Пьяные души

Я закрыл глаза, позабыв про смелость,

нити всех дорог – у твоей могилы.

Робин так и не смог уснуть. Лежал истощенный, свесив подрагивающую руку с края кушетки. Слышал за окном уханье сов и шу леса, вздрагивал от каждого скрипа половицы. Заставил себя приподняться и сполз с кушетки, как желе. Ударился об пол бедром и, тихо взвыв от боли, свернулся улиткой. Полежал так немного, затем поднялся и, ковыляя, добрёл до окна, приоткрыл ставни и выглянул на улицу. Вдохнул полной грудью, прижав ладонь к ключицам. Белая ночь. Свежесть, прохлада. Аромат мокрой земли, опавших листьев и скошенной травы. Стрекот сверчков и редких птичек. Умиротворенная тишина. Россыпь звездочек по ярко-синему небу, мягкое мерцание. Маки у колодца — такие же ярко-красные даже в тени. Бросил взгляд на колодец — такой же мрачный, как прежде. Крик вновь зазвенел в ушах. Сердце в грудной клетке забухало сильнее, стремительнее. Кровь побежала по жилам, свернув комочек нервов в области живота. Мурашки проползли по плечам. Кто только заставил меня из него пить?.. Робин удрученно взглянул на небо — где-то над горизонтом уже разлилось молоко. Светало. Который час? Сжал в руке серебряные часики, — в ночи блеснули фиалковые иолиты и лунные камни. Щелкнул крышечкой и, прищурившись, взглянул на циферблат с эмалевыми стрелками — неподвижными, как мертвецы.

«6:33»

      — Сломались?.. — пробормотал. Глубоко вдохнул полной грудью и было шагнул назад в комнату, но остановился, услышав на улице громкий стрекот. Обернулся к окну и опешил. С высоких ветвей одна за другой срывались серые птицы с оранжевыми клювиками — кажется, дрозды. Бросались вниз и, распахивая крылья, взвивались высоко вверх над кронами. Кружились над вершинами деревьев и мелькали перед глазами темными пятнами. Жуткий стрекот становился всё громче и громче. Дикая пляска. Внезапно аспидная тень вырвалась из лесного мрака и стрелой устремилась в сторону дома — ворон. Грозно каркая, ворвался в раскрытое окно и смахнул с полки небольшую охотничью флягу. Метнулся к бледному лицу, распахнув широкие крылья и сбил с аккуратного носа миниатюрные очки, ударившись в голову грудью. Совершив еще кульбит под потолком, бросился к серым глазам, выставив вперед бритвенные когти, — Робин вскрикнул и инстинктивно закрыл лицо локтями. Вмиг всё стихло. Крики дроздов исчезли так резко, что в ушах зазвенело, — тишина. Мертвая тишина. Подрагивающий Робин усилием приподнял веки и с опаской глянул из-под ресниц. Открыл глаза и оторопел. Увидел высоко над головой необъятное синее небо без единого облачка, — далекое, огромное, простирающееся на многие мили вдаль. Безмолвное и величественное.       — Опять хожу во сне?.. Очнулся, встряхнув головой, и, осмотревшись, увидел вокруг только бескрайнее желтовато-серое поле и густой черный лес по левую руку. Ощутил мурашки от пробирающего до костей ветра. Вдруг закашлялся и, согнувшись, выплюнул на землю несколько крупных красных ягод. Остолбенел, ошарашенно глядя на влажные от слюны плоды тисового дерева. Вдруг резко обернулся и остолбенел. У самой кромки леса под красноватыми ветвями ясеня стояла человеческая фигура — темные волосы и белая ткань. Одинокий, неподвижный памятник, статуя. Вдруг начал качаться из стороны в сторону, как в трансе, и взмахивать безвольно висящими руками. Холодная волна тревоги окатила с головы до ног, — такая тяжелая и невыносимая, что в груди заныло сердце. Робин оцепенел, ощутив себя одиноким, продрогшим, и беззащитным посреди огромной земли, — наедине с неизвестным. Сделал шаг назад, не отрывая настороженного взгляда от фигуры. И оцепенел, мертвенно побледнев. Чужая голова с темными волосами быстро завертелась вокруг нечеловечески гибкой шеи, как на шарнирах, и рот стал неестественно широко раскрываться и закрываться. Колени в черных пятнах вышли из суставов, и локти выгнулись наружу. Неизвестный ударился в инфернальную пляску, выворачивая конечности. Резко остановился, развернувшись спиной, и выгнул голову назад. Понесся, хромая, прямо навстречу, вытянув перекрученные длинные руки. Робин бросился бежать наугад, — отчаянно, задыхаясь и не оглядываясь. Не заметив впереди отчетливый ведьмин круг из бледных поганок и диких фиалок, угодил в самый центр и всем телом провалился в яму. С криком пролетел несколько метров в глубоком туннеле, видя лишь стремительно сужающееся небо, и вдруг ударился всем телом. Вода сомкнулась над головой — черная, мутная, непроглядная, — и ударила в нос и горло. По лицу поползло что-то волнистое и неприятное. Робин пытался вынырнуть, но никак не мог развернуться в узкой яме, и только ударялся о стены. Охваченный дикой паникой, бешено забил руками и, вслепую ударив каблуком, толкнул тело вниз. Нащупал под собой что-то твердое и плоское, будто деревянное, даже с ручкой-обручем, — люк! Уперся ногами и последних сил надавил. Доски поддались, отойдя назад, и Робин, рухнув вниз вместе с тяжелым потоком воды, ударился всем телом обо что-то твердое. Выгнулся от боли, раскрыв рот в немом крике и зажмурившись. Перевернулся на бок, обхватив дрожащие плечи, и приоткрыл глаза. Остолбенел, увидев перед собой треснувший пополам горящий камин, деревянный пол, темно-красные стены. Чучела. Взвизгнул, услышав глухой удар со стороны окна, и резко обернулся. На пыльном стекле появились новые мокрые полосы — пальцы, — чужие кулаки забили по ставням, и за слоем грязи стали различимы очертания головы и бездонного рта. Послышался жуткий вой. В зверином ужасе Робин вскочил и, поскальзываясь на мокром полу, бросился к кушетке. Ударился грудью о край низенького столика и, схватив почему-то влажный несессер, трясущимися руками перерыл его в поисках лезвия для заточки карандашей. Высыпал всё содержимое и оторопел от страха: среди вещей оказалась прядь длинных каштановых волос — мокрая, склизкая, с запутавшимися в ней ниточками тины. Мотнул головой в сторону окна. Стекло со звоном треснуло и разлетелось на осколки, — в комнату ворвался порыв сильнейшего ветра и, погасив пламя камина, снёс с полок всё, что на них стояло. В оконную раму влезла голова и дико завопила во весь рот, раздвинув челюсти в стороны. Робин в истерике закричал и на нетвердых ногах кинулся в соседнюю комнату. С грохотом захлопнул дверь, едва не сорвав с хлипких петель. Вдруг поскользнулся на месте и, не устояв, рухнул на пол. Застыл, опираясь ладонями на доски: нащупал пальцами что-то густое и вязкое. Судорожно вдохнул и ощутил металлический запах, тяжелый и резкий. Медленно поднял руку и рассмотрел на кончиках пальцев крупные капли темной крови. Хрипло вскрикнув, отполз назад и забился в угол. Сжал нагрудный кармашек с листком Генри и поднял взгляд на стену. На красноватых обоях раскрылись самые настоящие по́ры, как на человеческой коже, — мелкие, круглые, глубокие, плотно прилегавшие друг к другу. На мелких отверстиях выступили, как капли пота, крупные шарики, — багровая кровь медленно потекла вниз толстыми ручьями. Закапала с потолка на пол, побежала из раскрытых пастей чучел. Заволокла половицы, проникнув в каждую трещину.       — Господигосподигосподи!!! — рыдал Робин, сжавшись всем телом. Скрипнула дверь. Нервы напряглись до максимально предела и сжались в тугой узел внутри. Мышцы затвердели до боли, и всё тело вмиг окаменело. Что-то приблизилось, опустилось рядом, замерло у самого плеча. Хрипло задышало над мокрым ухом. Коснулось подбородка чем-то ледяным и тонким. Насильно повернуло трясущуюся голову влево. Приблизилось к глазам Лицо. Юношеское, миловидное, круглое, хорошенькое, но мертвенно-бледное, голубоватое, хотя с болезненным румянцем на впалых щеках. Практически детское. На коже — бегущие ручейки воды и прилипшие к ним каштановые локоны, неровно остриженные у основания шеи. У виска — горящий порфировым цветом крупный мак. Заплывшие серым туманом глаза бешено завертелись в глазницах, и рот с синими губами широко раскрылся, — Робин увидел у самого горла обрубок языка. Существо издало оглушающий горловой вопль и, толкнув поэта на спину, взлетело на его грудь и вбило в пол нечеловечески сильными руками. Наклонило голову и выплеснуло из глотки поток темной воды с водорослями и кусочками будто гнилой плоти. Вцепилось когтями в нагрудный кармашек и вдруг с визгом одернуло руку, как от огня. Робин, едва не захлебнувшись, бешено вскинул руки и сбросил чужое тело с себя. Откатился в сторону, пачкаясь в венозной крови и тине, и прижался к стене. Отброшенное существо яростно вскричало и, выплюнув на пол полуразложившиеся тельце мертвой птицы, оскалился. Вскочил на четвереньки и, хромая, но быстро перебирая ногами-руками, прыгнул на стену. Перебрался на потолок. Свесил голову с мокрыми волосами вниз и оглушающе заверещал, забив кулаками по доскам. Забился в конвульсиях, бешено крутя головой во все стороны. Робин, не выдержав, просто зарыдал навзрыд и закрылся руками, выставив трясущуюся ладонь перед собой. Сжался всем телом, стиснув пальцами нагрудный кармашек.       — За что? За что вы меня мучаете?.. Чужой вопль неожиданно стих, — так внезапно, будто не звучал вовсе. Поэт чуть приоткрыл воспаленные глаза. Юноша больше не двигался, склонив голову набок, и смотрел прямо на забившуюся в угол фигурку. Медленно сделал осторожный шажок. Оттолкнулся ногами от потолка и, ударившись об пол, вскочил и быстро подполз к нему на коленях, прихрамывая. Схватил за плечи и, широко раскрыв рот, заревел в унисон. Робин рыдал, в ужасе глядя в заплывшие глаза перед собой, — такие же серые, как его собственные. Задрожал сильнее, когда ледяные пальцы легли на щеки и сжали, будто лаская. Инстинктивно схватился за чужие локти онемевшими пальцами. Они выли вместе, в один голос, раскачиваясь и вцепившись друг в друга, будто в трансе, в бессознательном единении, — как одно целое. Юноша, не замолкая, вцепился длинными пальцами в зелёное пальто и, с силой потянув на себя, рывком оторвал весь рукав, — остервенело вцепился зубами в плотную ткань и растерзал. Подскочил на ноги и, бросившись за чужую спину, схватился за воротник и разорвал пальто по шву, — выбросил в сторону. Впился в зеленый жилет и, одним махом сорвав с худых плеч, яростно отбросил в стену. Перепуганный Робин в одной рубашке вскочил на дрожащие ноги и рванул к дверному проему. Влетел обратно в зал и, споткнувшись о красный ковер, плашмя рухнул на кушетку. Судорожно повернул голову и заметил на столе свою васильковую тетрадь, — кем-то раскрытую. Перевел взгляд на страницы и глухо вскрикнул, прикрыв рот ладонью. На бумажный листах, волнистых от влаги, темнели пятна чернил — рисунки, практически детские: человечки из палочек. Странные, жуткие рисунки непонятного содержания. Вот два человечка держа третьего: один — за руки, другой — за ноги. Подбрасывают, как мячик. Первый заносит топорик над ножкой-палкой. Второй поднимает над головой что-то, напоминающее язык, и косичку. Первый держит кнут, второй — нож. В уголке появляется собака, грызущая колено. Страница за страницей, на каждом уголке два человечка бьют, рвут, тянут третьего, — измываются, мучают, истязают. Вот несут растерзанного куда-то. И на последней странице, прямо по центру, лишь один рисунок — человечек летит в колодец. Робин выронил тетрадь из рук и, забравшись на кушетку с ногами, обхватил свои колени, глухо всхлипывая. Юноша выполз из комнаты на четвереньках и, запрыгнув на стол, сел перед истощенным человеком. Заглянул в заплаканные глаза неописуемо печальным взглядом, склонив голову на бок. Поднял руку — с вырванными ногтями — сжал ткань на груди и рванул в сторону. Робин вскрикнул. Туловище, руки, шея, — всё покрывали ужасные раны: рваные и ровные, кривые и прямые, широкие и тонкие. Где-то плоть отсутствовала вовсе, будто вырванная щипцами или крюками. Кожа отслаивалась пластами, и наружу выглядывали обломки костей, острые и желтоватые. Из заплывших глаз по щекам потекли кровавые слезы. Робин и слова произнести не успел, — юноша раскинул руки и бросился на его грудь, прижавшись всем телом и глухо завыв в шею. Крупно вздрогнул от мертвенного холода, но не отстранился. Бездумно поднял и опустил ладони на ледяные подрагивающие плечи. Коснулся щекой мокрых волос карамельного цвета. Юноша вдруг схватил его за руку и поволок за собой. Зашагал по коридору, прихрамывая перерубленной ногой. Истощенный до предела Робин, точно лунатик, покорно следовал за ним, слабо перебирая ногами. Едва не свалился на лестнице, запнувшись, но смог спуститься вниз, в подвальное помещение. Точно сломал бы себе что-нибудь, если бы на стенах разом не вспыхнуло несколько ламп, и горячий желтый свет не брызнул бы на бордовые стены и темное дерево. Остановившись, увидел перед собой деревянный люк, очевидно ведущий в погреб. Юноша же упал на колени и заколотил руками по полу, глухо воя. Робин присел рядом и, взявшись за пыльную ручку, с усилием потянул на себя. Поморщился от неприятного скрипа. Приподнял и толкнул назад тяжелый люк. Закашлялся и отшатнулся назад от дикого смрада и едкой вони. Вздрогнул, услышав крысиный писк, и прищурился, силясь рассмотреть хоть что-то в густой черной темноте. В почти бессознательном состоянии снял со стены лампу и, машинально сжав нагрудный кармашек, шатающейся походкой спустился вниз по лестнице, пролив тёплый свет на землистый пол. Юноша руководил им, жестами указывая дорогу. Ткнул пальцем в небольшой ящик, притаившийся в углу. Робин рассеянно кивнул и, покорно отодвинув деревянную коробку, увидел голую землю. Опустился на колени и принялся рыть руками, не обращая внимания на забивашуюся под ногти грязь. Собирал горстями и отбрасывал в сторону, — грунт на удивление поддавался. Через несколько минут, вырыв достаточно глубокую ямку, нащупал на дне что-то мягкое и замер. Собрался с силами и, выдохнув, вытянул наружу отрезок рваной ткани, кажется, заляпанной кровью. Отложил и, зарывшись глубже, схватил пальцами и поднял на свет толстую косу карамельных волос, криво остриженную и перепачканную грязью. Здесь же заметил разбитую окарину и желтоватые камешки — зубы.

There lies the ash leaf.

      — … Так вот, о чем она… — пробормотал слабо. — говорила. Юноша выхватил косу и, стиснув в руках, ужасно застонал, практически завыл, — так печально, что сердце сжималось. Прижал волосы к сердцу, согнувшись над землей, и завыл в крайней скорби. Мак возле его виска казался теперь лиловым, как колокольчик.       — Эшли. — просипел Робин. — Ты… Эшли. И твоё тело в колодце. А я пил из… из твоей могилы. Скудное содержимое желудка поднялось по пищеводу к глотке и выплеснулось наружу, на разрытую землю. Измученное сознание помутилось, и напряженные нервы, казалось, разом лопнули, как струны. Кровь ударила в голову, и тело, наконец-то, рухнуло в обморок. Утром Робин, едва держась на ногах, открыл дверь дома и встретил кузнеца Грегори, — мужчина увидел на пороге крайне истощенного человека с огромными черными тенями под глазами, осунувшимся лицом и будто постаревшим мрачным взглядом.       — Доброе… утро? Вам нехорошо?       — В колодце тело. — прохрипел. — Нужно достать. Стоявшая рядом Марта взвизгнула, прижав ладони ко рту. Кузнец насупился и, отодвинув женщину за своё широкое плечо, хмуро глянул на сероватое лицо поэта, ища признаки помешательства.       — Что вы такое несёте? — насупился.       — Марта, вы говорили, весной на ярмарке пропал певец Эшли. И братья уехали, и дом едва не загорелся. И собаки издохли.       — Думаете, это?.. Вы… — захныкала. — Тодды убили?.. Быть не может, не может! Они такие добрые, беленькие, хорошенькие…       — Люди, которых вы называете Тоддами, — братья Блэквуд. Гадкие, подлые и мерзкие отродья. И здесь, в погребе их дома, я нашел одежду, волосы и…       — Стойте! — взревел кузнец. — Марта! Марта, уходи.       — Но…       — Я сказал, иди! Приведи на помощь. Мужчина тяжелой рукой подтолкнул трясущуюся женщину, и несчастная побежала прочь, всхлипывая. Убедился, что впечатлительная супруга ничего не услышит, и коротко велел:       — Теперь говорите.       — Я нашел одежду, волосы и зубы Эшли.       — Что значит, нашли? — начал закипать. — С чего решили, что они его? Что за бред вы несёте!       — Я видел его, Грегори. Я видел Эшли. Выпил из его… могилы и увидел.       — Что?.. Да вы помешанный!       — Возможно. Но посмотрите сами. Вот. — протянул глиняные осколки. — Это окарина. Эшли играл на окарине, ведь так? Так. Блэквуды жестоко убили его и сбросили тело в колодец. Марта говорила, дом едва не загорелся. Я уверен, Блэквуды хотели подстроить пожар, чтобы скрыть следы своего преступления.       — Вы понимаете, что несёте бред? Здесь и до вас жили, но никто… — вдруг осекся.       — Что? Что вы вспомнили, Грегори?       — … Старик Хайд жил здесь после братьев. Он при них прихвостнем бегал, все прихоти исполнял. Потом начал нести бредни. И… хотел разбить колодец. Мужчины переглянулись. Через мгновение послышались шаги и громкие голоса: рыдающая Марта вернулась с подмогой. В пару минут дворик перед домом наполнился высокими рослыми мужчинами и несколькими причитающими женщинами. Грегори быстро передал селянам слова поэта и велел шагать на задний двор к колодцу.       — Ты не идешь. — отрезал, взяв Марту за плечо. — Возвращайся домой.       — Но…       — Марта. Нечего тебе там смотреть. Иди, навести свою старуху пернатую.       — … Бабушка Равенна… Её нет дома. — всхлипнула, подняв печальные заплаканные глаза. — Будто исчезла…       — Что?!       — Я… я зашла, а дома пусто… Ни вещей, ни её книг, ни даже красок… Только вот, повязочка. — протянула отрезок зеленого шелка. — Кривая такая, рваная…       — Что за напасть… — пробормотал, стиснув переносицу.       — Грег, иди, помогай! — крикнул односельчанин.       — Иду! Марта, в дом. — накинул на её плечи свою накидку.       — Иду… — шмыгая носом, побрела прочь, кутаясь в теплую ткань. Грегори проводил супругу тяжелым взглядом и широким шагом направился в сторону заднего двора. Подошел к людям, обступившим колодец, и заглянул в темный туннель, но не увидел ничего. Отдал несколько распоряжений и принялся разбирать каменную кладку вместе с остальными. Робин с трудом держался на ногах, опираясь на посеревшую стену дома, и в упор следил за их слаженными движениями. Не сводил тяжелого взгляда с красных маков, погибавших под чужими ногами. Смотрел на мертвые бутоны: багряные, алые, порфировые, карминовые. Узнавал в каждом лепестке тот самый цветок, вернувшийся с Генри несколько дней назад.       — Есть что-то! — вскричал крепкий мужчина спустя полчаса. Через пару минут селяне вытащили из колодца и уложили на землю крупный сверток посеревшей от времени материи, раздувшийся в огромную гусеницу. Грегори подцепил мокрый край, пропитанный склизкой мыльной субстанцией, и потянул в сторону. Остановился, сжав зубы. Персилил себя и, выдохнув, развернул простынь. Женщины завизжали. Наружу выглянуло ужасно обезображенное тело, уже превратившееся в жировоск. В этом раздутом и оплывшем комке плоти с трудом узнавались очертания не то что юноши, но человека: даже лицо сплыло с обритого черепа. Изломанные кости торчали во все стороны, и в некоторых местах мышцы уже сползли пластами. Грегори резко поднялся и, отвернувшись, прижал к губам шершавую ладонь. Поднял глаза и увидел Робина, согнувшегося пополам у стены проклятого дома, — несчастного сильно рвало на землю. Подошел и, сочувственно глянув на посеревшее лицо истощенного человека, взял его за плечо.       — Не смотрите, Роберт, не надо. Идите в мой дом. Вас отведут.       — Не нужно… — выдавил. — Я сам…       — Вы уверены?       — Да… да, я… мне… мне только нужно забрать вещи. Робин шатающейся походкой направился к крыльцу и с трудом заставил себя войти в ужасный дом. Пробежался тяжелым взглядом по красным стенам, дощатому полу. По чучелам. Ни крови, ни воды с тиной, — ничего, что могло доказать пережитый им вчера кошмар. Нашел сбитые вороном очки, ещё целые, и надвинул на переносицу. Остановился у камина, — холодный серый камень, остывшие угли. Глянул на огражденную почерневшей от копоти чугунной решеткой каминную топку, из-под которой тянулась огромная трещина. Присел и всмотрелся, прищурившись. Заметил под истлевшими углями почерневший крючок, вмонтированный в пол, — будто ручка дверцы. Протянул руку. Вздрогнул, услышав мужской крик на улице. Встряхнул головой и, взяв свой несессер, быстро сложил в него выброшенные ночью вещи. Поднял со стола тетрадь, до сих пор влажную, и бездумно пролистнул. Замер, увидев те самые несколько листов, с чернильными человечками, — до сих пор жуткие, даже при дневном свете, но такие детские, будто нарисованные самим Робином в детстве. Быстро спрятал их под обложку и стремительно покинул дом. Прикрыв глаза рукой, зашагал вперед по протоптанной дороге к дому кузнеца, однако свернул на перекрестке и, едва осознавая себя, побрел дальше, совсем как лунатик. Дошел до озера и, присев на голый камень, низко опустил плечи и мрачно посмотрел на колыхавшийся рогоз, сцепив пальцы в крепкий замок. Замер, практически не двигаясь.       — Утречка. — услышал смешок. Медленно повернул голову и встретился взглядом с большими чернильными глазами, по-прежнему веселыми и смеющимися. Безразлично глянул на молодое красивое лицо и черные перья в волнистых кудрях. Молча отвернулся.       — Всё в печалях? — Сибилла наклонилась ближе.       — Там человека убили.       — Знаю.       — И никому не сказали?       — А кто поверит дурнушке? Робин тяжело вздохнул, медленно моргнув, и отвернулся к заводи. Ощутил прикосновение чужих пальцев к своим волосам, сбившимся в колтуны, — Сибилла начала неторопливо расчесывать их.       — У него такие же волосы. — произнесла мягко, перебирая пряди. — Вы похожи. Он певец, ты поэт. Хорош дуэт. Жаль, умрешь скоро.       — Оставьте меня, ведьма. — вяло отмахнулся, чуть дернув плечом.       — Я всё вижу — я всё знаю. И тебя я знаю от корки до корки. — намотала его темный локон на кончик пальца.       — Всё знаете? — хмыкнул со злой усмешкой. — Тогда скажите, почему я так мучаюсь? Не можете? Вот и всё.       — Таков сюжет. — ответила неожиданно уверенно, сжав худое плечо ладонью. — Сюжет. Я слышала это слово на ярмарке. Оно умное.       — А вы и правда дурнушка. — едко рассмеялся.       — А кто не дурной? Робин замолчал. Отвернулся и посмотрел на спокойную гладь озера, — такую безмятежную и неизменную, освещенную утренним солнцем и безразличную ко всему и всем. Краем уха услышал шорох: Сибилла придвинулась ближе и приобняла его плечи.       — А ей всё равно. — вздохнула, махнув рукой в сторону воды. — Течёт себе и течёт. Это мы страдаем. Думаем, мечтаем. А зачем? Нам бы быть птицами, летать высоко-высоко. Не думать ни о чем, не печалиться.       — … А зачем жить тогда? Тишина. Сибилла медленно поднялась и, хихикая, танцующей походкой поплясала к озеру. Вскочила на высокий камень и раскинула руки в сторону, запрокинув голову, — ветер взметнул длинную чернильную шевелюрую. Подняла глаза и протянула ладони вверх, к самому небу. Захохотала в голос.       — Ах, крылья б, как у птиц! Мне б крылья, как у птиц! — вскрикнула с широкой улыбкой. Сибилла выхватила из-за спины целую горсть мелких цветочков и осыпала Робина с ног до головы. Хохотнула и, бросившись в воду, скрылась в темной глубине, — вода взволновалась, плеснув на берег волной, и быстро успокоилась. Робин глянул на свои руки и увидел ворох фиалок — небольших, хрупких, изящных в своей скромности и ароматных. Пошатнулся и упал на влажную траву. Перекатился на спину и, раскинув руки в стороны, поднял взгляд на бескрайнее голубое небо. Яркое, светлое, ни тучки, — неужели даже дождь не пойдет в такой день? Ощутил себя бесконечно одиноким и беспомощным. Песчинкой в огромном безразличном мире. Машинально нащупал помандер и открыл орехообразную сферу. Наугад открыл отсек и поднес к носу. Глубоко вдохнул свежий аромат мяты и горькой полыни. Мята. Какой ужасный выбор. Открыл глаза и увидел перед собой каминную полку из бело-серого гранита, заставленную шкатулками с зеленоватыми драгоценными камнями: изумрудами, александритами, верделитами. Глянул на небольшой календарик — февраль 1852-го, 10 число. Поднял взгляд выше, на женскую фигуру у высокого зеркала в золоченой раме. Джейн Грин нанесла на фарфоровые руки ароматное масло и медленно втёрла в гладкую кожу. Глянула малахитовыми глазами в сторону и улыбнулась, увидев в отражении две белокурые макушки братьев Блэквуд, — молодые люди в жилетах из лисьей шерсти сидели на кушетке и, посмеиваясь, игрались с жуком, медленно отрывая лапки.       — Guarda come trema. — холодно усмехнулся.       — Schiacciamolo. — кровожадно улыбнулся.       — Нет, ещё рано. — осмотрел подрагивающее тельце неморгающим взглядом.       — Давай хоть усы оторвем. — не унимался. Джейн Грин заметила Робина, и улыбка тут же сползла с её красных губ.       — Джон. Я сказала не стоять там. Сядь с мальчиками. Братья Блэквуд резко подняли на него свои зеленые глаза в белесых ресницах и растянули губы в насмешливых ухмылках. Отодвинулись в сторону, освободив небольшой край кушетки. Робин окинул их взглядом. Высокие, хорошо сложенные, статные. Белокурые, с кремовой кожей и изящным росчерком губ. В темно-бордовых брюках и рубашках в цвет под лисьими жилетами. Левые глаза, косящие в стороны. И ужасно надменные, ехидные, едкие улыбки.       — Я постою. — брезгливо поморщился. — И меня зовут Робин.       — Я сказала, сядь.       — Да, садись, братишка. — произнесли в унисон, улыбнувшись шире.       — Я вам не брат.       — Джон. — отчеканила. — Сядь.       — Не сяду.       — Видите, мадам, мы Джованни не по душе. — усмехнулся. — Ему Мо-о-ргана хочется.       — Опять ворковать будут.       — О, Генри, мама́ опять меня обидела! Ей не нравятся мои серенады!       — О, не расстраивайся, любимейший друг, я тебя утешу! Мне нравятся твои серенады!       — О, поцелуй меня, любимый друг! Робин в крайнем возмущении покраснел и вскинулся всем телом, испепелив паясничивших братьев взглядом.       — Не смейте так о нем говорить! — вскричал яростно. Джейн Грин вмиг оказалась рядом и дала сыну хлесткую пощечину, замарав его бледную кожу маслом, — резкий запах мяты и полыни ударил в нос.       — Не смей повышать на них голос. — прошипела. — Если бы ты не водился с этим стервятником, мальчики бы так не говорили.       — Я больше не ваша ручная собачка. — процедил, с ненавистью посмотрев на мать и приблизившись вплотную. — Пусть ваши прихвостни говорят что им угодно, мне плевать. Пока жив отец, вы мне не указ. Джейн Грин не шелохнулась, глядя ледяным жестоким взглядом в самую душу, под корку черепа, — ни один мускул не дрогнул на прекрасном кукольном лице.       — Пока.

°°°

Робин поджал губы и, оттолкнув женщину, нервно зашагал к двери под едкие смешки братьев. Где-то закричала ворона, и Робин очнулся на берегу озера. Поднялся на слабые ноги и, высыпав на землю всю сушеную мяту, добрел до берега. Присел на корточки и погрузил ладони в прохладную воду. Зачерпнул и сделал глоток, прикрыв глаза. Качнулся вперед и рухнул прямо вниз. Черная вода сомкнулась над головой, и перед глазами по-змеиному задвигались водоросли. Тело опустилось на дно и погрузилось в илистый песок, — от удара поднялся ил и окутал густым облаком. Карамельные волосы мягко заскользили по коже, раздуваясь, как медузы. Чувства покинули Робина, — всё стало таким неважным и пустым. Мир лёг на грудь тяжелой водой и вдавил хрупкое тельце в землю. Вдруг стало невероятно холодно, и конечности свело. Вода взволновалась, и что-то сильное, будто рука, схватило Робина за грудки и потащило навверх.       — Робин! — отчаянный крик. — Робин! Вода пошла горлом и выплеснулась на вздыбленный лёд, — холодный ветер тут же оцарапал глотку. Робин, задыхаясь от кашля, поднял затуманенный взгляд и рассмотрел только размытое темно-синее пятно с человеческими чертами. Почувствовал на плечах что-то плотное, будто накинутую кем-то ткань, и ощутил под спиной чужие руки: кто-то сильный поднял его дрожащее тело над прорубью и стремительно понес куда-то. Услышал громкие неразборчивые крики, на увидел перед глазами ворох средневековых масок. Начал задыхаться в сомкнувшейся вокруг толпы.       — Пропустите же! Ему нужно в дом! — прогремел знакомый голос над ухом.       — Н… н-н… — неясный стон-хрип вырвался из сведенного горла, непонятный и прерывистый, обрубок слова.       — Что такое, что? Робин, что ты говоришь? Не в дом, только не в дом, не туда, не к ней.       — … Я понял. Разойдитесь!       — Куда же вы, господин Морган?!       — Домой. Робин моргнул и, открыв глаза через мгновение, увидел не пургу и тучи, а лепнину светлого дерева, голубые обои и покрывало из синего шелка, — целый кусок времени будто вырезали из памяти. Слабо шевельнул рукой и нащупал под собой мягкую перину. С трудом повернул голову и заметил ярко горевший камин. Услышал скрип двери и быстрый шаг.       — Робин! — взволнованный вскрик. — Робин, Робин, посмотри на меня. — горячая ладонь приподняла его голову и повернула к себе. — Ванесса, еще грелку, быстро! Тише, Робин. Сейчас ты согреешься, и всё будет хорошо… Кто этот мужчина? Кажется, я его знаю, но не узнаю. Почему он так взволнован? Плечи дрожат… волосы растрепаны, нет пиджака… Ему не идёт.       — … Что… случилось?.. — прохрипел севшим от холода голосом.       — Ты… Ты ушел в библиотеку, и твоя мать следом, и вдруг ты выбежал на улицу и… лёд… — голос сорвался. — Что там случилось, Робин?! — яростно взвился. — Что она сделала с тобой?!       — Дала пить… я выпил что-то… Почему он так побледнел? На что так злится? Даже губы дрожат…       — Эта змея пыталась убить тебя. — процедил сквозь сжатые зубы.       — Жаль… кха-кха… не вышло.       — Что?       — Не надо было спасать меня. Я потерян. Я бесполезен. Тебе… и правда не стоит со мной водиться. Я…       — Молчи. — чуть подрагивающая ладонь зажала холодные губы. — Не говори так. Ты ведь мой единственный друг, как ты можешь так говорить? Это не твои слова, а её. Эта… женщина сводит тебя с ума. Она извела мистера Грина, изведёт и тебя. Если её не остановить.       — Это невозможно. Она — бедствие, стихия.       — А я — колдун и мореход.       — Хочешь сделать куклу вуду?       — Хочу, чтобы мой лучший друг скорее согрелся. — ладонь коснулась макушки. — Принесу еще одеяло. Генри надежно подоткнул теплое одеяло и, наклонившись, по-отечески поцеловал холодный лоб. Отошел к двери, но остановился на пороге и обернулся.       — Робин. Веер твоей матери. Он ведь именной?       — … Да. Внезапно в горло снова ударила вода, и глаза заволокло илом. Робин забил руками, барахтаясь, и попытался оттолкнуться от дна, — вдруг ощутил на запястье стальную хватку. Кто-то схватил его за запястье и потащил вверх, бросил на жухлую траву берега и забили по груди, силясь вытолкнуть воду из легких.       — Дыши, дыши! — прогремел знакомый тяжелый бас. — Господи Иисусе! Робин резко перевернулся на бок и, выплюнув мутную воду с кусочками тины, закашлялся. Поднял взгляд и увидел смуглое лицо кузнеца, перекошенное волнением.       — Ты рехнулся, парень?! — прикрикнул Грегори, схватив его под плечи.       — Что… — прохрипел. — Что случилось?..       — Уж не знаю, что вам в голову вдарило! — раздраженно отозвался. — Я же отправил вас в дом! Что вы сюда-то потащились?! Пойдемте! Грегори рывком поднял Робина на слабые ноги и, взяв под плечи, уволок от озера. Провел по дороге, ни о чем не спрашивая, но при этом недовольно сопя. Вскоре оказавшись на пороге дома, громко постучал тяжелым кулаком. Дверь им открыла заплаканная Марта.       — Господи! — взвизгнула, увидев мокрого поэта на плече супруга.       — Не голоси, Марта. Отведи его к огню. Перепуганная женщина, взяв юношу под руки, быстро провела его к очагу и, усадив в деревянное кресло, убежала в соседнюю комнатку, — выскочила из-за двери с одеялом и укутала дрожащее тело в теплую ткань.       — Господин… вы… вы почему мокрый?.. — выдавила, подрагивая.       — Утонул.       — Как это, утонул?.. А! Господи! — вскрикнула, прижав ладони к лицу. — Господи!.. Так вы… в колодец?.. И что же… нашли?..       — … — промолчал, подняв мертвенный красноречивый взгляд.        Господи!..       — Марта! — крикнул Грегори из сеней. — Подойди.       — Иду!.. Робин отвернулся к огню и, крайне истощенный, провалился лихорадочный сон, обмякнув в кресле. Весь вечер и утро следующего дня провел как в тумане, едва осознавая происходящее: перед глазами мелькали неизвестные люди, Марта, Грегори, их кошка Трёхглазка, больше не шипевшая. Мэриголд в веночке из бархатцев. Очнулся лишь днем, стоя под высоким ясенем. Опустил взгляд на свежую могилу с простым каменным крестом: на рыхлой земле пестрели сплетенные в венки бутоны дикой фиалки и крупных бархатцев.       — Что теперь? — тихо спросил Робин.       — Ничего. — удрученно пробормотал Грегори. — Даже если это действительно сделали братья, ничего им не будет. Богатые, откупятся. Что мы можем? Где богачи и где это дитя. — на чуть покрасневших веках заблестели крохотные слезинки. — Пойдемте, Роберт.       — Я… постою.       — Уверены?       — Да. Мне… нужно подумать.       — Ваша воля. — вздохнул и, кивнув, оставил его наедине с одинокой могилой. Робин присел на землю и посмотрел на подрагивающие от ветра цветы. Коснулся фиалковых лепестков и провел кончиками пальцев по стебельку. Вздохнул и поставил под крестом крохотное лукошко с алой крупной клюквой. Поддался вперед и медленно поцеловал холодное надгробие.       — Спи, Эшли. Эшли. — вновь попробовал имя кончиком языка, будто пытаясь нащупать что-то знакомое. — Эшли. Эш-ли… Об макушку ударилась крупная холодная капля, — наконец-то пошел дождь. Робин повалился на бок, прижавшись к мягкой земле, и устало опустил голову на холмик. Машинально достал из кармана серебряные часики и пробежался кончиком большого пальца по тисненой бабочке. Вспомнил. Мелкий моросящий дождь и гром, холодный ветер, бьющий по лицу, — Робин бежал по лесной тропинке, продрогший и промокший до нитки. Спотыкался, падал, поднимался и продолжал нестись вперед, задыхаясь и захлебываясь. Выбежал на серый пустырь и застыл на месте, хрипло дыша и даваясь кашлем. Увидел впереди несколько фигур и оцепенел. Генри стоял на безжизненной земле с идеально прямой спиной и гордо расправленными плечами. Черные волосы по-прежнему щегольски уложены и лишь слегка растрепаны ветром и влагой. Белая промокшая рубашка прилипла к коже, очертив рельефные мускулы, и синий жилет потемнел от дождевой воды. На лацкане — киноварный гиацинт и поникший мак. Локоть деловито отведен за спину и прижат к пояснице. В правой ладони — револьвер. Напротив — оба в красном, с зелеными шейными платками, в перчатках из кожи с узором змеиной чешуи и накидках с лисьим мехом, — белокурые Блэквуды. По команде секундантов сделали шаг навстречу и взвели один пистолет. Крик вырвался из горла Робина, — дуэлянты обернулись на резкий звук и замерли на местах. Генри застыл, удивленно глядя на друга желтыми глазами, и шевельнул скульптурными губами, произнеся два слога, — Робин не разобрал. Блэквуд резко обернулся и пальнул, — раздался грохот. Генри отшатнулся назад, схватившись за шею. Постоял несколько мгновений, шатаясь, и упал спиной на влажную землю. Робин закричал, бросившись вперед, и рухнул рядом на колени, диким взглядом носясь по бледному лицу. Мертвенно побледнел, заметив темную кровь на медных листьях, и судорожно схватился за чужие плечи. Завизжал, увидев окровавленный шейный платок, и прижал трясущиеся ладони к влажным щекам.       — Генри! Господи, Генри! Зачем?! Зачем?! — крик рвал глотку. — Умоляю, не умирай! Только не умирай!.. У меня кроме тебя никого!.. Желтые глаза судорожно бегали по его лицу, и губы бормотали что-то неразборчиво, — из горла вырывались хрипы.       — Ро… — дрожащая рука схватила худенькое запястье и сжала до боли. — бин… — пальцы ослабли. Дикий, ревущий вопль. Робин приподнял свинцовые веки и увидел перед глазами яркие багряно-желтые бархатцы. Перекатился на спину и посмотрел на небо, сплошь покрытое гладкими тучами, — светло-коричневыми, как фотоснимок с сепией. Ощутив странную тяжесть на локте, повернул голову. Круглое личико. Огромные серые глаза, больше не замутненные туманом, и испачканные соком губы. Детский взгляд, карамельные кудри. Миниатюрная ладошка с красной клюквой в ней. Эшли протянул свободную от ягоды руку и кончиками пальцев смахнул с чужой щеки крупную слезу. Погладил по влажным волосам и утешающе коснулся подбородка. Поддался вперед и поцеловал покрасневшее веко. Робин прикрыл глаза всего на мгновение, но, открыв вновь, увидел уже не свежую могилу, а проклятый колодец, и ощутил на руке чужие пальчики. Эшли провел его к дому с покосившейся зеленой крышей, взошел на крыльцо, толкнул дверь. Прошел к камину и, остановившись, прижался к худому плечу. Указал пальцем на огороженную решеткой топку, из-за которой ползла трещина. Робин присел на корточки и быстро разгреб слабыми руками золу с истлевшими углями. Нащупал тот самый крючок, который заметил прежде, и, потянув вверх, приподнял половицу. Удивился, обнаружив под топкой небольшой тайничок. Достал из углубления и поднял на свет толстую тетрадь. Внимательно осмотрел через чудом оставшиеся на носу очки и пощупал: неровная поверхность, чуть бугристая, мягкая, — странное ощущение. По пальцам вдруг пробежал разряд дрожи.       — Это… — вяло пробормотал. — Это кожа. Человеческая. Эшли прижал ладони к лицу и глухо заплакал. Робин же только чуть покачнулся: даже вскрикнуть сил не осталось. Открыл тетрадь и нашел акварельный рисунок: портрет, написанный с фотографической точностью. Личико Эшли. Искаженное диким ужасом и невыносимым страданием: перекошенные черты, широко раскрытый окровавленный рот с обрубком языка в горле. В огромных глазах один вопрос:

За что?

      — Это… — просипел Робин. — Это Блэквуды написали. Захлопнул тетрадь, отвернувшись. Попытался сдержать рвотный позыв. Обернулся к Эшли, тихо стонавшему в ладони и, протянув ладонь, коснулся его волнистых волос, так похожих на его собственный. Вдруг запустил ладонь под свой воротник и вытянул овальный медальон, — небольшой, плотно закрытый и инкрустированный иолитами и опалами. Потянул боковой замочек и, подняв крышечку, показал юноше аккуратно вырезанный и практически не пострадавший от воды фотопортрет.       — Эшли, посмотри, это мой друг. Он был здесь несколько дней назад. Ты видел его, верно? Эшли чуть склонил голову набок, внимательно вглядываясь в скульптурные черты. Моргнул несколько раз. Глянул на Робина. Затем на портрет, и снова на Робина. Чуть выгнул бровь, будто в недоумении. Медленно кивнул.       — Он обещал помочь тебе? Кивок. Робин вздохнул и, повернув ладонь к себе, и внимательно всмотрелся в томные глаза друга, глядевшие из фотографии. Провел кончиками пальцев по фотокарточке.       — О, Генри… почему ты ничего не рассказал мне? Никому не рассказал. Что же ты задумывал? Почему не рассказал селянам, не нашел вещи в погребе? Не привел полисменов? Как же я помогу ему без тебя? Робин поднял глаза и заметил валявшуюся на полу старую охотничью флягу. Прищурил серые глаза, чуть нахмурив брови.       — Я помогу тебе, Эшли. — произнес решительно. Эшли вскинул голову, распахнув глаза. Вдруг поддался вперед и, обхватив его плечи руками, прижался к груди, как ребенок. Через некоторое время мрачный и молчаливый Робин вернулся в дом кузнеца. Прошел к очагу и сел за стол напротив Грегори. Глянул на Марту, до сих пор изредка всхлипывавшую и накрывавшую на стол.       — Вот… — икнула. — Кушайте, а я… я… — убежала, разрыдавшись.       — Простите. — бросил сухо. — Она ранимая.       — Я понимаю. — вяло помешал похлебку в миске. — Грегори. Мой друг, Марлон… Он говорил что-то об Эшли?       — Нет. Приехал и сразу уехал. Хотел присмотреть домик. А что?       — Я не могу понять… он точно знал об убийстве. Но не нашел вещи, не сказал вам. В голове всё путается.       — Было бы слишком подозрительно. — заключил. — Подумайте, приезжий богач сразу же нашел в колодце тело и вещи убитого. Слишком подозрительно. Наши парни и на вас думали, благо, вы похожи на помешанного.       — И правда… Мне остается только вернуться и спросить его напрямую. Это ведь он меня к вам отправил. Отдохнуть. — мрачно усмехнулся.       — Хорош отдых… С вами бы хоть поехал.       — Он… — вздрогнул. — Моего друга ранили на днях. Очень сильно. Но он выздоровеет, я знаю. Раздался грохот, — кошка Трёхглазка смахнула со стола вазу.       — Вот зверье! — резко поднялся и, ругаясь, прогнал животное. — Марта опять взвоет… Она же сама эту вазу расписывала. Мы за этой синей краской аж в город ездили… — проворчал. Робин бездумно посмотрел на осколок синей глины в его руках. Поднялся, сухо поблагодарив за ужин, и ушел к выделенной койке. Повалился на лежанку и сразу же глубоко уснул, убаюканный шумом дождя за окном. В полудреме ощутил под боком чужое ледяное тело. Покинул Ашфорд лишь днем следующего дня, успев застать приезд родни Марты: сердобольные женщины отказались отпускать гостя в таком ужасном виде. Накормили, одели в свежую рубашку и штаны, даже причесали. Отправили в путь с молитвами, наказав извозчика доставить господина до самого дома. Повозка медленно плелась по дороге, чуть не увязая в слякоти. Робин прижимался плечом к стенке и бездумно глядел на проползавшие мимо деревья. Посмотрел на свои вещи: несессер и небольшой мешочек, врученный доброй женщиной. Похлопал себя по карманам и ключицам, нащупывая помандер и медальон. Вытянул за цепочку серебряные часики и поднял на свет. Взглянул на циферблат. «6:33» Вдруг оцепенел, всмотревшись в стрелки: вспомнил, что в тот день Генри обещал навестить его в шесть часов, однако не пришел, — через полчаса столкнулся на том пустыре перед Блэквудом. Робин судорожно захлопнул часы и спрятал в карман. Сжал медальон с фотографией под воротником.       — Я из тебя всю кровь выпью, Морган. Как только поправишься. Через несколько часов крайне уставший Робин на ватных ногах выбрался из повозки и увидел над головой светлое, чуть желтоватое небо и тихо шумевшие ржавые кроны, колыхавшиеся от терека. Заметил яркое пятнышко — маленькая бабочка. Очаровательная, с блестящими голубыми, будто опаловыми, крылышками. Очертила круг и опустилась на плечо. Слабо улыбнулся и, отпустив извозчика, зашагал по белокаменной тропинке к поместью Морганов. Прошел мимо живой изгороди, мельком глянул на мраморный фонтан. Поднялся по лестнице к двери и постучал. Впервые за несколько ужасно долгих дней ощутил в груди тепло предвкушения. Представил, как увидит друга, уже очнувшегося от лихорадки, и крепко обнимет его. Ударит по плечу, ругая за дуэль, и мгновенно простит, едва увидев прежнюю улыбку. Тишина. Никто не открыл. Обернулся, услышав звонкий вскрик, и увидел служанку в черном платье, прижавшую ладони к лицу и глядевшую, почему-то, испуганно.       — Здравствуй, Ванесса. Никого нет дома?       — Господин… Господин…       — Я не вовремя? Мне нужно увидеть Генри. Девушка, посмотрев на него широко распахнутыми глазами, неразборчиво пробормотала что-то, подняв дрожащую ручку и указав куда-то за плечо.       — Он в саду? Я пройду, хорошо? Ванесса сжала руки на груди и резко отвернулась, опустив голову. Робин недоуменно хлопнул глазами и зашагал вперед по аккуратной дорожке, усеянной по бокам еще не увядшими цветами. Приблизился к их с Генри раскидистой могучей ивк и печально улыбнулся, окинув взглядом золотистую крону. Прошел по небольшому ручейку, больше не боясь намочить туфли, и мягко отвел в сторону багряные подвески листьев. Остановился у широкого ствола и погладил кору ладонью. Присел на корни и прижался спиной. Вдохнул полной грудью, расслабляясь, и сжал медальон под воротником. Через пару мгновений поморщился, услышав непонятный шум и стук. Приподнялся и, выглянув из-за дерева, увидел мужчину в рабочей одежде. С лопатой.       — Простите, вы новый садовник? — крикнул хрипло.       — Господи Иисусе! — возмущенно вскричал, подпрыгнув. — Напугал! Ты что здесь ошиваешься? С кухни сбежал?       — Нет. Отдыхаю. А что вы копаете? Господин велел выкорчевать?       — Дурной ты, что ли, парень? Шутки шутишь в такой день. Постыдился бы. Господин здесь же лежит. Робин хлопнул глазами. Поднялся с корней и, чуть шатаясь на слабых ногах, вышел из-за ствола. Увидел на земле черный гроб. И оцепенел. Нервы разом напряглись до максимального предела и сжались в тужайшие узлы, от которых заболела каждая клетка тела. Мышцы, суставы, — всё пронзило шипами, и волна ледяного пота ударила наружу из кожных пор. Звуки, запахи, цвета, — всё исчезло. Жгучий холод сковал конечности, и органы свело судорогой. В висках запульсировало. Кровь застыла, сгустилась, замерла в венах. Пальцы затряслись, и колени ослабли, — не устоял на ногах и грохнулся на землю. Посмотрел прямо в гроб. Белое, практически восковое лицо, — статуя. Аккуратно уложенные черные волосы. Плотно сомкнутые веки. Бледные, едва различимые губы, чуть приоткрытые. Родинка. Скульптурные точеные черты. Перетянутая белым платком шея. Синий костюм, и на лацкане — роза. Робин отупело смотрел на прекрасные лицо, стиснув пальцами деревянную стенку гроба. Протянул мелко трясущуюся ладонь, прижал к гладкой щеке — ледяная. Провел кончиком пальца по черной родинке, коснулся уголка губ. Опустил левую руку на светлый лоб, огладил висок. Перебрал черные локоны. Вдруг расхохотался, — громко, звонко, впервые за столько дней. Стоявший рядом могильщик вздрогнул и, оставив лопату, торопливо побежал к дому.       — Ха-ха-ха! — захлебывался. — Ха-ха-ха! Генри! Какая дешевая комедия! Но я даже на мгновение поверил. Вставай же, я тебя раскусил, ха-ха-ха! Ну же, ха-ха! Ха-ха… Вставай. Генри. Открой глаза. Открой… — ком встал поперек горла. — глаза. Робин перегнулся через деревянный борт гроба и опустил голову на крепкую грудь, прижавшись ухом к лацкану, — в нос ударил яркий аромат розы. Прислушался, вцепившись пальцами в крепкие плечи. Тишина. Судорожно вскинулся. Пробежал неверящим взглядом по телу. Сжал холодную руку и переплел пальцы, нащупывая пульс. Другой рукой отвел в сторону шелковый платок, — увидел страшную рану. Лихорадочно обхватил ладонями белоснежное лицо и повернул к себе.       — Генри. Что же это, Генри? Ты же обещал не шутить надо мной. Я только вернулся. Ты хотел разыграть меня по приезде? Но как ты узнал, что я приехал? Ты ведь не мог узнать. Ты лежал так несколько дней? Ради шутки? Она ведь не смешная. Генри, открой глаза. Тишина. Наконец жгучие слёзы подступили к глазам и капнули на очки, — отшвырнул их. Сжал чужую голову руками и приподнял, — обмякшая, тяжелая.

ААААААААААААААА!!!

Перепуганные вороны сорвались с ветвей. Робин сорвал голос и хрипло закашлялся. Согнулся, схватил деревянный борт, толкнул несколько раз, ударил, навалился, потянул на себя, — сломал. Обхватил мускулистые плечи и отчаянно потряс, пытаясь поднять, — тело лишь бевзольно моталось. Упал на бездыханную грудь, смяв розу, и завопил в изгиб шеи. Стиснул зубами воротник синего пиджака. С хрипом судорожно втянул воздух, царапающий горло, и заревел с новой силой, запрокинув голову. Слёзы ударили градом, побежали по щекам. Приподнялся на ослабших локтях, захлебываясь, и взглянул на неподвижные черты. Прижал трясущиеся пальцы к губам, — попытался нащупать томную улыбку. Пошатнулся, едва не упав, и, лихорадочно прижался влажной щекой ко лбу, обняв голову локтем. Схватил безжизненную руку своей, на мизинце которой горело колечко с янтарем, и сжал, стиснул. Поднял и отчаянно поцеловал мраморные пальцы. Судорожно сжался от мертвенного холода и истерически завыл, раскачиваясь, как помешанный.       — Господи, мистер Грин! — раздалось сбоку.       — Вставайте, вставайте! Ванесса, воды!       — Господи, помоги нам…       — Держите его! — чужие руки схватили Робина за плечи и потащили вверх, силясь оторвать от тела.       — НЕТ! Отпустите меня! НЕТ-НЕТ-НЕТ! Оставьте меня, отпустите! Генри! Генри!! Робин бесновался, вопил, вырывался, тянулся руками к другу, силясь ухватить. Но сил сопротивляться чужим рукам больше не осталось, и слуги потащили безутешного прочь от свежей ямы в два метра и черного гроба. Прочь от ивы, у которой вместо листьев — звезды.