Наследный Принц Сяньлэ тире монах по имени Фан Синь 2

Сяньлэ было богатым государством, которое любило устраивать пышные фестивали, но даже с этим учётом веселье, царившее на улицах при подготовке к свадьбе принца, не могло ни с чем сравниться. Народ ликовал — всеми уважаемый и любимый, Его Высочество восходил на престол! Долгое время поговаривали, что Наследный Принц не собирался занимать пост правителя, не планировал жениться и даже отказался от гарема, решив пойти по пути совершенствования через чистоту тела и духа. Это расстраивало многих девушек и юношей, которые были так довольны собой, что мечтали оказаться среди наложниц принца, а родители этих молодых людей, в большинстве своём являясь представителями знати, были разочарованы невозможностью породниться с царственной семьёй. Разумеется, это было не главной причиной недовольства народа, связанного с путём совершенствования, который выбрал принц. Ведь все знали, что Его Высочество был не только очаровательно красив, с лицом таким нежным и мягким, словно его при рождении овеяло весною, но и душа у него была такая добрая, что в письменах её сравнивали с персиковым источником. Некогда из-за вмешательства Его Высочества и его оригинальных решений многие политические конфликты были улажены, поэтому в обществе царил покой, а также, если верить перемолвкам случайных прохожих, его видели в трущобах так часто, что дети, проживающие в этих небогатых районах, стали называть его Се-гэгэ. Народ любил и почитал своего Наследного Принца, поэтому известие, что он не собирался становиться правителем, долгое время было темой для пересудов и неоднозначных волнений, которые ничто не могло успокоить. И оттого в Сяньлэ царило такое торжество — Его Высочество, пусть и из-за политического союза, женился! Вернее, выходил замуж, но даже статус обрезанного рукава совершенно не смутил любовь людей к принцу. На одну счастливую дату, выбранную Советником при царском дворе, было назначено событие, по грандиозности не сравнимое даже с днём рождения наследника почти тридцать лет назад — вместо трёх дней народ тогда гулял все двенадцать, а на тридцатый и сотый были устроены такие роскошные шествия, что художники исписали тогда не менее трёх тысяч холстов.

***

За несколько дней до помолвки Хуа Чэн отправился в Тунлу, чтобы попрощаться с матерью, и Се Лянь предложил поехать вместе с ним, но, поскольку ему нужно было готовиться к свадьбе, он вынужден был остаться в столице. Возвращаясь в родительский дом и своё родное государство, которое вскоре должно было стереть границы с Сяньлэ, Хуа Чэн слабо представлял, чего ему следует ожидать, однако при виде матери его сердце тоскливо сжалось. За те полтора месяца, что принц отсутствовал, государыне стало совсем нехорошо, и подкосившееся здоровье ещё сильнее отразилось на её лице, которое было ныне теперь совсем худо и стало выглядеть мертвенно-сероватым. И хотя при виде сына, судя по перешёптываниям слуг, она приободрилась, Хуа Чэн чувствовал себя так, словно его внутренности пронзили гвоздями. Он давно не ощущал той близкой связи с матерью, какой она была в детстве, и всё же ему было невыразимо больно видеть её настолько резко исхудавшей и осунувшейся. Это казалось неправильным — она ведь не так давно была стройной красавицей, с высокими розовыми скулами и тёмными выразительными глазами, которые так любили подчёркивать художники. И пока государыня, тихо напевая, расчёсывала его волосы, трясущимися руками пытаясь заплести причёску для брачной церемонии, Хуа Чэн рассматривал картины с её изображением, часто с маленьким мальчиком рядом, очень на неё похожим, что были развешаны по всему залу, и едва сдерживал эмоции, скопившиеся в его груди. Ему просто хотелось ненадолго снова стать ребёнком, чтобы сидеть у мамы на коленях, пока она поёт ему своим нежным и глубоким голосом и ласково гладит его по голове. Сидя перед зеркалом и смотря в отражение на женщину, в чьих глазах почти померк свет жизни, Хуа Чэн утешал себя мыслью, что ей станет легче, как только Тунлу станет частью Сяньлэ и ей не придётся заниматься государственными делами. Но после того, как она наклонилась и поцеловала принца в макушку, как делала всегда, когда заплетала его в детстве, ему всё-таки пришлось поправлять макияж, немного растёкшийся под левым глазом. Все приготовления были завершены в течение ночи, и к утру за принцем был прислан свадебный паланкин. Забравшись в красный, расшитый золотом седан, Хуа Чэн выглянул из-за шёлкового полога, взглянул на государыню последний раз и, когда та мягко улыбнулась ему, он узнал в этой улыбке черты другого человека, при мысли о котором его душе стало легче, поэтому смог улыбнуться в ответ. Погода в этот день была по-настоящему летней и почти жаркой, но тенистый лес хранил прохладу и высокие деревья не позволяли солнцу слишком сильно нагревать паланкин, поэтому дорога была тихой и спокойной. В груди Хуа Чэна, где в первую поездку в Сяньлэ скрутилась змея, теперь порхали бабочки — от волнения у него немного потели ладони, но его сердце билось в нетерпении и предвкушении от встречи с возлюбленным. Когда паланкин прибыл в столицу, переполненные горожанами улицы ожили с новыми силами, превратившись в восторженное море, способное разрушать любые невзгоды. Со всех сторон доносились радостные всплески толпы: — Жених Его Высочества! — Суженный нашего принца! — Его Высочество Наследный Принц Тунлу! Поскольку брак был политическим, некоторые традиции были упущены в угоду торжеству: так Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ не приезжал в Тунлу ночью, чтобы поклониться предкам семьи Хуа — хотя в личном разговоре с Хуа Чэном пообещал, что обязательно сделает это после праздника, — и поэтому дожидался своего жениха в храме предков фамилии Се. В связи с этим им не удалось увидеться накануне, а потому Хуа Чэн без стыда мог признаться, что нескольких дней разлуки хватило, чтобы его сердце истосковалось по Се Ляню. Ему не хватало его присутствия, его недоставало в свадебном паланкине, где места было явно предостаточно для двоих, его не хватало физически — мышцы ломило, а кости крошились, словно от какой-то тяжёлой зависимости. Однако Хуа Чэн вёл себя спокойно, как по-настоящему благовоспитанная невеста. И хотя из-за фаты он ничего, кроме собственных ног, не видел, его рука была без колебаний протянута в белоснежную и изящную ладонь, что появилась в паланкине, когда тот остановился. Хозяин этой таинственной руки вывел Хуа Чэна из седана с такой невыразимой нежностью, словно принц был крохотным и хрупким сливовым цветением, которое требовало особого ухода. Хуа Чэн не возражал. Стоило ему увидеть знакомую руку, что столько раз ласкала и тренировала его на протяжении последних полутора месяцев, в его душе воцарился покой, а бабочки в груди угомонились и спустились в живот приятным теплом. Всю жизнь он считал себя проклятым — рождённый под несчастливой звездой, носитель дурного предзнаменования, из-за которого он должен был погибнуть на войне в свои более юные годы. Однако в тот день, когда Хуа Чэн трижды поклонился — небесам, предкам и своей любви, — разделил с Се Лянем вино, а затем наконец увидел его медовые, сверкающие золотом счастливые глаза, он почувствовал себя самым удачливым негодником и незаслуженным любимцем судьбы. Пиршество, как и ожидалось, было безумием. Никто не смог бы вспомнить дату, из-за которой бы так же пышно в мире смертных праздновали какое-либо событие — вся столица пела и танцевала, на сценах ставили до слёз весёлые представления, улицы были полны развлечениями и радостным смехом; к вечеру, как огненный феникс исчез за линией земли, в тёмном небе хризантемами расцвёли раскаты салюта. На протяжении всего дня у новобрачных не было ни минуты, чтобы уединиться: сначала была официальная церемония, затем их привлекли к празднику и торжеству. И хотя их руки были связаны красной лентой, а пальцы были переплетены и ни на миг не расставались, этого было недостаточно, чтобы утолить желание, скапливающееся в телах невероятно влюблённых друг в друга людей. Поэтому в тот момент, когда официальная часть праздника подошла к концу, Его Высочество Се Лянь, даже не дождавшись, пока с небесного полотна осыпется последний салют, куда-то исчез вместе со своим приобретённым мужем. Новобрачные скрылись в храме, в котором во время обеда испили из одной чарки вино. У Хуа Чэна на губах была игривая, весёлая и немного удивлённая улыбка, когда Се Лянь, пробиваясь сквозь толпу, повёл его в место их утренней встречи. — Я и не подозревал, что гэгэ такой бесстыдник. Гэгэ, неужели ты собираешься совратить этого мужа так… …легко, не успел он договорить, как его прижали к стене святилища и прервали дерзость крепким поцелуем. Хуа Чэн был ошеломлён, когда чужое тепло и запах цветов окружили его, и его руки действовали сами по себе: они взметнулись, чтобы обхватить крепкое тело, заскользили по шёлку и упругости мышц, чтобы приблизить его, слиться с ним, подобно Хуанхэ, которая впадает в Жёлтое море. Они уже обменивались поцелуями, не всегда целомудренными, но никогда — такими. Хуа Чэн не ожидал страсти, от которой дорогие свадебные одежды, расшитые золотом, будут трещать от нетерпеливых попыток их стянуть, и столь жгучих прикосновений, что от них горела кожа. Но он желал этого, желал так же горячо, а потому вёл себя столь же бесстыдно, позволяя своим рукам сжимать и трогать чужое тело в таких местах, о которых он и думать себе раньше в отношении Се Ляня — Фан Синя — не позволял. Однако в тот момент, когда их одеяния были растрёпанны до того сильно, что в таком виде стыдно было бы выйти в люди, а взаимное желание достигло такой степени, что было необходимо срочно переместиться в постель, чтобы не сотворить бесстыдство прямо у стены, Хуа Чэн вдруг почувствовал лёгкое беспокойство. Он был невероятно красив лицом, о чём знал, но чему не придавал слишком большого значения, однако его тело, как для омеги, было довольно несуразным. В детстве он был очень маленьким, всегда намного ниже сверстников, и к десяти годам ему с трудом можно было дать семь. Однако в подростковом возрасте, увлёкшись боевыми искусствами, он быстро начал расти, а как попал в армию, так стал одним из самых высоких солдат. Однако, несмотря на это, принц продолжал казаться несуразным. Скачок роста сделал его не статно высоким, а долговязым. И хотя годы армии закалили его тело, он оставался скорее жилистым, чем рельефным. Его мышцы были твёрдыми, не упругими, а кости — острыми и торчали в тех местах, где выпирали ещё сильнее в года зелёной юности. Его рёбра были отчётливо видны на каждом вздохе, а на полу было неудобно лежать из-за выступающего позвоночника. Кроме того, у него был узкий таз, и однажды, во время ежегодного медицинского осмотра, когда лекарь сказала ему об этом с намёком, как тяжело ему будет выносить наследника, Хуа Чэн рявкнул на неё за бестактность — он был генералом, о каком ребёнке могла идти речь? Хуа Чэн никогда не предавал слишком большого значения тому, как выглядело его тело; достаточно было того, что в нём была сила. Однако в тот момент, когда его спина коснулась брачного ложа, чужие руки коснулись его давно расслабленного пояса, а в воздухе прозвучало взволнованное, нежное «Можно?», Хуа Чэн замер, холод страха сковал его тело. Се Лянь был немного ниже его, но шире в плечах, а его бёдра… Были большими. И мускулистыми. Мускулатура всего его тела была хорошо развита. Его мышцы были рельефными и упругими, очень приятными на ощупь. И ни одна кость в его теле не торчала так, что на неё можно было напороться. Он выглядел восхитительно. И… Могло ли ему не понравиться, как выглядел Хуа Чэн? Должно быть, заметив его напряжение, Се Лянь остановился и перевёл дыхание. — Сань Лан? — спросил он в этот раз спокойнее, почти осторожно. — Всё в порядке? Хуа Чэн сглотнул, не в силах оторвать от него глаз и произвести хоть что-нибудь. Его Высочество, его супруг, был невероятно красив, особенно в тёплом свете свечей, с румянцем на щеках и растрёпанным видом, а он не мог даже губ разомкнуть. Вдруг сладковатый запах клёна, заполнивший храм вместе со свежим ароматом цветов, стал терпким, окрасившись кислыми нотами. Се Лянь с беспокойством приподнял брови, а затем медленно переместил руки с талии Хуа Чэна на его плечи. — Мы можем ничего не делать, — с разрушающей кости нежностью, серьёзно и понимающе произнёс он. — Мой милый Сань Лан, если ты не готов или не хочешь, всё в порядке. Его большие пальцы принялись втирать успокаивающие круги в плечи Хуа Чэна, и тот вздохнул, прикрыв глаза. Как он мог не хотеть? Если бы Се Лянь, расположившийся на нём, совсем немного сдвинул колено, находившееся между бёдер Хуа Чэна, то прекрасно бы понял, как тот желал с ним близости! — Конечно, я хочу, — усмехнулся он, нервно и с недоверием от предположения, что можно было подумать обратное. — Ваше Высочество, я никогда и никого не желал, кроме тебя. Если бы я знал, что всё так обернётся, то отдался бы тебе ещё в нашу первую встречу, прямо там, на поляне. Но я… Не мог же он сказать «но я боюсь, что тебе не понравится, что ты увидишь под одеждой, и ты разочаруешься, если подумаешь, что я не смогу подарить тебе наследника»?! Он ничего больше не говорил, и его неуверенное «но я…» так и повисло в воздухе. На протяжении нескольких секунд Се Лянь хранил молчание, а затем осторожно, с сомнением предположил: — Сань Лан, неужели ты… Стесняешься своего тела? Его голос прозвучал так, будто он не мог в это поверить. Хуа Чэн, застигнутый врасплох, посмотрел на него широко раскрытым глазом и вдруг растерялся, понятия не имея, стоило ли ему согласиться или начать оправдываться. Должно быть, поняв всё по его лицу, Се Лянь горячо возразил: — Сань Лан! Его голос прозвучал так, словно он… Сердился? Хуа Чэн не успел хорошо обдумать эту мысль, потому что на его губах быстро запечатлели нежный, долгий поцелуй. Отстранившись, Се Лянь глубоко вздохнул, прежде чем сказать: — Я не злюсь, Сань Лан. Но ты, ты просто… Ты немыслимо красив. Я не видел никого, кто был бы обворожительнее тебя. Может быть, ты слышал про мои обеты совершенствования… Он усмехнулся и прежде, чем дождался ответа, переместился так, что не только его колено оказалось слишком близко к тому самому месту, но и его пах, и он был… Хуа Чэн издал недостойный звук, почувствовав, как его возбуждение столкнулось с чем-то напряжённым и таким же горячим. У Се Ляня горели щёки, наверняка он был очень смущён, но это не помешало ему, прочистив горло, продолжить: — Сань Лан, на протяжении двадцати восьми лет я придерживался своих обетов, но тут появляешься ты, и я, мне… Хуа Чэн ошеломлённо смотрел на него, чем ещё сильнее смущал, и всё же покрасневший до корней волос принц продолжал: — …иногда, после наших спаррингов, мои мысли были в таком беспорядке… Он замолчал, очевидно, чувствуя слишком сильную неловкость, чтобы продолжать, но в этом и не было необходимости. Слушая его речь, Хуа Чэн с самого начала догадывался, о чём ему хотели сказать, но по мере того, как признания слетали с чужих уст, в его голове проносились картины: как Се Лянь, разгорячённый после их тренировочного боя, прижимался к нему, а затем, вдруг что-то вспомнив, вскакивал, чтобы попить воды… Или то, как он с утра застирывал одеяния, которые накануне вечером Хуа Чэн сам сложил в корзину после сушки… Сложив в голове все кусочки интимной фрески, Хуа Чэн поражённо вздохнул: — Гэгэ!.. Се Лянь нервно прикусил губу: — Сань Лан, не дразнись! Он был таким красивым: с пунцовыми щеками, румянец с которых стекал по шее до ключиц, виднеющихся из-под распахнутых одежд, с развалившейся церемониальной причёской и сверкающими глазами. Сердце Хуа Чэна наполнилось болезненной нежностью и любовью, пока он смотрел на своего бога. Он, конечно, не собирался его дразнить. В данный момент. В конце концов, это действительно можно было отложить. Вместо того, чтобы говорить что-то ещё, он инициировал новый поцелуй, и они набросились друг на друга, будто и не было этого неловкого разговора. В этот раз Хуа Чэн сам потянулся к своему поясу и, не отстраняясь от чужих губ, избавился от него, а затем, на мгновение замерев, потянулся к поясу, одерживающему одежды Се Ляня, но тот лишь согласно вздохнул в поцелуй, и в четыре руки они в рекордные сроки избавились от одежд. От их энтузиазма даже потухла одна из свеч! Оставшись в одном исподнем, охваченные страстью влюблённые вдруг немного успокоились и отстранились друг от друга на пару цуней, чтобы перевести дыхание. Их взгляды встретились на несколько мгновений, а затем Се Лянь наклонился, поддел носом подбородок Хуа Чэна так, чтобы тот запрокинул голову, и принялся покрывать поцелуями его шею. От столь неожиданной ласки, пришедшейся на место рядом с брачными железами, Хуа Чэн зажмурился и немного сдвинулся так, чтобы предоставить более удобный доступ, но вместо того, чтобы укусить его, Се Лянь оставил поцелуй за ухом и произнёс одно-единственное слово: — Позже. От этого тихого, низкого голоса, теплом обдавшим его кожу, Хуа Чэн почувствовал, что потерял последние силы, и даже если бы его перевернули вниз лицом и грубо вжали в постель, он не смог бы сопротивляться. Се Лянь не мог не уловить сладкий запах послушания, киноварью разлившийся в воздухе, поскольку издал довольный звук и принялся спускаться поцелуями по шее к ключицам, расстёгивая пуговицы исподней рубашки по мере продвижения губ по телу. Как только грудь Хуа Чэна обнажилась, Се Лянь немного приподнялся, взглянул на вздымающиеся мышцы и выпирающие рёбра и тяжело вздохнул: — Сань Лан самый красивый. И, словно зная, что Хуа Чэн захочет возразить, поспешил приникнуть к его груди губами, заставляя того тихо промычать и принять должное, как факт. А Хуа Чэн, зажмурившись и положив руку на каштановую макушку, почувствовал, как безбожно сильно пачкаются его штаны. Придавленный к постели весом чужого тела и непрекращающимися ласками, он мог слышать только стук собственного сердца и думать только об одном: Я люблю его, я люблю его, я люблю его. Он позволил снять с себя рубашку, даже не обратив на это внимания, и встрепенулся, вскинув голову, лишь в тот момент, когда ловкие пальцы слегка потянули за нижнюю часть его исподнего. Се Лянь смотрел на него снизу вверх, улыбаясь. Он находился аккурат меж хуачэновских бёдер. Его рука лежала поверх белья, и кончики пальцев проникали под пояс, дразня, но не раздевая. Его голос был глубоким и тёплым, как свет свечей вокруг: — Можно? Даже если бы пришлось поставить руку на отсечение, Хуа Чэн не мог представить, при каких обстоятельствах он должен был сказать этому невозможному мужчине «нет», поэтому просто согласно промычал и, нет, не уронил голову обратно, а вместо этого повлажневшим глазом принялся наблюдать, как Се Лянь, на губах которого появилась настоящая ухмылка, принялся развязывать его исподнее. Насквозь. Мокрое. Исподнее. Отложив его в сторону, Се Лянь издал тихий, но до того довольный звук, что Хуа Чэн, ощутив, что собирается сгореть от стыда, вздохнул: — Гэгэ! — Мм? Се Лянь продолжал улыбаться, мягко и очень нежно. Его прищуренные от любви и лёгкого веселья глаза внимательно смотрели в лицо Хуа Чэна, но он был так близко к тому самому месту, что его дыхание… Оно касалось Хуа Чэна прямо там, и от желания, что с новой силой запульсировало в его животе от этих ощущений, ему хотелось прикрыться… Прикрыть лицо руками. — Можешь положить их мне на плечи, — усмехнулся Се Лянь, слегка повернув голову, чтобы оставить поцелуй на бедре. — Ваше Высочество… — Да, Ваше Величество? Услышав незнакомое в свой адрес обращение, Хуа Чэн слабо нахмурился и тотчас вспомнил, что после прошедшей церемонии бракосочетания Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ взошёл на престол как новый правитель, а потому и его супругу назначался соответствующий статус. Эта мысль немного прояснила его мысли, и он печально вздохнул: — Ваше Величество, вы дразните своего бедного мужа. — Я? — изумился Се Лянь. — Мгм… мм! Без каких-либо предупреждений Его Величество наклонился вперёд, и Хуа Чэн, ощутив, как влажный и тёплый язык прикасается к нему, не удержался от бесстыдно громкого стона и откинул голову на подушку. — Это хороший звук? — сразу отстранившись, спросил Се Лянь тихо, поглаживая большими пальцами выпирающие тазовые кости. Хороший ли это был звук? Никогда. Ни разу в жизни Хуа Чэну не было столь же приятно, как было в этот момент. — Гэгэ, пожалуйста, — это было единственным, что он мог ответить. Дважды просить его больше было не нужно — оставив ещё один поцелуй, в этот раз на другом бедре, Се Лянь вновь наклонил голову, и его горячее дыхание опалило внутренности Хуа Чэна. Но, как будто этого было мало, он сам обхватил его под коленями и, уложив бёдрами на плечи, слегка притянул к себе, и тогда его язык провёл намного увереннее… — Мм! — застонал Хуа Чэн, до сего момента не подозревая, что может издавать подобные звуки. В те дни, когда из-за путешествий он останавливался на ночь на постоялых дворах и вынужден был слушать, как любовники предаются своим плотским желанием прямо за стенкой, омеги, громко и протяжно стенающие, казались ему жалким зрелищем; он не понимал, к чему было так надрывать горло для расположения какого-то кобеля. Оглядываясь назад, Хуа Чэн понимал, что кто-то наверняка всё равно преувеличивал собственное удовольствие, чтобы потешить чужое самолюбие, но то, насколько ему на самом деле было приятно, поразило его, и высокие звуки, рвущиеся из его груди, были неподвластны ему, поэтому он поднял одну из рук к лицу и закусил ладонь. Прошло некоторое время, наполненное его тихим мычанием и непристойными влажными звуками, и Се Лянь вновь остановился. — Сань Лан, всё в порядке, — сказал он, немного задыхаясь. — Здесь никого и в помине нет, тебя никто, кроме меня, не услышит. А звучишь ты… Прекрасно. В спальне на несколько мгновений воцарилась тишина, а затем Хуа Чэн, словно задумавшись, медленно отнял руку от лица и положил её на постель, вдоль своего тела. Его искусанную ладонь тотчас нашла чужая рука, и их пальцы переплелись. Хуа Чэн улыбнулся, не представляя, мог ли он стать счастливее, чем в этот момент. В следующий Се Лянь вернулся к работе, чем выбил из его головы все связные и остальные мысли. На протяжении всей своей жизни Хуа Чэн никогда не стремился к чрезмерному потворствованию собственным желаниям. Он также не давал никаких ограничивающих обетов, поэтому знал, как можно доставить своему телу удовольствие и расслабиться после особенно напряжённого дня, если изнурительная тренировка или конная прогулка не успокаивали его. Но при всём при этом в его жизни никогда не было человека, к которому он бы чувствовал физическое влечение, и даже весною, когда казармы начинали вонять от гормонов жаждущих спаривания омег, у него немного зудело в носу от терпкого запаха в воздухе и он был лишь несколько раздражительнее обычного. Се Лянь признался, что у него не было опыта, и Хуа Чэн на самом деле чувствовал это из-за непостоянства техники, в которой его ласкали, но даже от самых простых, самых примитивных прикосновений языка к его лону его живот сводило от такого сильного удовольствия, что это было похоже на сон. А потом с его губ сорвалось: — Гэгэ, войди в меня! Се Лянь задумчиво промычал, пуская по всему телу Хуа Чэна вибрации, а затем переместил свободную руку так, что один из его пальцев оказался под языком и проник внутрь. И тогда всё в самом деле перестало казаться действительностью. У Хуа Чэна немели щёки. Его бёдра дрожали, а перед единственным глазом белело. Удовольствие было таким сильным и всепоглощающим, что он даже не понимал, как оно нарастало, пока вдруг не почувствовал, что слишком стремительно приближается к краю. Осознание этого было настолько неожиданным, что он вцепился в плечо Се Ляня и, попытавшись его остановить, прохрипел: — Боже, стой, я сейчас!.. Но Се Лянь не только не остановился, а лишь с большим энтузиазмом продолжил ласкать его. В тот момент, когда удовольствие пронзило его, Хуа Чэн подумал, что он умирает. Ему было так хорошо, что было почти больно, и от пересечения этой греховной черты у него онемело не только лицо, но и шея, плечи, вплоть до… Он буквально не чувствовал рук и не мог пошевелить похолодевшими пальцами, переводя дыхание. Се Лянь ещё несколько мгновений вылизывал его, а затем всё-таки отстранился и осторожно спросил: — Как ты, Сань Лан? Едва ворочая языком, Хуа Чэн слабо пошевелил руками, которые в тот же момент отозвались жутким покалыванием по всему телу, и выдавил из себя: — Иди ко мне, гэгэ. Без лишний слов Се Лянь осторожно уложил на постель его ноги, для чего их руки всё-таки пришлось расцепить, а затем переместился к Хуа Чэну и погладил его по щеке: — Тебе нехорошо? Чувствуя себя сгустком молний, Хуа Чэн удивлённо рассмеялся: — Гэгэ, мне было очень хорошо. Настолько хорошо, что у меня… Всё онемело. — Ох, — вздохнул Се Лянь, в этом звуке слышалось сочувствие и в то же время успокоение. — Мой бедный Сань Лан. Я слышал, что так бывает. Хуа Чэн… Не слышал. Но Се Лянь продолжал гладить его по щеке, а затем по шее и по плечам, пока лёгкое покалывание от его прикосновений не сошло на нет. К тому моменту Хуа Чэн пришёл в себя и, обнаружив себя в объятиях Се Ляня, вдруг вспомнил, что он один получил удовольствие! Осознав это, он повернулся в кольце чужих рук, и Се Лянь, уже успевший расслабиться, со слабым удивлением спросил: — Что такое, Сань Лан? — Гэгэ, а как же… — начал было Хуа Чэн, но тут его взгляд скользнул ниже, и он увидел влажное пятно на чужом исподнем. Его единственный глаз широко раскрылся. — Неужели тебе, ты… К этому моменту Се Лянь выровнял дыхание и его щёки были почти обыкновенного розоватого оттенка, но от слов Хуа Чэна они вновь потемнели, покрывшись густым румянцем. — Сань Лан, ты… Ты просто выглядел таким красивым и звучал так хорошо, ну, прямо как гуцинь, и я… Он не смог продолжить, должно быть, постеснявшись собственных слов, а Хуа Чэн не выдержал и рассмеялся: — Так гэгэ музыкант! Этот Сань Лан и не знал, что у его мужа так много талантов! С преувеличенным недовольством Се Лянь вздохнул и, скрестив руки на груди, откинулся на подушки, после чего Хуа Чэн, постаравшись успокоиться, но всё же посмеиваясь, принялся вымаливать прощение лёгкими, словно прикосновения бабочки, поцелуями в шею. В конце концов, у них была вся ночь впереди.