Ватазис / Watazis

      Они ушли рано утром. Юнхо настолько крепко спал, что не услышал, как пятерка собралась и покинула комнату, которую им любезно освободил и оборудовал спальными местами Сиван. Такой крепкий сон был обусловлен усталостью, бесконечным напряжением и отсутствием хорошего отдыха. И несмотря на то, что Чону сегодня выпала возможность поспать подольше, кошмары не дали ему этого сделать.       Бездна снилась не впервые, будто знала, что Юнхо до ужаса ее боится. Во снах парень бесконечно падал, падал вниз, без возможности ухватиться за что-то. Иногда мелькали лица, давно знакомые Юнхо. Он умолял их протянуть руку, помочь ему выбраться, всплыть, но они лишь безучастно обдавали его холодным взглядом, абсолютно не реагируя на слезные мольбы. Особенно больно было смотреть на Минги. В его образе не было абсолютно ничего: восковое лицо, черные щелочки и презрительный взгляд. Он выглядел пугающе, но страшнее было осознание его брезгливости, его отвращения к Юнхо. Это заставляло сжаться. И когда Чон видел во сне лицо Сона, он ничего не кричал ему и не плакал, понимая, что бессилен перед его разочарованием. Перед собственным провалом.       Надежд на исповедь нет, и эта мысль убивала.

***

      Юнхо широко раскрыл глаза, буквально вскакивая с тонкого матраса. От спального места болела спина, но это было меньшим, что тревожило парня. Он вдруг неожиданно захотел увидеть Минги. Взглянуть в его глаза, убедиться в том, что он дышит и говорит. Страх инеем подкрался к внутренним органам, стянул сердце, не давая отсчитывать удары. Юнхо вскочил с матраса, оглянувшись. Сонхва сидел, уткнувшись лицом в какую-то книгу. Чонхо в комнате не было. Остальные пять мест были пусты. Лишь одно из них было ровно заправлено.       — Доброе утро, — полушепотом сказал Сонхва, — что потерял?       — М, доброе, — Юнхо дрожащей рукой провел по каштановым волосам, чуть мокрым у лба, — парни еще не возвращались?       — Волнуешься? — Чон посмотрел на Пака. Он всегда казался ему каким-то отстраненным. А его презрительный взгляд, направленный лично на Юнхо, будто пытался вскрыть его мозг и заглянуть в мысли. Такое парню не нравилось. — Нет. Хонджун действует четко по времени. После обеда Чонхо выйдет на улицу и посмотрит обращение Уена. Можешь пойти с ним.       Ждать придется недолго. Юнхо еще раз окинул взглядом фигуру Сонхва: невозмутимый до ужаса, он продолжил читать. Пак нравился Чону своей ответственностью к делу, дисциплиной, которой он учил подчиненных в Мику-но-рику. Но его взгляд, въедливый и подозрительный, со временем начинал раздражать. После прихода в Халатизы, Юнхо и Сонхва начали сталкиваться друг с другом тет-а-тет, и не заметить отстраненности ученого было нельзя. Не то, чтобы Юнхо не знал причин. Он знал. Это и пугало.       Чон кивнул и вышел из комнаты. Только сейчас он услышал музыку, тихо льющуюся по помещению. Само ее существование вызывало диссонанс, но не могло не нравиться. Юнхо никогда не слышал настоящей музыки, рожденной руками человека, пальцы которого касаются музыкальных инструментов, уже несколько веков отошедших в прошлое. Мелодия, звучащая прямо сейчас, нравилась Чону. Она казалась ему красивее всего, что он когда-либо видел. Рождала в сознании картины, которых ему не суждено изучить.       Завороженный, Юнхо пошел в сторону источника звука. Минуя длинные и узкие коридоры, из-за дверей которых то и дело звучали различные голоса, он вышел в другую комнату, по размеру чуть меньше той, которая была отведена под отдых Халатизов. Посреди комнаты стоял стол, на нем — колонка, помотанная временем. Звук трескался, но несмотря на это казался чистым и текучим.       — Доброе утро, — голос заставил Юнхо вздрогнуть, — по-твоему лицо понятно, что ты никогда не слышал музыку.       Сиван спустил ноги, что лежали на столе. Встал, расправил широкие плечи, почесал потускневшие татуировки и кивнул Юнхо.       — Да, никогда, — со смущенной улыбкой ответил Чон, продолжая вслушиваться и разбирать на частицы каждую ноту мелодии, — это завораживает. Как жаль, что у нас перестали создавать музыку. Тяжелые биты искусственного интеллекта уже въелись в сознание и стали такими надоедливыми...       — Ты прав, парень, — мужчина подошел к магнитофону, слегка по нему стуча, — этот раритет мне достался от деда. Хошь верь, хошь не верь, но наш Оазис существует уже несколько поколений.       Внимание Юнхо перешло с музыки на Сивана. Он взглянул на него, но вместо доброжелательности в глазах вновь увидел подозрение, какое наблюдал во взгляде Сонхва. Чон приоткрыл рот. Ему мерещится.       — И как вы боретесь с надзорщиками? Мне казалось, Ватазис уже вымел всех нарушителей порядка.       — Собрание - тоже люди. Люди управляют роботами и всеми технологиями, которыми так натолкан город. А люди не всевидящие и им свойственно ошибаться. Считай, что вы и мы — ошибка, допущенная в программе Ватазиса по невнимательности.       Юнхо не ответил, он лишь благодарно кивнул, соглашаясь, и поспешно отвел взгляд. Мелодия продолжала звучать. С чего-то мягкого она вдруг сменилась чем-то бойким и веселым. Неожиданно зазвучал голос. Пение. Пение Юнхо тоже никогда не слышал.       — Каких годов эти музыкальные записи?       — Начало двадцать первого века, двадцать второго. Самый пик. Потом начался апокалипсис и людям было не до творчества. А потом появились они, власть, наживающаяся на желание выжить, и музыка перестала создаваться из-за отсутствия возможностей и финансирования.       Юнхо вновь кивнул. В сочетание с музыкой, пение казалось ему каким-то благословением. Хотелось услышать это вживую, узнать, какого это - петь. Чон чуть откашлялся, попытался протянуть какой-то звук, подражая человеку в динамиках, но не смог.       — Не напрягай так горло. — В дверном проеме возник Чонхо. Он поздоровался с Сиваном, и повернулся к Юнхо. — Не кричи, напряги живот и попробуй протянуть звук, насыщая его воздухом. Вот так.       И Чхве издал протяжный звук "А", чистый, как выстиранный и продезинфицированный халат медика. Чон не сдержал эмоций. На пару с Сиваном они издали приглушенное "ого", чем заставили Чонхо смутиться. Парень отошел от проема и с легкой улыбкой подошел к ним.       — Я ни разу не слышал, как кто-то поет! — Воскликнул Юнхо, — откуда ты этому научился?       — На первом уровне больше жизни, чем на втором. Там многому можно научиться. — Лаконично ответил Чонхо, в своем стиле не расщедряясь на слова и эмоции, — я не за этим. Музыка и правда хорошая, но время близится к выступлению. Сонхва назначил меня выйти и посмотреть на экран. Сам он пойдет за заказом.       — Заказом? — Переспросил Чон.       Чхве искоса посмотрел на Сивана, стоявшего и слушающего их, прищурил глаза и вскинул подбородок.       — Обсудишь с ним сам. Ты пойдешь?       — Идем. — Юнхо попрощался с Сиваном, вновь благодаря его за возможность услышать настоящую музыку, — только дай мне умыться.

***

      Солнце пекло. Неотъемлемая часть каждого дня, проведенного в Ватазисе. Отголоски прошлого, травмы засухи. Лица парней были прикрыты черными кепками, невзрачные темно-синяя и болотная накидки прикрывали шею. В окраине города было пусто. Под порогами второго уровня расстилался первый, словно одеялом прикрытый шоссе и небоскребами. Чонхо и Юнхо шли в сторону центра, огибая торговые улицы переулками и спальными дворами. Они не собирались идти в гущу, но главный экран, с которого транслировалось выступление, был повернут ровно к главной площади Ватазиса. К тому же, Чонхо захотелось посмотреть реакцию людей. Он сказал, что это будет хорошая возможность проанализировать ситуацию и предугадать, какой ажиотаж вызовет внезапное раскрытие инакомыслящих.       Парни дошли до одной из главных улиц города. Юнхо исподлобья взглянул на Чонхо, который прислонился к стене здания и взглянул на огромный экран перед ним. Парень был спокоен, видимо здраво оценивая свои возможности. В этом Чон понимал Чхве — он не был замечен в вылазке, а значит его розыск маловероятен. Юнхо стало невыносимо интересно, присматривается ли Чонхо к его состоянию. Сам Чхве мало общался со всеми Халатизами, больше времени уделяя Есану. И если молчаливый Сонхва вызывал раздражение, то Чонхо скорее почет. Он был искусным наблюдателем и хорошим аналитиком. Если бы не ситуация, Юнхо бы познакомился с ним получше.       — У меня спина вибрирует от твоего взгляда. — Кинул Чонхо, — что ты пытаешься высмотреть?       — Ты много наблюдаешь за нами, почему я не могу это сделать?       Чхве оторвался от стены, поворачиваясь спиной к экрану. Парни стояли в тени, их облики прикрывало огромное искусственное дерево. Чонхо сложил руки на груди. Его взгляд не излучал абсолютно ничего, но Юнхо каким-то образом вновь высмотрел там то, от чего постыдно сжался. Что за хандра сегодня с утра? Почему он вдруг так засомневался в себе и собственных силах?       — Я наблюдаю ради сбора информации, ты делаешь это из-за страха. Знаешь, когда всю жизнь живешь один, невольно становишься сторонним зрителем всего, что происходит в мире. Это развивает навык различать взгляды. И вот именно твои глаза сейчас заставляют меня задуматься.       — Звучит так, будто ты пытаешься меня в чем-то обвинить. — Заметил Юнхо, стиснув челюсть.       — Ха. — Усмехнулся Чонхо и без возможности продолжить разговор обернулся к экрану.       Чон провел языком по губам, причмокнул и вернул взгляд к экрану, отсчитывая секунды до появления там их главной звездочки.       Но несмотря на ожидание и готовность, появление Уена на экране удивило. Никто не мог поверить, что дворовые мальчишки смогут так неаккуратно разрезать ровный костюм Ватазиса и добраться до его лица — крупных экранов, изо дня в день повторяющих свои счастливые мантры. Юнхо всматривался в лицо Уена. Он видел, как дрожит его губа, как веки не опускаются из-за напряжения. Парню даже казалось, что где-то сзади он слышит дыхание Минги.       И все же это вызывало восторг. Ватазис наконец-то перестал быть грубым серым полотном — на его груди медленно расползались яркие пятна. И скоро их станет больше. Намного больше.       Под конец речи Юнхо перевел взгляд на людей вокруг. Все как по команде застыли перед экраном, прожигая взглядом фигуру иноземца. Но несмотря на застывшее время, Чон смог разглядеть восхищение на лице некоторых. Надежду в глазах пары людей. Значит, среди жителей Ватазиса и правда есть девианты, значит, Хонджун был прав, когда говорил, что население сможет их поддержать.       Значит, в организме города еще есть живые клетки.

***

      Чонхо и Юнхо поспешно двигались в сторону Оазиса. Чхве не терял отстраненности с лица, но был напряжен сильнее, чем обычно. Чон спешил в их обитель с мыслью наконец-то увидеть Сона.       К счастью, они успели вернуться до того, как Ватазис встал на уши. В подвальном помещении было хорошо слышно то, что происходит наверху — топот полиции усилился, не исключено, что к чистке присоединилась и армия, руководствующаяся приказами Антиреволюционного комитета, входившего в Собрание. Ватазийцы желали отбелить это пятно, вдруг возникшее на их белоснежном уютном одеяле. Они усиливали контроль, пресекали попытки побега, задерживали тех, кто по их мнению мог быть причастен к саботажу. Вернувшаяся к всеобщему облегчению пятерка даже поведала о том, что спустя пару минут их лица вновь возникли на экране, только теперь с грязной надписью "Разыскивается".       — Почет Мику-но-рику, — сказал Хонджун, глядя на хитро ухмыляющегося Сонхва, — нас опознали очень уж быстро.       — Сектор программ работает бесперебойно, особенно, когда это касается безопасности порядка. — Ответил Сонхва, не спуская взгляда с книги, — до сих пор удивлен, что вы выбрались целыми из Центра Вещания.       — Удача, — воодушевленно прояснил Хонджун, потирая руки, — эффект от внезапности и наши юркие ноги и умы. Они не знали, откуда мы ударим, как и не были готовы к тому, что в их системе есть сбои вроде нас.       Обсуждение вылазки продолжилось. Уен бурно повествовал об их побеге, о том, как стрелял в полицейских, как они прыгали по крышам и как он чуть не соскользнул с черепицы. Разговоры Чона было слушать одно удовольствие — ему было мало бурной реальности и опасности, которой он пережил, поэтому он еще сильнее повышал градус в своих повествованиях. Интересно, как умещается сколько оптимизма в Уене? Наверно, оно заняло все уголки, где было чувство самосохранения.       Юнхо заметил, как Минги выбивался из всей тусовки вокруг Уена. Не то, что бы ему было неинтересно — просто парень устал. Чон до сих пор помнил его лицо в своем сне. И вместе с этим понимал, что с равнодушием Сона он не может мириться. Юнхо нравилось видеть Минги таким — естественно уставшим, простым, без капли злобных мыслей в голове. Воспоминания о Соне будут оружием против кошмаров, как, впрочем, были и всегда. Чон бы все отдал, чтобы вновь пережить свои падения с бывшим другом. Все отдал, чтобы вспомнить его яркие детские глаза, а не обиженный взгляд, по сей день кроящийся в зрачках Минги.       Чон не выдержал. Без вопросов он подошел к Сону, ухватив его за руку, и вывел, направляясь в ту гостиную, где утром слушал музыку, с надеждой, что комната пуста. Так и оказалось. Минги легко поддался, хоть и был напряжен, словно пытаясь вытолкнуть самого себя, свои мысли из головы. Но пара все же дошла, а значит разговор неотвратим.       Они впервые остались друг с другом наедине. Впервые с того момента, как Юнхо присоединился к Халатиазм. Минги будто намеренно избегал тесного контакта с бывшим другом, боясь почувствовать тоже, что чувствовал тогда, боясь простить то, чего нельзя было прощать — молчаливое необоснованное предательство. Детские обиды сильнее всего.       — Решил наконец-то извиниться? — Минги решил, что если бой неизбежен, то нужно бить первым. Но он ошибался, думая, что Юнхо изначально не сдался ему.       — Решил по-взрослому обсудить с тобой проблему. — Непривычно было видеть, как Сон обращается напрямую к Чону. Такое было несколько лет назад. Последний разговор. Какой он был? Но наверняка оставил приятные воспоминания.       Тако глупо, они ведь даже не разлюбили. Они ведь даже не считали друг друга врагами. Все эти обиды — лишь способ показать себя сильнее ситуации. Молчание — лишь щит, закрывающий их от того, что могло вызвать чувства, неправильные после предательства, по их мнению.       — Минги, я, — Юнхо начал исповедь первым, слишком уставший от постоянного отмалчивания, — я грезил новым миром. Ты сам знал, какими мечтами я жил, каких высот хотел достичь. Я понимаю, что не прав. Я понимаю, что...       Юнхо копил в себе эти слова несколько лет. Они постепенно наполняли сознание, разливались по телу, заполняли каждый уголок. И вот, их стало слишком много. Будоража чувства, они вызвали слезы. Чон вздохнул, сжимая челюсть, но не мог избавиться от слез. Парень продолжил:       — Что мой уход очень болезненно ударил по тебе. Мы были единым организмом с детства, дополняли друг друга, заставляя дышать. И неожиданный разрыв... я понимаю, как тебе было больно, потому что сам чувствовал то же... — Чон судорожно вздохнул, приподнимая подбородок и смахивая слезы. Полушепотом он продолжил, — Вспоминал ли ты меня все эти года? Хотя бы пару раз, Минги? Вспоминал без мыслей, какой я плохой и как сильно ты хочешь мне отомстить за прожитые в одиночества года? А я да. Я вспоминал тебя каждый божий день, сука, каждый день. Каждый вечер я ложился с мыслью, как сильно я хочу рассказать тебе все, что пережил. Каждое утро я вставал с надеждой, что при очередном гребаном провале, в очередной раз, когда кто-то посмеет тронуть меня и мою душу, ты придешь на помощь. Я жил один в кошмаре. И я тоже скучал по тебе. Но я не был обижен. Не был обижен на то, что ты не пришел тогда, когда двое ублюдков волокли меня на второй уровень. Не был обижен на то, что ты не нашел способов связаться со мной.       Чон парой длинных шагов сократил между собой и Соном расстояние. Парень схватил его за плечи, чуть потряс, всматриваясь в наполненные душевной тяжестью глаза. Глаза, в которых смывалось все, что существовало до.       — Почему тогда ты на меня так обижен? — Вскрикнул Юнхо, — почему ты сейчас так смотришь на меня, будто не хочешь видеть? Я пришел к тебе. Вот он, я. Бей если хочешь. Обзови всеми грязными словами, которые знал в малолетстве. Убей меня, Минги, только прошу, прости, прости. Посмотри как-то иначе, но выбей из себя хоть каплю жалости и тепла.       Это была молитва. Молитва безутешной матери, потерявшей ребенка. Юнхо плавился, распадался на атомы, преклонялся перед Минги в надежде, что это сможет что-то изменить. До тошноты стало видеть его безучастный взгляд и ощущать в воздухе запах обиды. Чон больше не мог. И если Сон не меняется, то хотя бы узнает то, что думает о нем парень.       Юнхо припадает к плечу Минги, резким движением его обнимая. Слезы потоком льются по ткани, смачивая ее. Каждый удар сердца Сона Чон отсчитывает и запечатывает, сохраняя на память. Теплом его тела он пытается компенсировать все года, прожитые в абсолютном одиночестве, когда единственные касания — это кулак и пошлые ладони.       Минги обнимает Юнхо. Дрожащими руками он сжимает его плечи, содрагающиеся в плаче. Хрупкий образ Чона, рассыпающийся пеплом по ветру, оголял все травмы и раны, которые были у него на душе. Сон не знал, что пережил парень, но был уверен, что это сломало в нем и так хрупкий хрустальный стержень.       — Я не обижаюсь, — Минги проглатывает ком, надломанный голосом издавая хрипящий вздох, — не обижаюсь, правда. Я... не знаю, что еще сказать. Я постараюсь, постараюсь правда.       Минги взял в свои ладони лицо Юнхо. Сон не умел выражать свои чувства словами за пустотой собственного словарного запаса и растерянности. Но в его глазах читалось все — вина. Вина за собственную глупость, за то, что он не отпустил детские обиды, будучи взрослым и осознанным. Это было неуместно, неуместно вот так просто обесценивать все, что происходило между ним и Чоном все года совместного существования. И Минги только сейчас осознал, что готов. Готов простить себя за оплошность, отпустить своего ребенка в прошлое и шагнуть навстречу новому миру, который они строят вместе с Халатизами.       — Давай больше никогда не расставаться, пожалуйста, — Минги прикрыл глаза, касаясь губами горячего лба Юнхо, — мы же просто не выживем без друг друга.

***

      Время близилось к вечеру. Ажиотаж вокруг вылазки Халатизов поутих, началась подготовка к финалу —штурму здания Собрания. План звучал слишком пафосно для малых возможностей восьмерки, но Хонджун уверил, что парням хватит сил зайти в здание с боем и достичь кабинета Собрания. Сонхва, используя знания, добытые еще в период работы в Мику-но-рику благодаря связям, сказал, что именно в завтрашний день в Собрании состоится совещание, происходившее раз в квартал. Мандраж от скорой встречи с теми, кто казался легендой, словно владыка Ада, проходил по каждому из восьмерки. Пусть и молча, но никто не исключал высокую долю вероятности проигрыша. Но, как когда-то на одном из первых собраний сказал Капитан, даже если мы погибнем — то же самое не случится с нашим делом. Люди, зная, что выход есть, пронесут огонь дальше, до полного краха старых порядков Ватазиса.       Сан, Минги, Уен и Чонхо покинули комнату ближе к вечеру. Им предстояла долгая ночь. Четверка, отвечавшая за физическую силу и сноровку, собирались совместить все свои знание об оружии и бою, распределить обязанности и ознакомиться с предоставленной амуницией. Сан, как человек, знающий в сфере ведения боя и стрельбе больше, чем остальные, взялся за обучение. Больше всех отставал Чонхо, хоть и был физически сильным. Все эти пробелы парни собирались восполнить за ночь. И хоть это и звучала самонадеянно, рвением к победе им не занимать.       Вместе с Сонхва Хонджун вновь прогнали план. Пак был в здании Собрания после того, как его повысили и присудили звезду, поэтому знал о состоянии помещения внутри. Они с Кимом рассмотрели все возможные варианты тех или иных капканов, распределили всю восьмерку по частям, решая, что эффективнее будет напасть с разных сторон. Хонджун и Сонхва должны был достичь кабинета Собрания: Пак соориентирует Кима, а капитан, в свою очередь, произнесет речь. Есан отвечал за координирование всех с помощью раций. В обязанностях Кана — следить за процессом и перенаправлять ребят.       Большую роль сыграл тот самый заказ, который забрал Сонхва. Подполья на втором уровне хватало. Хонджун через посредника — дворового, но талантливого бедолагу — заказал поставку раций и оружия. Это не были новые модели, скорее что-то сворованное со складов и доставленное в Ватазис контрабандой. Денег пришлось потратить много, но во многом положение спасли выходы из второго уровня — Сонхва, Юнхо и Есан.       Дело оставалось за малым. Механизм запущен. Финальные штрихи и выход.       — Мы проиграем. — После долго молчания сказал Джун, обращаясь к Сонхва. Тот посмотрел на него с широко раскрытыми глазами, не понимая суть слов Кима, который постоянно издавал оптимизм, — сколько лет Ватазису?       — Сто? Чуть больше? — Пак слегка махнул головой, будто пытаясь показать себе, что слова Кима ему мерещатся.       — А нам только тридцать, и то подождать. — Хонжун посмеялся, отворачивая взгляд и смотря на план, разложенный на столе, — Ребята сами это понимают, но признаваться им сам в своих мыслях я не хочу. Я скажу это тебе. Обещай, что не расскажешь им.       Сонхва кивнул, пытаясь не сбить Хонджуна с толку.       — Я не делаю это ради победы, — шепотом сказал Ким, — Я делаю это ради эффекта, который последует за моими действиями. Мы — пыль в сравнении с тем, какой большой Ватазис, в сравнении с его крепкими стенами и многовековой властью. Мы — дети, глупые, с ветром в голове и ванильными мечтами. Но это не минус. Это то, чем мы можем гордиться. За молодежью будущее, и мы отдаем его во благо тех, кто будет дальше жить в этом мире. Разве это не есть свобода? Делать то, что ты правда хочешь, без желания получить что-то взамен?       — Звучит абсурдно, — посмеялся Сонхва, — но красиво. Не знаю, что это за свобода. Но ты будто говоришь правду.       — В этом и заключается счастье, — Хонджун окинул взглядом фигуру Сонхва, слегка улыбаясь и останавливая на нем свой взор, — в желаниях. Пока ты жив — ты мечтаешь, получаешь удовольствие от того, что делаешь и к чему стремишься. И ведь самый сок не в результате, он — в процессе. За все время существования Халатизов я нашел новых друзей, прожил с ними, наслаждаясь каждой встречей. Я увидел другой мир, научился новому и считаю, что прожил жизнь не зря. Какая разница, что я получу в итоге? Эта награда будет стоять и пылиться на полке, но в ней будут крыться тысячи судеб, как звезды рассыпанных в прошлом, когда эта награда добавилась.       Хонджун вновь замолчал. Он ничего не говорил минуту, рефлексируя над сказанным. А наконец произнес. Последнее.       — Я — счастливый человек. И считаю, что только достигнув счастья человек имеет право умереть.

***

      — Это вас там показывают? — Полная незнакомая женщина зашла в комнату к Халатизам.       Время было около двух часов ночи. Восьмерка перекусывала перед тем, как вновь начать работать. Хонджун привстал, махнул рукой парням, и они вместе последовали за женщиной. Группа оказалась в гостиной. На небольшом телевизоре шил новости. Женщина-ведущая, находящаяся в прямом эфире, с серьезным голосом рассказывала о ситуации, творившейся в Ватазисе.       — Погромы, поджоги, саботажи массовые выступления, — Уен усмехнулся после этих слов, сказанных ведущей, — сегодняшняя ночь в Ватазисе неспокойна. Безопасность была подорвана людьми, еще днем выступивших с абсолютно ужасной, лживой и грязной речью. Не поддавайтесь панике и ни в коем случае не выходите из дома. Если вы увидите данных людей, обратитесь в полицию.       На экране высветились портреты всей восьмерки. Всей. Они вычислили каждого, кто причастен, и попали прямо в цель. Кто-то тяжело вздохнул, парни засуетились, решив, что это все. Но неожиданно эфир вновь вернулся к женщине. Она вдруг как-то странно, слишком весело и глупо улыбнулась, и проговорила, четко выверяя каждое слово:       — Пора признать, Ватазис, что будущее не за технологиями, а за свободой. Боритесь!       Женщина не усела договорить. Экран погас, перенаправляя эфир. В комнате воцарилась тишина.