В глазах, где горит ночь

Сатира сел плавно, непринуждённо, как человек, привыкший к власти и к тому, что весь мир вращается вокруг него. Но его глаза… Эти глаза смотрели на Энни с опасной, болезненной зависимостью. Словно он видел в ней не просто королеву, а нечто, что принадлежало ему по праву. Тишина за столом была невыносимой. Даже Кейли, обычно столь уверенная и холодная, осталась напряжённо молчать, следя за каждым движением мужчины. Сатира чуть склонил голову набок, изучая Энни, затем лениво обвёл пальцами ножку бокала, стоявшего перед ним. — Ваши… хм… то есть, наши дети, — протянул он, словно смакуя каждое слово. — Которые так беспокоили вас… Я их забрал себе. Энни почувствовала, как внутри что-то хищно заворчало. Он говорит о них так, будто они — его трофеи. Будто он просто собрал их, как безделушки, и теперь с гордостью демонстрирует. Сатира, заметив её напряжённость, улыбнулся мягко, снисходительно, как будто говорил с наивным ребёнком, который не осознаёт всей картины. — Вы ведь не против, госпожа? Они ведь вам больше не нужны… В его голосе скользнула ложная забота, но за ней пряталось что-то куда более страшное. Испытание. Проверка. Он ждал её реакции. Ждал, сорвётся ли она. Энни поставила бокал на стол и резко встала, она потянулась за вином Кейли и забрав у неё из рук напиток налила на голову Сатиры. Сатира не шелохнулся. Тёмно-красное вино медленно стекало по его пепельным волосам, прокладывая путь по скулам и подбородку, оставляя на его коже следы, напоминающие кровь. Капли падали на безупречно выглаженный костюм, окрашивая ткань глубоким бордовым оттенком. Но он даже не моргнул. Напротив, на его лице появилась ленивая, почти довольная улыбка. Он чуть склонил голову вбок, словно наслаждаясь этим жестом, и пальцами неспешно провёл по влажным прядям, стряхивая лишнюю влагу. — Хм… — Он медленно лизнул каплю вина, коснувшуюся уголка его губ, и лениво посмотрел на Энни. — Какой неожиданный способ выразить недовольство, госпожа. Энни не отреагировала. Она лишь поставила бокал на стол с резким стуком, на мгновение задержалась, а затем небрежным движением выхватила бокал из рук Кейли. Та даже не успела отдёрнуть руку. Под пристальным взглядом вампирши Энни повторно наполнила бокал, небрежно плеснув вино, и медленно наклонилась к Сатире. — Ты совсем не знаешь обычной этики. Её голос был тихим, но в нём сквозила угроза, от которой даже воздух в ресторане будто стал тяжелее. Сатире не нужно было видеть её глаз — он чувствовал, как в них сверкает угроза. Энни резко подняла бокал и выплеснула его содержимое прямо ему в лицо. На этот раз жидкость потекла не только по его волосам, но и по глазам, щекам, губам, впитываясь в одежду. Но он всё равно не сдвинулся. Вместо этого он усмехнулся. Легко, почти нежно. Так, словно получал от этого удовольствие. Кейли сжала кулаки, едва сдерживаясь, но Энни даже не посмотрела на неё. Она лишь холодно склонилась ближе к Сатире, их лица теперь разделяли считанные сантиметры. — Попроси, а потом бери, щенок. Последнее слово было произнесено с низким, почти звериным рычанием. Энни резко выпрямилась, развернулась и пошла прочь, засовывая руки в карманы. Сатира молча провёл её взглядом, его губы дрогнули в слабой ухмылке. Кейли же с силой сжала бокал в руке, её взгляд метался то на Энни, то на мужчину, которого вино, похоже, только развлекло. Глухие подземелья логова Сатиры окутывала пугающая тишина. Клетки были сделаны из чёрного обсидиана и зачарованы древними рунами, подавляющими любую магию и особенности рас. Даже самые сильные среди подростков не могли использовать свою силу — стоило им попробовать, как по телу проходила разряжающая боль, заставляя сворачиваться и задыхаться. В одной из клеток сидела Аэлли — фея. Её обычно светящаяся кожа теперь выглядела тусклой, а крылья дрожали, словно от холода. Она пыталась пошевелиться, но браслеты на её запястьях мгновенно поглощали любые всплески магии, вызывая болезненный откат. В соседней клетке находился Сет — оборотень. Его тело было напряжено, мышцы перекатывались под кожей, но стоило ему попытаться хоть немного призвать свою истинную форму, как наручники вспыхивали синим огнём, заставляя его зарычать от боли. Остальные подростки находились в таком же состоянии — слабые, измотанные, бессильные. На холодном каменном полу, в дальнем углу, сидела Ариэль — ангел, одна из самых сильных среди них. Её белоснежные крылья были окутаны цепями, что не давало ей расправить их даже наполовину. Она тихо подняла голову, её глаза сверкнули решимостью, несмотря на усталость. — Мы не можем здесь остаться. — Её голос был сдавленным, но твёрдым. — Они не просто хотят нас держать… Они ждут её. Сет прищурился, его острые глаза смотрели в темноту коридора. — Ты про Энни? Аэлли слабо кивнула. — Конечно. Они ждали этого момента… Сатире нужна она. Тишину пронзил звук шагов. Тяжёлых, размеренных, властных. По коридору шёл он. Сатира. Шаг. Шаг. Шаг. Гулкие звуки его сапог разносились по подземелью, отдаваясь эхом между стен, словно сами камни вторили его шагам. Сатира шёл медленно, неторопливо, наслаждаясь каждой секундой своей власти. За его спиной тянулся длинный тёмный плащ, мягко скользящий по полу, а в руках он держал тонкую перчатку, медленно скручивая её между пальцев. Его глаза — тёмные, как сама ночь — внимательно изучали каждую клетку, каждого подростка, кто попался в его ловушку. Он улыбался. — Что ж… — его голос разнёсся по каменным стенам, проникая в сознание, будто яд. — Вы выглядите… истощёнными. Надеюсь, вам у нас удобно? Сет прищурился, но промолчал. Аэлли крепче прижала крылья к спине. Ариэль, не двигаясь, впилась в него взглядом. Сатира медленно шагнул ближе, его присутствие было тяжёлым, давящим, удушающим. — Знаете, что мне в вас больше всего нравится? — он наклонил голову, будто размышляя. — Ваш дух. Вашу волю. Вашу веру в то, что вас спасут. Он засмеялся. Негромко, но этот смех был пропитан ядом, чистым наслаждением от своей игры. — Как трогательно. Он медленно повернулся к одной из клеток, в которой сидел юноша с тёмными волосами и горящими серебристыми глазами. Сатира прищурился. — Тарен, верно? Ты был таким преданным… — он шагнул ближе, положив руку на зачарованную решётку. — Но почему же ты так печален? Неужели моя забота тебя не устраивает? Юноша сжал кулаки, но ничего не сказал. Сатира наклонил голову, прислушиваясь. — Ах… — он усмехнулся. — Я слышу, как приближается наша гостья. Его улыбка стала шире. — Младшая королева идёт. Он развернулся и, не спеша, направился к выходу. Но, остановившись на пороге, кинул последнее замечание через плечо: — Вы ведь рады будете её встретить, не так ли? Тишина была густой, почти осязаемой. Величественный зал, наполненный мягким мраком, затаил дыхание, наблюдая за гостьей. Энни шла уверенно, бесшумно. Её шаги не гремели по мраморному полу — они были мягкими, хищными, опасными. Простая защита, которую раскидала на входе, разлетелась по залу серебристым светом, но тут же растворилась в воздухе. Она даже не смотрела, как он поглотил её чары. Она знала, что защиты здесь — просто игра. Но ей было всё равно. Она дошла до трона, остановилась перед ним на мгновение и медленно подняла руку. Сжатые пальцы раскрылись, и её когти скользнули по каменной спинке трона. Звук. Пронзительный, резкий, будто лезвие, вонзающееся в металл. Камень не выдержал — когти оставили глубокие борозды, а в центре трона появилась большая вмятина, уродливая и отчётливая. Энни смотрела на неё несколько секунд, будто оценивая свою работу. И вот тогда раздался смех. Негромкий. Тягучий. Проникновенный, словно яд, медленно затекающий в вены. — Как же красиво ты это сделала… Голос. Гладкий, насыщенный, пропитанный удовольствием. Голос, в котором было слишком много улыбки. Голос, который капля за каплей растекался по пространству, заполняя каждый угол, каждый камень, каждый вдох. Энни не вздрогнула. Она знала, кто стоял у неё за спиной. Она чувствовала его. Он наблюдал. Он был доволен. Он ждал её.