — вскрикнул, закрывшись руками. Зажмурился. Вдруг ощутил на своих плечах мягкие перья, — как в объятиях. Насилу оттолкнулся от мощного тела и, пробежав по бесконечным лестницам, выскочил на улицу в одной тонкой рубашке. Свежий воздух обжег легкие, и метель ударила в горячее лицо. Робин несся вперед, прорываясь сквозь пургу, спотыкался, падал в снег, но продолжал бежать, -прочь, прочь из проклятого Пале Вер, этого зеленого дворца. Выбежал на лёд и, поскользнувшись, рухнул плашмя в нескольких метрах от берега. Услышал раздавшийся из глубины замерзшей реки глухой утробный стон, — по льду поползла трещина. Треск, стук. Затем — только жгучий холод, боль и мрак. Всё как в тумане. И знакомый голос:       — Робин!       — Господин, просыпайтесь. Э-э–эй, вы меня слышите? Робин очнулся, судорожно вздрогнув. Открыл глаза и увидел перед собой румяное лицо Марты с желтой повязкой на рыжих кудрях.       — Ой, напугали! Вы что-то стонали во сне, вот я вас разбудила. Кошмар приснился?       — Который час?       — Так… вечер почти, вы столько проспали! Уже почти вечер. Грегори уже и охотничий домик прибрал, а вы всё спите. Ой, не подумайте, я вас не гоню, просто жаль спать столько, так всю жизнь проспать можно. Вы вставайте-вставайте, я вас накормлю. Робин вяло протер глаза и заставил себя выбраться из нагретой постели. Машинально собрал волосы в небрежный хвост и, поправив рубашку с жилетом, поплелся за хозяйкой дома. Коснулся своих ключиц ладонью. Застыл на пороге, увидев у очага незнакомую фигуру.       — Вы проходите, не стесняйтесь! Это бабушка Уайзман, она добрая! Сидевшая у очага женщина — чуть сутулая, в белом платье, — медленно повернула морщинистое лицо и взглянула на Робин чернильно-черными глазами. Широко улыбнулась красноватыми губами и подняла сухую ладонь в черных пятнах.       — Здравствуйте… — пробормотал, с опаской шагнув навстречу.       — И тебе не хворать. Садись рядом. Какой ты маленький, взъерошенный, как птенчик. Робин неловко кивнул, растерянно бегая глазами по чужому лицу — всё еще красивому, хоть и тронутому старостью. Поднял взгляд выше и увидел в чужих черных с легкой проседью волосах два вороньих пера, подвязанных тонкими зелеными лентами.       — Плохо тебе, милок?       — А?.. А, да. Немного. Голова болит.       — Воздуху тебе надо свежего.       — Быть может.       — Может, может. Впрочем, всё равно помирать. — хихикнула, прикрыв рот ладонью.       — Простите?       — Говорю, всё равно всем помирать. Робин поежился, машинально отодвинувшись. Попытался разглядеть в чужих глазах хоть тень шутки, — нет, только уверенный глубокий взгляд. К счастью, вернулась Марта и поставил на стол миску с тем же супом.       — Вот, кушайте на здоровье. Бабушка Равенна, а ты чего будешь?       — Ничего, ничего. Я так зашла, поболтать. Грустно мне стало.       — Что-то случилось?       — В лесу ясень повалился, гнездо с малиновкой пришиб.       — Да вы что!       — Да-да… Жалко малиновку, хорошая была. Пойду я. Устала. Старушка с кряхтением поднялась, опираясь на локоть Марты, и неспеша зашагала к двери, шурша длинным подолом. Сухой рукой поправила черные кудри с перьями. У самого порога обернулась и, стрельнув в Робина веселым взглядом, широко улыбнулась и подмигнула. Скрылась за дверью.       — Ай-яй-яй, что делается… запричитала Марта. — Вы не волнуйтесь, господин, кушайте. Робин передернул плечами и, быстро отвернувшись, принялся за похлебку, без аппетита глотая овощной бульон. Через десять минут, когда миска уже опустела и Марта рассказала еще множество историй, вернулся Грегори.       — Домик вам подготовили. — оповестил. — Пойдемте, или хотите еще посидеть?       — Нет-нет, — торопливо закивал. — спасибо, пойдемте. Поэт спешно поднялся из-за стола и, быстро поблагодарив хозяйку, зашагал следом за мужчиной, молясь, чтобы хоть он не мучил его больную голову рассказами. Благо, Грегори оказался молчалив: не расспрашивал, не интересовался.       — Постойте, постойте! — прозвучал позади голос Марты. — Пальто, пальто забыли! — подбежав, накинула на худые плечи молодого человека забытое им на крючке пальто и по–матерински заботливо поправила. — Грегори, а можно с вами пойти?       — А Мэриголд?       — Она уже взрослая, ничего не случится.       — Ты же опять трещать будешь.       — Не буду! Пожалуйста-пожалуйста!       — Хорошо, ладно, только не голоси. Иди, но чтобы без звука.       — О, я как мышка! — прощебетала, схватив Робина за локоть. — У нас места тихие, вам понравятся. И дом хороший. Там братья жили богатые, охотиться приезжали. Потом что–то дом оставили, с мая мы их не видели. А вот глава наш, старик Хайд…       — Марта. — осадил кузнец. — Ей богу, трещотка. Ну что ты ему уши треплешь?       — Да я же немного, по делу… А–то подумает, что мы его в хлев поселим!       — Вот без тебя не догадается.       — А вот не догадается! Ты–то ничего не расскажешь, закинешь за порог и всё, дело сделал. Ты и про братьев ему не рассказал!       — А зачем ему эти братья? Ну, мало ли у богачей причуд? Приехали, поохотились, да уехали.       — Простите, — внезапно подал голос Робин. — О каких братьях вы говорите?       — О, это вы зря… — вздохнул Грегори.       — О, сейчас расскажу! — загорелась Марта, широко улыбнувшись. — Охотничий домик раньше держали два брата, Тодды.       — Тодды? Это фамилия?       — Нет, имя. То есть, мы их обоих звали Тодд. Они же близнецы, одинаковые-одинаковые, не отличишь, вот мы их одним именем и звали. Хорошенькие такие, беленькие… В лисьих шубках.       — Косоглазые? — перебил, помрачнев.       — Ой… И правда, косоглазенькие немного, левые глаза у них косили. Но не сильно! Чуть-чуть в сторонку. Не заметишь, если не приглядываться. Но глаза всё равно красивые, зеленющие такие…       — Вы говорите, их звали Тодд? Не Джон?       — Нет-нет, Тодд, они сами сказали. Они тоже ваши друзья? — улыбнулась.       — Нет. Я их знать не хочу. — процедил.       — О… — смутилась. — А знаете, у нас тоже с ними никто близко не водился. Они заезжали временами, охотились, потом уезжали. Но уже перестали. Ярмарку весной отгуляли и перестали. Ночью уехали, а потом, представляете, домик чуть не вспыхнул! Благо, заметили, потушили. О, какая это была ярмарка! Помнишь, Грегори? Три дня плясали! Только вот, беда…       — Марта, не начинай. — вновь велел кузнец.       — Ну, что не начинай, что не начинай? — возмутилась. — Видишь, господину интересно! На ярмарке-то певец был, бродяжка Эшли. Как пел, как пел! Как соловушка. И миленький такой, ходил в веночке из колокольчиков. Но после ярмарки пропал. Бабушка Равенна сказала, утонул. Так жалко… Эшли. Робин едва слышно повторил имя, — прищелкнул языком, провел кончиком по верхним зубам, будто пробуя на вкус Пытался нащупать что-то знакомое в сочетании звуков, — Эшли.       — Марта, в самом деле! — повысил голос Грегори. — Сама же сказала, Эшли бродяжка. Ярмарку отгулял и ушел, вот и всё дело, а вы его уже похоронили, ведьмы.       — Бабушка Равенна всё знает! Она никогда не ошибается!       — Меньше слушай её старческое карканье.       — А собаки? — настаивала. — Собаки по весне же издохли! Вот у Тоддов первых борзая издохла! А бабушка Равенна…       — Пришли. — резко отрезал, остановившись. Робин споткнулся на месте. Поднял голову и увидел на краю леса охотничий дом: небольшой, в один этаж с мансардой. Немного покосившаяся зеленая крыша, обвитый терновником фасад и посеревшие стены, увядший палисадник, пыльные окна. Пустая собачья будка.       — Вы не смотрите, что такой неухоженный, жить можно. — оправдался Грегори. — Постойте здесь, осмотритесь, а я очаг разожгу. Марта, идем. Робин остался в одиночестве у сломанной калитки. Заметил у ног мертвую лягушку, — вскрикнул и отскочил, брезгливо морщась. Прошел на задний двор и огляделся. Не увидел ничего примечательного: те же удручающие стены, пустынная земля. Обернулся. Одинокий колодец посреди безжизненной земли: широкий — поместился бы человек — и выложенный грубым камнем. Желтоватые грибы росли вокруг бледным обручем, и мох темнел на потрескавшемся камне. Вдоль подгнивших брусьев тянулись поникшие и отцветшие ветви, кажется, девичьего винограда. Ярким пятном пестрели горящие карминовые маки, — прорастали сквозь трещины в камне и покачивали красными головами. В горле запершило, и поэт, прижав кулак ко рту, сипло закашлялся, — нестерпимо захотелось пить. Заглянул вглубь колодца — мрак, непроглядный и густой, как под могильной плитой. Столкнул старое ведро вниз, — раздался всплеск. С трудом повернул прогнившую ручку и, кряхтя, с усилием поднял наполненное ведро и поставил на каменный бортик, — часть воды выплеснулась на зеленое пальто и растеклась черным пятном, как кровь. Увидел свое отражение — овал бледного лица, резко очерченного тенями, растрепанные волосы, искусанные губы с запекшейся кровью, усталый взгляд из-под очков и мешки под глазами. Зачерпнул воду ладонями и поднес к губам, — пахла тиной. Сделал глоток — совсем крошечный, на кончик языка. Внезапный крик, как из преисподней.       — Вы что, дурак! Выплюньте, скорее! — подбежавшая Марта оттащила его за плечо. — Это же отравленный колодец! Оглушенный Робин окинул её ошарашенным взглядом, подпрыгнув и расплескав всю воду, — ведро полетело вниз.       — Ну что же вы, а? Спросили бы хоть! Вы как из него пили–то? Гнилью так смердит! Этот колодец с весны не трогают! Ну, зачем вы из него пили?       — Я… я не знаю…       — Что там стряслось, Марта? — Грегори выглянул из окна.       — Да вот, отравленной воды напился!       — Какой отравленной, не выдумывай! Колодец просто заброшенный. Идите в дом! Женщина, всё еще причитая, взяла Робина под руку и повела к крыльцу. Нервно повел плечами, сжавшись от внезапно налетевшего ветра. Сердце у несчастного бухало в узкой груди, и в ушах до сих пор стоял душераздирающий крик, — неужели Марта могла так кричать? Точно её резали на части. Быть не может. Дом встретил полумраком, разбавленным светом из большого камина и окон. Поймал в ловушку темных стен и покрытых коврами полов. Робин прошел вперед, осматриваясь. Брезгливо оглядел висевшие на чучелах жуткие кривые чучела. Остановился у небольшого столика в центре, глянул на выцветшую кушетку и два кресла, обитые явно бархатом. Бросил взгляд на камин, треснувший пополам, — трещина ползла изнутри, из топки.       — Пустовато, понимаю, — виновато произнес кузнец. — Вы надолго у нас?       — Нет. Скоро уеду. Может, уже завтра.       — Понимаю. Вы простите, мы бы вас и у себя оставили, да только скоро родня Марты приезжает. Такие же трещотки. Осмотретесь сами, или показать весь дом?       — Осмотрюсь, спасибо.       — Славно. Тогда мы пойдем.       — Подождите, пожалуйста! — опомнился. — А что это за цветы на столе? Сухие.       — Эти? Так бархатцы. Друг ваш попросил букет. Сказал, для красоты.       — Это на него похоже… Спасибо.       — Обращайтесь.       — Приходите к нам на ужин завтра! — Марта вдруг обняла его худощавые плечи. — Мы с мамой наготовим всего…       — Марта, на выход.       — Ой, ты какой грубиян! Разведусь с тобой, так и знай! Ворча друг на друга, супруги покинули дом и скоро скрылись из вида. Робин тяжело вздохнул и прошел к кушетке, вздрагивая от громкого поскрипывания половиц, и придвинул к ней небольшой столик. Опустился на сиденье и заметил на истерзанной молью ткани несколько крупных пятен — тёмно-красных, размазанных так, будто кто-то пытался их затереть. Вино, наверное. Встрепенулся, услышав глухой стук: что–то ударилось в окно. Поправив очки, подошел к подоконнику и прищурился, пытаясь рассмотреть что-нибудь за пыльным стеклом. Вздрогнул всем телом. За окном стоял человеческий силуэт — белоснежная фигура с темными волосами. Чужие пальцы прошлись по стеклу, царапая, и оставили на нем четыре мокрые полосы. Робин отшатнулся и, бросившись к двери, судорожно задвинул засов. Вернулся к окну, — никого. Распахнул ставни, выглянул и осмотрелся. Увидел только алые маки и… колодец. Из этого окна виднелся колодец.       — Утречка.       — Господи боже! — взвизгнул, подпрыгнув и взмахнув руками.       — Нет, всего лишь я, старушка. — широко улыбнулась Равенна Уайзман.       — Вы!.. — прошипел, едва сдерживая раздражение. — Ради всего святого, зачем так пугать!       — Испугался? О, птенчик, прости, я не хотела тебя пугать. Что, сюда тебя упрятали? Будешь тут жить?       — Ненадолго. Я завтра уеду. — бросил недовольно.       — Уедешь, конечно, уедешь… Тут же пыльно и грязно, не брезгуешь?       — Мне всё равно.       — И правда, всё равно. Помирать же. — кивнула, хихикнув. — Есть, пить хочешь?       — Нет, спасибо. — пробурчал.       — И верно. Из могилки-то попил.       — Что?..       — Я говорю, фруктов на рынке купил? Урожай у нас скудный нынче, но фрукты есть. А яблочки какие, м-м-м, вкуснятина. О, милок, я спросить хотела, книжки у тебя есть? Ты же в очочках, читаешь много.       — Простите, но нет. Я приехал налегке.       — Что, и русских нет? — погрустнела. — Жаль… Уайзман опустила руки на оконную раму, и Робин увидел её бледные, длиннопалые кисти с иссиня-черными, будто от чернил, пятнами. Поднял взгляд на морщинистое лицо, припудренное красными румянами, и заглянул в глубокие черные глаза. Глянул на черную с проседью макушку и опешил:       — Простите, это… это у вас повязка?       — Эта? — стянула с головы длинную полоску немного рваной по краям зеленой ткани, расшитой синими нитками. — Да, повязочка. Купила на ярмарке и вчера расшила. Нравится? Хочешь обратно? То есть, хочешь себе?       — … Нет, спасибо. — пробормотал, нахмурившись. — Простите, мэм, я… мне плохо. Я бы хотел отдохнуть.       — О, это дело хорошее. Отдыхай. И в погребок загляни. Ash leaf lies there.       — Что там лежит, простите? Пепел?       — Ясень лежит, говорю. Полы в погребе из ясеня. Робин, посмотрел на неё в недоумении, плюнул на приличия и, сухо попрощавшись, захлопнул ставни. Вздрогнул, услышав хихиканье, и бросился на кушетку, стиснув голову руками.       — Что за деревня… — простонал. — Генри, зачем ты меня сюда отправил? Зачем? Боже… Бросил апатичный взгляд на пол, затем в левый угол на стену, покрытую старомодными бордовыми обоями, и на большой каменный камин. Вспомнил, как мать сожгла его фиалковую тетрадь. Вздрогнул всем телом и машинально покрутил янтарное колечко на мизинце. Коснулся ладонью ключиц. Перевернулся на спину и на ощупь достал из кармана помандер, — украшение блеснуло в свете огня. Повертел в пальцах, осматривая. На круглых боках — блестящие капельки жемчуга и фиалковые адуляры. По центру — тиснение: крохотная зарянка под крылом могучего сокола. Изящная гравировка по центру: «Amicus verus — rara avis». Весьма тонкая работа. Бегло пробежался взглядом по наименованиям. Лёгкое движение пальцев, — в сторону отъехала тонкая пластинка-крышечка: «Кипарис». Вдохнул полной грудью. Прикрыл глаза и обмяк. Зашуршал бархат, и кушетка прогнулась под чужим весом.       — Скучаешь, милый друг? — мягко, ласково. Робин поднял неожиданно легкие веки и рассеянно посмотрел перед собой. Приподнялся и заглянул в золотые глаза напротив. Генри. По-прежнему прекрасный, по-прежнему статный. Вальяжная поза, загадочный взгляд. Аккуратно уложенные черные локоны, томная полуулыбка на скульптурных губах. Элегантный синий костюм без единой складки, бутоньерка — фиалка и миниатюрная роза. И в глазах — солнечная пляска.       — Как ты здесь оказался? — тихо спросил Робин.       — Это ты здесь оказался, мой дорогой. — пожал плечами. Робин осмотрел комнату. Ни чучел, ни пыльных окон. Вместо красных обоев — синие с белым узором. Над белокаменным камином — великолепное полотно с морским пейзажем. Стол с химическими приборами, массивными гримуарами и шкатулкой из древесины лавра, инкрустированной опалами.       — Я сплю. — осознал. — Это твой дом.       — Не только мой. Робин поднял ладонь к лицу и, коснувшись кончиками пальцев своих губ, не нащупал сухие царапины. Ощутил легкость в теле, будто эфирном, и больше не чувствовал головной боли, раскалывающей череп надвое. Сердце забилось спокойно и ровно, и горло не надрывалось от кашля.       — Хочешь проснуться?       — Не хочу.       — Придется. — вздохнул, тоскливо улыбаясь. Робин вскинул голову и в упор посмотрел на друга, такого спокойного и расслабленного, будто вовсе не получившего недавно пулю в шею и не слегшего с лихорадкой. Резко поддавшись вперед, схватил крепкие плечи в синем твиде и, судорожно стиснув пальцами, встряхнул.       — Зачем ты ввязался в дуэль?! — задал мучивший так долго вопрос. — Ты ведь мог умереть! Он же прострелил тебе горло! А ты так спокоен! — вскричал в порыве яростной обиды.       — О чем ты говоришь, воробушек? Какая дуэль?       — Ты прекрасно знаешь, какая! Почему, скажи? Что такого тебе сказал прихвостень моей матери, что ты вызвал его на дуэль? Что так ранило твое эго?!       — Не понимаю, о чем ты, дорогой друг.       — А, ты не понимаешь! - возмутился. Робин вскочил на ноги и нервно заходил из стороны в сторону, с силой топая по белоснежному ковру, зло втаптывая мягкий ворс в пол. Напряженно обхватил себя за худые плечи, вцепившись ногтями в ткань. Метнул в Генри яростный взгляд и рассвирепел, увидев на прекрасном лице всё ту же томную улыбку.       — Чему ты улыбаешься?! — вскричал раздраженно. — Всё время улыбаешься! Улыбаешься, будто всё на свете знаешь. Какой же ты надменный! Я тебе не говорил, но ты… ты выскочка! Весь такой красивый, умный. Щеголь! Только и делаешь, что красуешься и красуешься, красуешься и красуешься! О, посмотрите, как я играю на скрипке, как я читаю по латыни, как я гадаю! И вечно обходишься со мной как с ребенком! Я ведь сказал, не хочу сюда приезжать, но нет, ты заставил! Ты потащил меня в Италию, ты решил купить здесь дом! Хотя я говорил, мне это не нужно! Думаешь, я не знаю, что у тебя на уме? Не знаю, что ты просто хочешь насолить моей матери? Показать, что у тебя надо мной больше власти, чем у нее. Вы оба только и делаете, что управляете мной! И никто из вас не видит, что я разрываюсь! Я с ума схожу! Я бесконечно одинок, у меня в груди огромная черная дыра, и я пишу свои бездарные стихи, чтобы хоть как-то успокоить боль и чувство собственной ничтожности! А вы только и пляшете на своих балах в этих масках! Ты говорил, я твой друг. Но я знаю, что это не так! Тебе меня просто жалко. Я не так красив, не так умен, не так образован! Конечно, куда мне до тебя, потомка мореходов. Даже отец говорил, что я — воробей, а ты — ястреб. Ненавижу тебя! Злые, полные обиды, несправедливые слова сыпались с губ одно за другим, вырывались из горла, царапали глотку, жгли язык. В крайнем исступлении Робин рухнул на пол и, прижав тыльную сторону ладони к дрожащим губам, поднял испуганный взгляд на Генри. Всхлипнул, не в силах больше видеть ласковую улыбку, и закрыл глаза локтем. Сжался сильнее, услышав тихие шаги. Вздрогнул, почувствовав прикосновение пальцев к макушке. Глухо зарыдал, сотрясаясь всем телом, и ощутил себя самым последним и подлым предателем.       — Прости меня, Генри, прости!.. Я… я знаю, ты мой единственный друг, но… не понимаю, что со мной творится. Я не хочу возвращаться. — просипел, слепо прижавшись к крепкой груди и обхватив сильные плечи руками.       — Ты простишь меня?       — Что? — поднял воспаленные глаза.       — Ты простишь меня?       — Почему ты снова спрашиваешь об этом? Я ведь сказал, что простил.       — Мой друг, ваша maman несправедлива! Вы должны снова взять перо. Робин отшатнулся, ударившись спиной в спинку кушетки. В ужасе посмотрел на фигуру перед собой: волосы уложены не по последней моде, на шее нет белого платка, и на щеке не осталось пореза от лопнувшей струны. Опустил взгляд на синий костюм — странный, будто недоделанный: без пуговиц, пустой. Собранный из разных фрагментов: рукава одного цвета, лацканы — другого. Увидел вместо цветов бутоньерки размытое пятно без четких очертаний и лепестками неправильной формы. «Генри» походил на сложенные друг поверх друга фотографии.       — Ты… ненастоящий. — просипел. — Я тебя выдумал. Тебя со мной нет. Генри улыбнулся и окаменел на глазах, превратившись в безмолвный мраморный памятник, — мышцы затвердели, и глаза-янтари потухли. Робин вскочил на ноги и бросился прочь из голубой комнаты, прочь от воспоминаний. Рванул к двери и, распахнув, перепрыгнул порог. Вскрикнул и застыл на месте, — оказался в той же самой комнате. Увидел Генри в иссиня-черном костюме, теперь стоявшего у окна с и напряженно смотревшего на свои серебряные часики, — на лацкане пестрели киноварный гиацинт и увядший мак. Опустил взгляд ниже, на кресло, и оцепенел, увидев карамельную макушку.       — Что-то случилось, Генри? — спросил сидевший в кресле Робин. — Ты сегодня сам не свой.       — Не волнуйся, милый друг, — натянуто улыбнулся Генри. — я просто не выспался. Пей чай, пожалуйста. Отошел к своему столу и стал порывисто перебирать что-то. Нечаянно смахнул с края целый флакон эфирного масла — запахло кипарисом — и тихо выругался сквозь зубы. Шагнул к окну и резко распахнул ставни, чтобы выгнать тяжелый древесный аромат.       — Можешь сыграть мне? — осторожно попросил Робин. — Ты сегодня ни разу не притронулся к скрипке. Генри вздохнул и с явной неохотой взял скрипку. Сжал смычок в руке и непривычно резким движением высек из туго натянутых струн ноты «Грозы» Вивальди. Через мгновение лопнула струна. Робин торопливо вскочил с кресла и, взволнованно сжав лицо Генри, увидел на бледной щеке тонкую прямую царапину.       — Боже! Нужно позвать врача!       — Тише, дорогой друг, всё в порядке. Всего лишь царапина, бывает. — мягко погладил его напряженные плечи. — Прости, я немного устал. Увидимся в шесть часов, хорошо? Я приду сам. До сих пор наблюдавший с порога Робин отмер и, задрожав всем телом, бросился к себе самому и, схватив себя же за плечи, дернул назад, пытаясь остановить.       — Стой! Не уходи! Останови Генри! Нет, вернись! Дверь захлопнулась за ушедшим гостем. Робин раздраженно ударил ногой об пол и, резко обернувшись, впился взглядом в фигуру друга. Генри поднял с пола треснувшую скрипку и, убрав в футляр, вновь посмотрел на часики, свои и настенные. Сделал глубокий вдох. Подошел к зеркалу и поправил лацканы костюма. Пригладил волосы и внимательно осмотрел себя. Отошел к окну. Проводил взглядом уходящего Робина и тяжело вздохнул, коснувшись стекла костяшками. Развернулся на каблуках и направился к двери.       — Нет! — отчаянно вскричал Робин, бросившись на спину друга. — Не уходи! Блэквуд убьет тебя! Ну что, что он тебе сказал?! Ради чего ты рискуешь?! Ради меня, останься! Ты ведь мой единственный друг! Прошу, не уходи! Но Генри ушёл. Робин закричал, вскинувшись всем телом, и рухнул на пол. Забегал диким взглядом вокруг себя и увидел темно-бордовую гостиную охотничьего домика. Упал на спину и зарыдал, прижав к груди ладонь с колечком на мизинце и стиснув рубашку в области ключиц.       — Почему ты оставил меня, Господи!