О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

1949 год Патриция с внуками уже уехали. Дом тёмный, только у моего кресла в гостиной и горит торшер. Я сбрасываю мокасины — колготки порвались на большом пальце. Надо бы подхватить петлю, последние ведь приличные… Ну и черт с ними. Заглядываю на кухню — пустое блюдо по центру стола. Вот, спасибо, вот, удружили: пирог пожрали, что саранча египетская, ни крошки не оставили; игрушки по всему дому валяются, старушке Ширли на радость… В гостиной из подушек сложен вполне сносный форт, даже тряпку какую-то — мое парадное полотенце, засранцы! — примотали к палке… Красоту такую рушить жаль, а вот солдатиков лучше убрать: если ж наступишь случайно и штык сломаешь, вой до небес поднимется, причём выть будет Тобиас… — Ширл, ну чего? Как он? — Тобиас вылезает из своего кабинета, подвала то бишь. На башке монокуляр. Вот не видит ни черта, а все туда же, здоровый глаз — ну как здоровый, так, относительно второго — алый. Я шваркаю коробку на журнальный столик. Обычно солдатики разложены по ячейкам, а сегодня свалила их в кучу, как в братскую могилу отправила. — Никак. Контузия, осколочные ранения. Он не регенерирует и в себя не приходит. — Дык как… Это, как его… Тобиас фразы закончить не может и перестать подтягивать кальсоны тоже не может — явный признак душевного расстройства. Тут вдруг из подвала бой часов — прям набат, — меня до потолка вскидывает. — О, заработали! А в Лондоне миссис Поттс отказали! Я фыркаю, я в трех секундах от инфаркта и впритык к нервному тику. Откуда у миссис Поттс деньги на ремонт часов, если на прошлой неделе она принимала трагичные позы на моей кухне, намекая, что хорошо бы ей одолжить фунт-другой?.. — Поздравляю. У нас самогонка осталась, или ты её прикончил? — Тебе же нельзя. — Сегодня льзя. Пока Тобиас в рыцарском поиске, я валюсь в кресло, подтягиваю пальцами ног табуреточку и пытаюсь расслабиться. На самом деле просто пялюсь в темноту. Темнота пялится в меня. Ну что я сделаю, ну что я сделаю! Божечки! Отворачиваюсь, вот честно — сама себе отвратительна. Бездеятельная старая клуша. Надеюсь, мне хотя бы удалось вбить в похмельную башку МакГрейфа мысль, что надо приставить кого-то к Дэсу. Официально. Неофициально я уже пошепталась со Стивенсоном, тот конечно покаркал, но вроде бы обещал договориться с гагарой, чтобы на окне посидела. Гагара. И это ведь не подпольная кличка какого-нибудь тертого калача, это он про настоящую птицу. С кем приходится работать… Как гагары вообще выглядят? Тоби выплывает из коридора с подносом, на нем рюмка и тарелка с куском пирога. Ох, ну я во власти буфетной любви, не мужчина — чудо, уберег-таки от троглодитов. На подносе ещё и газета. Приступ любви чуть ослабевает. Только панегириков мне сейчас и не хватает: «Пусть виконт Киллмур еще не отбыл на тот свет, но вспомним же об удивительном пути…» Тьфу. — Что пишут? — Сама посмотри. Перед тем, как смотреть, опрокидываю стопку, внутри разливается, приплющивает и встряхивает. Великолепно! Вот все же деревце хлеба с сыром всему чему угодно придаст нотку благородства. «ПОКУШЕНИЕ НА ЖИЗНЬ ПАЛАЧА: взрыв бомбы потряс столицу Сегодня, в результате взрыва бомбы, произошедшего в Ист-Энде, пострадал виконт Дэс Киллмур, начальник департамента магического сотрудничества. Инцидент, который, по предварительным данным, был организован ячейкой Ирландской Республиканской Армии, привел к серьезным ранениям высокопоставленного чиновника и смерти гражданского лица, личность которого на данный момент выясняется, и вызвал целый ряд вопросов». Предварительные данные? ИРА?! Ещё и умер кто-то. Лучше б панегирик вкорячили, чем эти гнусные инси… инсу… Да к черту! «Взрыв произошел около 11:30 по местному времени, когда виконт выполнял рабочие задачи. Очевидцы сообщают о сильном грохоте, который сотряс окрестности, и о клубах дыма, поднимающихся в воздух». Дальше два графина воды про источники, которые что-то видели, но ни в чем не уверены, процитирован якобы Эттли, которому так жаль, что прямо куда деваться, и наконец то, что мне совсем не нравится: «По неподтвержденным данным нападение на виконта Дэса Киллмура, в прошлом известного своими радикальными методами по разрешению североирландского вопроса, а так же адаптировавшего метод Павлова-Сакеля под магические нужды (т.н. в народе «душители»), произошло с участием мага, бывшего участника ИРА, ныне реабилитированного». У меня печень прихватывает. Если уж «Таймс» такое выдает… Страшно подумать, что понаписали остальные. В конце оставалось только добавить «Угадай имя и фамилию бывшего психически неустойчивого ИРАшника с первой попытки». Это ж все прахом пойдет. Нас же на тряпки порвут. Я поднимаю глаза на Тоби. Тоби задумчиво пожевывает губу: — Они про девочку твою? Морну? Да? — Получается, что так. Ее арестовали. — А она могла? — Ну, если она это сделала, я просто чудовищно в ней ошиблась, Тоби. Чудовищно. — Я запихиваю в себя пирог и даже не чувствую вкуса. Надо срочно перевести тему, надо срочно отвлечься, у меня сил не хватает пойти с собственными мыслями в лобовую: — Как Патриция? Упираю локоть в подлокотник кресла и закрываю ладонью глаза, тут же отдергиваю — ледяная. Дэс. Вздрагиваю. Доберманы. Совесть. Соберись ты уже! — Я сказал, что тебя на работу вызвали. Ничего. Играли. Она пока там по делам каким-то ездила. Уолли написал на кресло. — На это? — Да нет. Ну, я вытер тряпкой с твоей этой… болтушкой для пола. Но чего-то попахивает. Болтушка для пола с уксусом и содой. Отлично, кресло теперь можно выкидывать… Ну что поделать, зато хоть у кого-то сегодня радости были полные штаны… А ведь должна была идти в театр, с маленькой сумочкой. Смотреть… Морна. Билеты. Собака. Лай. Встреча. Я вскакиваю. Коленные суставы щелкают, как честь отдают. — У нее в квартире осталась собака. Большая. Черт, она ж там все разнесет, она ж лаяла, будто с корову размером. — Да разберутся. Может, полицейские соседям отдадут, что ты прям, не тупые ж там все. — Тобиас снова берется за кальсоны. Сколько можно в самом деле! — Она сказала, что собака как раз соседская. — Я просто без сил, у меня голова раскалывается, бедро разламывается и внутри потряхивает. Мне б помощи немножко. Мне б… — Слушай, отвези меня, а? — Ширл. Ты ж знаешь, не могу, — голову опускает, будто виноват в чем. А вообще… Да! Виноват! Ладно — не видит он ни черта из-за глаза, особенно в сумерках, говорит, одно в другое сливается, не разберешь — это он не виноват. Тут уж судьба — в Первой пронесло, так во Второй в инженерных войсках подорвался. А вот что из дома не выходит — это он виноват! И башка его виновата! И я виновата! Что помочь не могу! Боюсь хуже сделать, так боюсь, что нутро сводит! Все виноваты! И я, и он, и все! Ладно. Могла бы вообще вдовой остаться. Грех жаловаться. Я вдыхаю. Я выдыхаю. Я полна сил и энергии. Да ни черта, божечки, да ни черта.

***

Никакой собаки нет. Но лучше бы она была. Лучше бы Морна приютила тибетского мастифа, это хоть как-то объяснило происходящее. Квартирка из одной комнаты. Тут и спальня, и кухонька, и стол обеденный. В горле встает ком. Кажется, у умных людей это зовется тревогой, но мне на нее отвлекаться не с руки — крошечная квартирка разгромлена. Может, полицейский обыск? Нет, где тогда бобби, торчащий у двери? Да и не проводят так полицейские обыски, после них обычно все в пыли, которой отпечатки пальцев снимают, а тут другое: вещи вышвырнуты из шкафов, выкинуты из кухонного буфетика… Бирмингемская кровать перебуроблена, даже матрас стянут. И что тут искали? Что вообще можно искать в таких квартирах… Деньги? Смешно. Документы? Поддельные паспорта? Я совершенно без идей. Бедро, как нарочно, так разнылось, что стоять не могу. Поднимаю венский стул — лежит ножками в небо, что дохлая лошадь. Сажусь. Кладу на колени сумку. Смотрю. Разбитая статуэтка, из холщового мешочка вытянуто нижнее бельишко, пачка сигарет… Пачка сигарет. Отлично. То что нужно. Мне, правда, нельзя — как покурю, так виски ломит, ну и… Значит, будет ломить еще и виски, велика беда. Раньше сигаретку от всех проблем прописывали, а теперь прописывают курить бросать, потому что, оказывается, у людей эти самые… нервы. Или сосуды. Никак не определятся, короче. Хорошо, что спички у меня с собой, еще, поди найди их в подобном разгроме… Дым проползает в горло, выдыхаю через нос, щекочет, чихаю так, что чуть башка не отрывается — ох, хорошо! Соображай, Ширли! Но Ширли как обычно вместо того, чтобы соображать, начинает убираться: ну не могу я на такое смотреть — одежду аж в половичок втоптали. Может, полицию вызвать? Сомнительно. А если это бобби и сделали, а если этим я Морне только… Мужская рубашка. Чтоб меня. Я смотрю на мужскую рубашку, так идеально открахмаленную — уже, правда, нет, вся измялась, но до этого солнце могла отражать. Мужской пиджак. Это… Может… Нет, не может, я тушу сигарету об осколок скорее всего вазы и начинаю рыться уже без всяких оправданий в виде уборки. В голове после сигареты легко и чуть подкруживается, а бедро все так же ноет, но неожиданно возраст перестает быть препятствием. Это костюмы Дэса. И чем больше я роюсь, тем больше его вещей нахожу. И карты, несколько колод — всегда раскладывает «Дьявола» вечерами, — и горлорезка, и пара оксфордов, и чего тут только нет… Но красноречивей всего рисунки. Их много, но как нарочно первым на глаза попадается тот, на котором нарисован виконт Киллмур. Голый. Сидит на кровати, уперся подбородком в колено, и как бы самого главного не видно, но… Вот лет в двадцать я бы вся как морковка стала, лет в тридцать похихикала, в сорок я б всмотрелась, в пятьдесят я думаю, что надо было в двадцать меньше краснеть и больше улыбаться. Хороший рисунок. Мне нравится. Душевно. Интересно, он снова, что ли, бегать начал по Грин-Парку как полоумный, кругами, мышцы прям… Или это художественное преувеличение?.. Интересно, а можно этот взять образцом и попросить Морну Кирка Дугласа… Ой, все, ладно. Собаку она завела. А этот, значит, сидел тут и подбрехивал, пекинес чертов. И ничего не рассказали, ни словечка. Когда они сошлись? Как они сошлись?! И почему не сказали мне?! Мне! Ладно. На самом деле, это еще больше осложняет понимание момента — квартиру обыскали из-за Дэса? Из-за Морны?.. Так. Нет, не так — самое удивительное, не Морна перебралась к Дэсу, в его эту столетнюю музейную элегантность, а виконт перебрался в домишко многоквартирный, хорошо, хоть в меблирашках или каком-нибудь унылом приюте трезвости не обосновались. Вообще, как-то плохо укладывается в моей старорежимной голове — жить вместе без брака, не большевики ведь. Да и мало ли что, будешь потом с кульком мыкаться под хор общественного презрения… Хотя… Они люди взрослые, даже слишком взрослые, поди в состоянии отличить глубокое чувство от страсти… Ради интереса пролистываю толстую пачку рисунков. Один сильно выделяется — нарисован как-то дергано, грубее и грязнее, что ли: линии толстые, лежат густо, одна на одну… Мужчина. Ну точно ведь видела его, глаз так выразительно прищурен из-за шрама… А лицом ну чисто король-бобёр… Игра такая была в двадцатых у ребятни: надо было на улице выискивать мужчин с бородами. Если с черной найдёшь — одно очко, а вот если с рыжей, то сразу выиграл, главное выкрикнуть «Король-бобёр!»… Я переворачиваю лист, а там Морниной рукой надпись: «Вот и пошёл ты». О как. Ну, загадочно, ничего не скажешь. Но где я его видела-то?.. Если Морна его знает… И я знаю… Это значит… Что я ни черта не понимаю, вот что это значит. Откладываю рисунки, легкий укол стыда за неуемное любопытство списываю на желудочную колику, и продолжаю наводить порядок. За одним тянется другое, и вот я уже пытаюсь разобраться с кроватью. Бумага находится в комом свернутой простыне. Измята страшно, но дата выдачи стоит позавчерашняя. Разрешение на брак. Вот если бы мне сейчас отвесили пощечину, я бы не была так разочарована и оскорблена. Да если б мне пощечину отвесили, я бы была зла как все демоны ада разом, а не чувствовала себя такой старой, пустой и разочарованной. Немножко им не хватило. Капельку. Почему?.. Нет, так дела не делаются. Обыски, которые не обыски, аресты, ИРА и главное — ничего между собой не вяжется… А когда что-то не вяжется, надо звонить людям, которые свяжут. Даже если очень не хочется. Коньячку бы. Самогон полирнуть… — Да что ж за люди-то нынче, по чужим каморкам шарятся?! О, Ширл, привет. — Я медленно оборачиваюсь. Поппи. На плечах шаль столетняя, в зубах самокрутка. Подружайка моя, хозяйка квартирная, через неё Морну сюда и устроила. Только её и не… Стоп. Ее-то как раз мне и не хватало для полноты картины. — А ты че эт? — Через плечо. — Умение рифмовать на кокни в печке не сожжешь и по ветру не развеешь. Большую часть времени сдерживаюсь, но Поппи по-нормальному все равно не поймет. — Че, забрали-то ее? Че сделала? Это она, что ль, милорда рванула? Вот и то, чего следовало ожидать. Зачем Морне подрывать Дэса, если она его испепелить могла? Но этот вопрос для большинства не очевиден. — Эт ты мне скажи, че она сделала, я знать не в курсе. — Дык, тихая была, они ж влетели, повязали, она вроде рыпнулась, да её крутанули, да и этого. — Из-за мужика, мож? — Да какой мужик, не было у нее мужика, токма на работу и таскалась. — Поппи заглядывает в квартиру, водит жалом. Ну-ка. Не прознала ничего раньше и не надо тебе. Я подхожу ближе к двери, перекрывая обзор. Значит, Дэс сюда инкогнито прыгал. В шпионов они, что ли, поиграть решили?.. — А че ты тут устроила? Че за бордель? — Эт ты мне скажи. — Я?! — Поппи так брови высоко поднимает, что еще немного, и они ей скальп снимут. — Я ток пришла! — Ты ж говорила, ты видела, как её брали, брешешь, мать? — Сама ты себе мать-перемать. — Поппи ощеривается, становятся видны верхние зубы, жёлтые и вызывающе кривые. — Нормально все было, я ни на духу, че тут. Потом ты вперлась и вот. — Она обводит рукой разгромленную квартиру. Поппи врать не будет, тем более мне: уверена, я мысли читаю. Я тяжело вздыхаю и поджимаю губы. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Но Морна как-то подорвала Дэса. Это уже взаправду пугать начинает.

***

Дэс. Смотрит на меня. Я смотрю на его развороченный осколками бок. Он говорит без передышки, губы шевелятся, но я не слышу ни звука. Я мнусь, мусолю край пиджачка, будто школьница, будто учудила что. Потом он кривится — Дэс никогда не кривится, — хватает меня за палец и заставляет засунуть его в рану.

***

Фу, какая гадость. Снова вспоминаю сон, и меня передергивает. Прямо чувствую — палец входит в мясо, как игла в ткань. Очень реалистично. Аж слишком, аж затылок ломит. Народ валом валит, оно и понятно — Южный Кенсингтон — узловая, тут Дикстрит, Пикадилли и Кольцевая пересекаются. Сегодня суббота, а народ как ополоумел — три раза меня задели плечом, а извинились только один. Да, нынче в Лондоне куча приезжих. Вон, две дамочки щебечут, заливаются про универмаг Питера Джонса, по мне, так уродство страшное: стен нет, одни стекляшки по фасаду. Может, зайти потом, глаза порадовать? Хоть посмотрю, что нынче носят, а то из-за работы только и успеваю, что в лавку в боро своём заглянуть. А из модного там сапоги резиновые зелёные одного размера. Пока думаю о том о сем, успеваю дойти до дома Уильяма. Это надо — назначить встречу в семь утра в субботу! Но, с другой стороны — ранняя птица больше корму клюет. Да и вообще, удача, что согласился со мной встретиться. Повыпендривался, конечно, но согласился. Еще б — суперинтендант, так его растак. Выслужился… Сперва я замечаю темно-зеленый ягуар и только потом Уильяма. У машины отирается: то по-хозяйски фару протрет, то дверь откроет, внутрь салона посмотрит. Я приподнимаю бровь. Я смотрю на свои стоптанные, когда-то рыжие мокасины. Во мне вспыхивает классовая ненависть любительницы пампасной травы и садовых гномов. Перевожу взгляд на Уильяма, тот все мнется у ягуара, но наконец-то меня замечает и смотрит затравленно-зло. — Ширли, прекрасно выглядишь. — С таким лицом не комплименты говорят, а на могилы врагам плюют. — Ты тоже, Уильям. В форме. Шара. Вон пуговица на пузе того и гляди застрелит кого-нибудь. Молчим. Это особое молчание, оно мягкое и лживое, каждый боится начать, чтобы не выдать то, чего другой не знает. Я на это не рассчитывала, но удивительно — Уильям ломается первым: — Как Киллмур? — Отлично. — Вот как. У меня другие сведения. — Я хочу знать, что именно случилось. — Любопытство не порок, Ширли, но, насколько я помню, ты нынче секретарша и не имеешь права затребовать такую информацию. Почитай в газете. Укус болезненный, но ты, Уильям, со мной встретился. Значит, ты не считаешь меня просто секретаршей. Или тебя очень беспокоит, что я знаю, как просто секретарша. А вот тебе. Черчиллевское «V» ладонью к себе, смекаешь? У меня мало активов, дорогой, но самое смешное: ты один из них. Ты мне должен, и если ещё не до конца оскотинился — ягуары даже на суперинтендатскую зарплату не приобретаются, — заплатишь. А если не захочешь… Я прикрываю глаз. Выбираю зайти снизу, там есть такая точка, под мягкими извилинами… Очень старая, а потому чувствительная. Хочу, чтобы ты вспомнил запах сырой штукатурки. Злость пропадает, теперь в глазах Уильяма муть со дна пруда. Да, да, хорошо. Ты должен помнить, так же, как помню я. Когда подбежал в штабе по усканью верхов и умолял кое-что сделать. Операция «Динамо». Дюнкерк. Как чудесно Люфтваффе ослепли. Прямо ма-а-агия. Тогда я как-то выдержала, но это было начало, а вот потом, под конец, в сорок четвертом, меня шандарахнуло так, что мало не показалось — не могла говорить, спать, думать, а правая половина тела в желе превратилась. Я отлепляюсь от его мозгов. Ну, оскотинился, или осталась частичка того Уильяма, что подбежал ко мне? Вспомнил? На его лбу выступает бисеринами пот, а губы сереют. Вспомнил. — Его кто-то вызвал в Поплар, звонили из будки. Он примчался, и кто-то активировал взрывное устройство типа которое любило пользовать ИРА. — Да уж, их устройства и правда в жизни ни с какими не спутаешь: что-то вроде банки кофейной и козьего дерьма. Я поджимаю губы. Новости не радуют. — Киллмура задело, а тот, кто активировал — труп, — выдаёт на одном дыхании, как священнику исповедуется. — При чем тут Морна? — Она участница ячейки. Уильям упускает ключевое. Бывшая. — И? Доказательства? Или теперь, где что взорвётся, так Морна первая в очереди? — Косвенные. — И что ты хочешь сказать, что ячейка ИРА завалила Ирландского палача, и не устроила национальный праздник? Где манифесты? В сорок втором, значит, опубликовали, а тут как барышни застеснялись? Какие доказательства, я тебя ещё раз спрашиваю? Мозги после того, как их пальцем потыкать, какое-то время еще плоховато работают — мой шанс подловить его расторможенного, — поэтому напираю. Глаза Уильяма пусты и блуждают. Мимо нас течет толпа, но, к счастью, ей не интересны ни Уильям, ни мои мокасины. — Ширли, это не твоё дело. — А у меня, знаешь, по жизни все дела, которыми занимаюсь, не мои. Судьба, видать. — Морна снимала душитель, и тебе это должно быть известно. Она снимала его именно в тот момент времени, когда было совершено покушение на Дэса и её видели недалеко от места преступления. У нас есть надёжный свидетель, вероятно, она планировала завершить начатое бомбистом, но не успела. Все, Ширли, я больше ничего не скажу. — А в квартире вы её что нашли? А то искали так, что аж надорвались. — Ты о чем вообще? Брови Ульяма приподнимаются. Ага, значит, не бобби перевернули квартиру. А если не они, то кто? А если это удивление наигранное? Брови он приподнял. Ну и что, собственно?.. — Ни о чем, я хочу поговорить с Морной лично, устрой мне встречу. — Ещё чего. Время идти с козырей. К счастью, есть такая категория мужчин, что считают женщину ходячим подносом, я эту категорию бесконечно люблю и совершенно не уважаю — она языком треплет только так. И Уильям вот прямо типичный образчик. Как-то раз напился и решил излить душу стене. А я тут как тут. — А как думаешь, Громовержцу понравится история, как в штабе барыжили синими билетами? — Я неприятно улыбаюсь. У меня левая сторона рта онемела и улыбается не до конца. Вот, чтоб меня, ничего толком не сделала, а рожу уже перекосило. — Некто, кто сейчас, скажем так, не последнее лицо в Скотленд-Ярде. Война-то, конечно, кончилась, но осадочек выпадет, а, как думаешь? — Ты двинулась? — Уильям смотрит на меня, и лицо идёт пятнами. Ах, как хорошо, ах, как славно. Выдыхает так сильно, что я чую — ел чеснок на завтрак. Следит за здоровьем, какой молодец. Оно ему понадобится. — Ну, может, слегка. Все маги с приветом. Или, смотри… вдруг что-то случится, и ты, например, сам захочешь устроить мне встречу. Какой вариант тебе приятнее? Я, конечно, так сделать не могу — мозг механизм посложнее даже тех часов, что Тобиас чинит, и прямые команды я отдавать не могу… Но всегда говорила, что могу. А проверить на собственной шкуре никто так и не рискнул. Красные пятна на лице Уильяма сливаются в кляксу. Клякса пунцовеет. — Это шантаж и угрозы! — Они, родимые. Люблю их. Я ж обычная секретарша, да? — Понятно, чего Киллмур тебя держал. — Держит. — Была бы моя воля, мозги твои жиром заплывшие сожгла, скотина, до денег охочая. — Как скажешь. Я позвоню. — Давай-давай, завтра жду звонка. — Не зарывайся. — Даже ещё и не начинала. Уильям морщится, и снова появляется настороженная злобность в глазах. — Послушай, Ширли, я, конечно, все понимаю, но если… теоретически… я тебе это устрою, ты сможешь мне помочь? Только собралась гордо отправиться восвояси, а тут такое. Поправляю сумку на плече. Делаю суровое лицо. — Если ты не обратил внимания, мы не услугами обмениваемся, я тебя шантажирую. — И все же? — Что случилось? — Мужчина может быть даже омерзительным, но он должен быть всегда уверен в том, что говорит, или хотя бы вид делать. Иначе… А иначе это Уильям. — Не здесь, это… магические делишки. — Так. Либо ты сейчас рассказываешь, в чем дело, либо мы заканчиваем. Никаких обещаний я наперёд не даю, ты знаешь. — Я стараюсь говорить спокойно, а сама думаю, может, его галетой подманить, нервного такого? Весь издергался. Уильям смотрит в небо, Уильям смотрит в землю, Уильям смотрит на ягуар, и когда моё терпение почти полностью иссекает, выпаливает: — Магические проклятья бывают? — Нет. Только самосбывающиеся проклятия. — Это что-то некромантское? — Почти. Из социологии. Это мне Патриция рассказала, больно любит книжки умные читать, и все мать пытается подтащить поближе к материям тонким. Мать сопротивляется, мать работает со своих шесть лет, ей эти тонкие материи, как собаке пятая нога. Хотя… Вот пригодилось ведь. Молодец, Патриция, продолжай в том же духе, так, глядишь, и кроссворды начну гадать. — А какая-то штука, чтобы жизнь высасывала? У Уильяма мелко трясутся руки. Да что с ним?! То рявкает на меня, как хозяин на собаку, то трепетным становится, что фиалочка… Двинулся? Или газетенок воскресных начитался? В них обычно подобные страсти пишут. На прошлой неделе выкатили историю про магический жезл какого-то короля Иакова, который якобы может убивать одним касанием. Вообще, любой жезл может убивать одним касанием, если под словом «касание» подразумевается удар по голове. В итоге я потратила пять листов и час времени, чтобы донести до редакции одну простую мысль: «Магия — продукт работы мозга, и ни в каких жезлах её быть не может». Говорят, может что-то получиться через руны, но это бабка надвое сказала, вон, Алоизий сколько лет уже пыхтит со своими иероглифами, а толку ноль. — Сироп от кашля, я им так траванулась лет десять назад, думала помру. Нет такой штуки, ты ужасов за пенни начитался? — У меня сын заболел. Ну, все, это удар ниже пояса, я моментально растекаюсь в лужу. — Что с ним? Уильям отводит глаза, крутит пальцем у виска. Что ж, понимаю. Проще и правда валить все на магию, чем признать, что родной человек сошел с ума… Сам по себе. И ничего уже не исправить. Я ухожу. Редкий случай — мне совершенно нечего сказать.

***

Дома снова бьёт набат, стоит распахнуть входную дверь. Час дня. Куда делось время, не знаю, еще поезд тащился еле-еле, будь он живым, решила б, что присутствую при предсмертной агонии, а так мы просто стояли посреди полей и любовались пейзажем. — О, Ширл. — Тоби высовывается из двери в подвал, на башке опять монокуляр, нет, у него, похоже, в планах ослепнуть полностью, иначе откуда такое рвение. — Ну, как все прошло? Встретились? — Отвратительно, спасибо. — Тебе Алоизий с утра звонил. Несколько раз. Ну, в свете последних новостей — неудивительно, я бы и сама себе обзвонилась. Соединили практически мгновенно, и так же мгновенно рявкнули в трубку: — Чего?! — Это Ширли, дорогой, ты меня искал. — Где тебя носит? Я звоню с утра. Сжимаю зубы до скрипа. Если я секретарь, я что, должна жить на коврике у телефона?! — По миру пошла. — Так, ладно, диктуй мне свой домашний адрес, я приеду. — Баркинг, Морли Роуд, 42. — Моя уверенность тает, но я постараюсь. Можно подумать, я живу на Аляске, чтобы так нервничать по поводу длинной дороги, всего-то час… Ну ладно, час двадцать, и то из Лондона. Бывало иногда, ещё до того, как Центральную линию открыли, приходилось потолкаться, чтоб на Оксфорд-Серкус впихнуться, но это когда было-то. Нахал. Вешаю трубку без «до свидания». Так. Время переходить на вопросы сугубо приземленные, как того рода, что ненавижу всей душой. — Тоби! У нас есть рагу и рагу. Ты что будешь? — Рагу с мясом? — Без! — Тогда рагу!