О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

И я в саду. На качелях. Ноги вперёд, ноги назад. Верёвка скрипит. И тут в первый раз есть кто-то ещё. Я поднимаю глаза. Это как сон. Это мой отец и не мой отец. Картинки спутались. Как во сне. Он качает качели. Я не видела его пятьдесят лет. Так пронзительно. Думала, я слишком стара, чтобы скучать по отцу. Думала, я уже и забыла, кто он такой. Отец. Он поднимал меня на вытянутых руках над головой. Так пронзительно. И что сказать? Он улыбается и качает головой, и качает качели, и мир качается — я отлетаю назад, я смотрю на него, но он так далеко, что мутится, рябью идёт, и это больше не мой… Ну скажи хоть что-нибудь, из нутра скажи, скажи, иначе опоздаешь! Снова! Кричу почти в истерике, кричу, как пятьдесят лет назад кричала: — Хватит! Перестань! Пить! Хватит!

***

Надо мной лицо Морриса, близко, почти в упор — замечаю у него под глазом крошечную родинку. И он совсем, вот кардинально не похож на моего отца. Почему-то я лежу. Шею колет палас, а глаза — свет потолочной люстры, остатки былой роскоши. — Ширли, ты как?! Ширли! Моррис помогает мне сесть, и я чувствую, как дрожат у Морриса руки. И у меня дрожат, я вся дрожу, в голове, на лице очень жарко, и противные мурашки опять бегут, но теперь от затылка вниз, по шее, бегут и растворяются колкой болью между лопатками. В глазу жжёт, закрываю его ладонью. Тошнит. Половину языка чувствую, половину нет. Ну неужели опять! Но думается легко. Это хорошо. В прошлый раз не получалось улыбнуться ровно. Растягиваю губы. — Симметрично? — Голос такой, будто ещё немного, и закаркаю, как Стивенсон. — Улыбка? — Он впивается пальцами в — мой — подбородок и резко крутит — моей! — головой вправо-влево. — Да, вполне! — Ты сбрендил, что ли?! — Сбрасываю его руки, но ощущение липкого тепла на лице остаётся. Фу! — МакГрейф умер? Моррис оборачивается и переспрашивает как дурак: — Вы умерли? Я чуть наклоняюсь в сторону: Макгрейф сидит у стены, вытянув ноги и смотрит зачем-то на свои руки. Парализовало?! Поднимает глаза — ни намека на желтизну: — У меня пальцы не дрожат! — Пальцы, может, и не дрожат, но орёт в той же тональности, что и пять минут назад. А почему он… не умер?.. — Мои поздравления, сэр, такое бывает. — Моррис подхватывает меня под мышки и очень медленно ставит на ноги. На морально-волевых запрещаю себе кряхтеть. Главное сейчас — к себе не прислушиваться, авось как-нибудь рассосётся. — Так, Ширли, я постараюсь дозвониться доктору Мортимеру, он… Игнорирую кудахтанье Морриса и смотрю на МакГрейфа. Что я сделала? Выглядит… Отлично он выглядит — взгляд живой, никакого тумана. Чуть щупаю его мозг — на особо тщательный осмотр не решаюсь, не в форме; сороковой год, судя по ощущениям, покинул меня окончательно… Веселый у МакГрейфа мозг, как лампочка светится — штепсель наконец в розетку воткнули. МакГрейф тоже встаёт, опираясь ладонью о стену. Выпрямляется. Вот он похож на отца. Правда похож: высокий, несуразный, растрепанный, с прямым носом и кривыми зубами. Разве что не рыжий. — Это так выглядит ваша магия?! Очень интересно. А почему же это не написано в вашем деле, миссис О’Донэлл?! — Он улыбается. Я смаргиваю от неожиданности. — Чудесная ясность мысли! Мне-то рассказывали, что вы… а оказывается, совсем по-другому! Мы с Моррисом стоим как два идиота. Сказать МакГрейфу, что моя магия в жизни так не выглядела, или уж сохранить лицо? Если бы знала, что могу излечивать от алкоголизма… Я бы… Вряд ли. У отца на роду было написано бесславно спиться — характер слабый, МакГрейф покрепче, но… похож. — Все новые философы в сомненье. Эфир отвергли — нет воспламененья, Исчезло Солнце, и Земля пропала, А как найти их — знания не стало. Он прикрывает глаза, будто в этом… как там… экстазе, наслаждается сказанным прямо-таки неприлично. Рехнулся. Точно рехнулся. Я смотрю на Морриса, Моррис смотрит на меня. Глаза Морриса, глубокого серого цвета, полны если не ужасом, то паникой так точно. — Вы представляете, я снова помню Джона Донна! Это удивительно! А, это стихи, божечки, я-то думала… Стряхиваю руку Морриса со своего предплечья: так вцепился, что у меня кость того и гляди хрустанет. — Какой забавный кинокефал. — МакГрейф наклоняется и поднимает свинособаку. Делаю шаг — слишком порывисто, — замечает, выгибает бровь с какой-то обезоруживающей, сквозной иронией. Как он так быстро превратился из алкоголика в это? — Я так понимаю, из-за него пострадала мисс Леви? Встретил её в коридоре. Она бежала навстречу судьбе, то есть мне, с разбитым носом. Собственно, поэтому я в него и вцепился. — МакГрейф крутит статуэтку, будто ищет маркировку по типу дербиширской. — Был раздосадован дракой сотрудников на рабочем месте. Он смотрит на меня. Время объяснений? Оправданий? Не думаю. Я поджимаю губы и скольжу взглядом по костюму МакГрейфа: ткань хорошая, пошив великолепный, но и брюки, и пиджак чудовищно измяты. Какой разительный контраст. Интересно, каково ему сейчас? Осознавать. — Она не упомянула, что камни Морны Дарнфорд и Антона Окстона поменяли местами, из-за чего Морна Дарнфорд теперь прохлаждается в каталажке? — Зло говорю, прям аж с присвистом. МакГрейф замирает — как его зовут-то хоть, так и не узнала, — смотрит на свинособаку. Улыбка тает. Он вдруг делает широкий жест в сторону кабинета Дэса: — Прошу, миссис О’Донэлл, и вы, мистер Моррис, как, я так понимаю, участник событий. Вспомнил, что он тут начальник — как не вовремя, надо было бежать на выход при первой возможности, но если я сейчас ещё и побегу, это будет вообще последнее, что в жизни сделаю. — Да не… — Моррис пытается отойти, но я успеваю ухватить его за локоть. — Простите, сэр, нам надо посовещаться. — Выпихиваю Морриса в коридор, он, как нарочно, врезается плечом в дверной косяк. Все так нелепо и по-детски, что хочется мучительно краснеть. В этом коридоре нет фикуса, за которым можно спрятаться, тут есть только угол с отходящими в стыке обоями в мутный цветок, но сойдёт и он. Слышится скрип тележки — миссис Берлингтон вездесуща. Моррис начинает остервенело ковырять отходящие обои указательным пальцем, и я еле сдерживаюсь, чтобы не треснуть ему по руке. — Что нам делать? Рассказать? — Откуда я знаю, Ширли. Ты у нас капрал, а я так. Вот опять. Опять я капрал. Не тяну я уже капрала. У меня руки вялые, будто не мои; пальцы сцепляю, сжимаю с усилием. Стоим у окна. Половину стекол во время Блитца выбило — кто-то закрыл дыры фанерой. Временно. Так и стоит эта фанера последние лет девять. Ладно. Вернёмся к МакГрейфу: что лучше — черт или глубокое синее море? Если смотреть объективно — на детектива я совершенно не тяну: недостаточно умна, недостаточно иронична и совершенно необразованна. Из улик только и есть, что пара наблюдений да свинособака. Ещё есть долг да ответственность. Ширли О’Донэлл — человек-долг. Тьфу, самой противно. А вот МакГрейф… — Ширли, а как ты сделала, чтоб он протрезвел? — Моррис оставляет обои и прикуривает сигарету, жадно затягиваясь. Дым лезет прямо мне в лицо. Нет, не соблазнюсь, хоть и очень хочется. — Это из-за этой штуки? Уродца? Однако. Такая идея мне в голову не приходила. Правда ведь, с чего вдруг я так сделала? — Понятия не имею, может… — Осекаюсь и смотрю на Морриса. Ну вот к чему сейчас эти рассуждения? Неужто мы с Моррисом сообразим на двоих нечто великое? Вот уж вряд ли. У него припадок был после Гамбурга. Моррис прекрасно приспособлен к лёгкой жизни в ресторанах, ему бы профессиональным партнёром для танцев быть — ноги длинные, видела, что он на Рождество выделывал с какой-то фифой. У него, кстати, глаз дергается. А у меня ком в горле, никак не протолкну, сглатываю и все без толку. У Морриса мозг работает неправильно: то тут загорится, то там… Короче — не сообразим. Да и вопрос на повестке дня другой стоит: рассказывать МакГрейфу или нет. Подойдём формально: МакГрейф адекватен. У него есть административный ресурс. Он вроде как рад, что трезв, а значит, он мне теперь должен. А значит, как минимум может помочь Морне. Может попробовать помочь Морне. — Пошли, рискнем. Моррис коротко кивает и тушит сигарету о подошву ботинка. Нет. Не возьмут его в танцоры с такими манерами.

***

— Ваша история, миссис О’Донэлл, звучит поистине феерически. — Быстрее, чем я успеваю возмутиться, МакГрейф продолжает: — Значит, этого кинокефала нашёл сэр Киллмур, спрятал у вас в столе, затем кто-то — неизвестно — организовал ему встречу в Попларе. Официальная версия — сработало взрывное устройство. Сэр Киллмур ранен. Обвиняют Морну Дарнфорд, нашу сотрудницу, в организации покушения от лица ИРА. Она должна была сэра Киллмура добить, но почему-то не вышло. Верно? МакГрейф сидит за столом Дэса, он делает пометки на листах из записной книжки Дэса, и вокруг нас тоже Дэс: на стене картина в скромной раме с русской борзой, я сижу в кресле с веселенькой обивочкой, которые он притащил с Пикадилли, папки в кряжистом шкафу расставлены его рукой. Вот это все — Дэс, только Дэса здесь нет. Я с трудом отвечаю, язык тяжёлый, мне б поспать… Или хотя бы поесть, но куда там, из МакГрейфа так и хлещет. — Вроде бы все так. Душитель завязан так же, как был, а… — А камни переставлены. — МакГрейф задумчиво смотрит в свои записи. — Таким образом, вариант с тем, что Морна Дарнфорд решила тряхнуть стариной и устроить Пасхальное воскресенье, ставится под сомнение, и на первый план выдвигается некто Антон, как черт из табакерки. Дайте мне краткую справку. Он с невиданным доселе в этих стенах энтузиазмом упирает острие карандаша в листок. Перед ответом я так глубоко вздыхаю, что в груди колоть начинает: — Антон был вместе с Морной в ячейке Хью Макатира. Он также был признан невменяемым из-за своих магических способностей и затем торжественно обряжен в душитель. Он примерно как Морна, но пожиже и разжигать не умеет, только жару поддать. Из примечательного — во время ареста все валил на Морну, насколько я помню. После этого они не общались, по крайней мере я от Морны никогда этого имени больше не слышала. — Так, понятно. — МакГрейф делает очередные пометки. — Это только мне видится бессмысленным? Рано или поздно подмена бы обнаружилась, вы же должны систематически проводить инвентаризацию, правильно? — Раз в полгода. — Моррис внезапно выходит из летаргического сна и, кажется, вспоминает, где он — достает пачку сигарет и выбивает одну и смотрит на МакГрейфа: — Угоститесь, сэр? МакГрейф вздергивает брови и, кажется, сам себе удивляясь, задумчиво качает головой: — Не хочу, спасибо, мистер Моррис. — Вот это я расстаралась, конечно… Не могу удержаться — чуть прищуриваюсь, в голове гудение сразу. Может, дело в лобной зоне… Уж больно она у МакГрейфа теперь яркая, такого раньше точно не было. А может, правда, из-за статуэтки. Но я, наверное, должна была что-то почувствовать? Как в романах. У них там вечно то ток в пальцах, то ноги не держат. — Продолжим. Так зачем совершать эту манипуляцию? Выиграть время? Мне так видится, что это для того, чтобы раскачать маховик о неблагонадежности магов через обобщение. Как вы думаете? Божечки, я вот ничего не думаю уже. Моррис вдруг начинает нервно ерзать на стуле: — Может, ее из-за связи с шефом притянули? — А ты откуда про них знаешь? — Это уже слишком. Тоби — не удивляется, Алоизий — догадывается, а Моррис вообще первее всех оказался в курсе. Я теряю хватку? Кажется, Моррис это чувствует, нотка заносчивости проскальзывает в его обычном размеренном гундеже: — Она булки перестала брать в обед месяца уже два как. А потом ещё шеф… — А что же ты молчал-то тогда? Я тебе что, тетка с рынка, а не коллега? Моррис только открывает рот — надеюсь, для оправданий, — как МакГрейф нас резко прерывает: — Не будем отклоняться от темы. Насколько я понял, свои отношения они не афишировали, верно? А значит, вряд ли… Впрочем, не знаю. — Наклоняет голову и начинает беседовать с царапинами на столешнице — кажется, я поторопилась с выводами о его адекватности: — Мисс Дарнфорд действительно могла быть использована исключительно с целью дискредитации и… Слово это… «дискредитация». Наводит на мысли. Я внимательно смотрю на МакГрейфа. Он почему пьёт? Пил. — Скоро Морна ещё больше дискредитирует всех подряд, когда душитель совсем отрубится. Бедная девочка. Бедная полубезумная девочка. Опять ты попала в мясорубку. — Душитель сломался? Такое возможно? — Нет, он не сломался, он почти перестал работать. Божечки. — У меня дыхание перехватывает. Как я сразу не увязала. Божечки. Если она от Дэса беременна, а Дэс… А она будет в тюрьме. У меня начинает глаза жечь, оба сразу, я открываю и закрываю рот. Это крах. Как он мог. Как он мог так подставиться?! Что с ней теперь делать? В деревню отправить?! К кому?! — Миссис О’Донэлл? Что? Вы что-то сообразили? — Он… перестал работать, потому что Морна… — Делаю большие глаза. Моррис отворачивается и судорожно закашливается. МакГрейф так морщит лоб, что тот на стиральную доску становится похожим. — Вот как. Гормональный фон… Это… — Теперь МакГрейф откашливается. Да что ж они все кашляют, какое слово они так упорно выкашлять хотят, Тоби также кашлял все мои две… Всю одну. Божечки, забудь, женщина, такое бывает. — Миссис О’Донэлл, данный факт, естественно, значим, но… — Так резко берет себя в руки, меняя интонацию с растерянной на деловую, будто крутой поворот на дороге закладывает: — Думаю, это вообще не относится к делу, так подгадать невозможно, они же не в газетах давали объявление, поэтому… — Нам надо как-то оживить Киллмура, — произношу и понимаю — бессмысленно, но поделать с собой ничего не могу. Морне нужен Дэс, он теперь ей нужен даже не как романтический герой, он ей, черт бы его побрал, просто нужен для выживания. Идиот. — Так. Миссис О’Донэлл, давайте исходить из того, что мы можем сделать, а не из того, что нам хотелось бы. Не думаю, что кому-то в этой комнате под силу излечить сэра Киллмура, иначе бы это было бы уже сделано. Он прав. Я смотрю на борзую. Сухая голова и очень выразительный живой коричневый глаз. Он прав. Да пошел он! Надо взять себя в руки. Не знаю как. Сжимаю подлокотник кресла — не помогает. Я устала делать вид, что обладаю каким-то там характером. МакГрейф сидит, сцепив пальцы так, что костяшки побелели и снова говорит столешнице: — Я в любом случае сделаю все от меня зависящее, чтобы наш сотрудник не находился в тюрьме из-за домыслов, которые не проходят даже элементарной логической проверки. — Он вскидывает глаза на меня: — Вы упоминали инцидент в Ярде и странное поведение суперинтенданта Уильяма Тэтчера. Он хотел вас спровоцировать, потом признался, что его сына прокляли… — МакГрейф откидывается на стуле. — Вообще, если бы не ваша перепалка, я бы подумал, что мисс Дарнфорд просто удобная кандидатура прикрыть дыры в деле. Но тут ещё намеки, весьма мутные, на шантаж… И они даже не дают информации о её признании в газеты. — Он кивает на утренний «Таймс» на столе. Так измят, как если б на нем спали. Хотя почему как… — Скажите откровенно, магические проклятия вообще бывают? Я вот недавно… — МакГрейф осекается. — Давно читал детектив, и там они были. — Нет. — Я устало тру лоб, кожа между бровей болезненно чувствительна. — Не бывает магических проклятий, их путают с магическим воздействием. Я, например, могла бы сделать сына Уильяма безумным… Еще пара человек на такое способны. Например, у нас есть мистер Шарп, он умеет делать что-то вроде гипноза. Но если мозг действительно подвергся какому-то серьезному магическому воздействию, это как травма, как по голове ударить — назад уже не откатишь. Но Уильяма этим шантажируют, судя по всему… Может… Даже не знаю. — Ну так и запишем пока, что без соображений, что происходит, в любом случае шантаж — дело тонкое. Конечно, будь больше данных, можно было бы тоже нажать на Уильяма… На него есть какой-то компромат? — Он барыжил синими билетами во время войны, я на это уже нажала, и он согласился устроить мне встречу с Морной. — Или ему была выгодна ваша встреча с Морной и на ваш шантаж он не купился. Смотрите, очень удобно получается, вас арестовывают, что равно изоляции. И вы… Вероятно… — МакГрейф скатывается в едва слышимые бормотания и что-то очень быстро пишет в блокноте, мне бы подглядеть, но кресло слишком далеко от стола. Вдруг к нему возвращается его прошлая оживленность: — Вот ещё момент. Кто труп? Когда сэра Киллмура взорвали, ещё кто-то умер. Этот кто-то, он кто? — Синди, моя знакомая из Ярда, говорит, что труп фрагментирован и опознать его не могут. Последние дни она вообще не берет трубку. Моррис делает такое страдальческое лицо, будто женщина первый раз в жизни ему от ворот поворот дала. Или правда в первый раз? Да что они в нем все находят — дерганный, ну, похож немного на Грегори Пека… Я проглатываю жгучий хихик. Ну, может, и не немного! — Так. Очень странно… Получается, либо сэр Киллмур как-то очень удачно стоял, либо он до какого-то момента регенерировал. — Пусть будет второй вариант — хоть какую-то надежду дает. МакГрейф перехватывает мой взгляд и ободяюще улыбается. — Этот фрагментированный труп может быть Антоном Окстоном? — Ободряющая улыбка на фоне вопроса перестаёт ободрять. — Нет, у него янтарь тёплый. Это значит, что ответная часть, то есть сам душитель, надета и функционирует… — Моррис тушит окурок уже второй сигареты в карманной пепельнице. У него пальцы дрожат, когда новую прикуривает. — Как у вас все восхитительно запутано. Так. Этот пункт кое-как прояснили. — Судя по движениям руки, он ставит галочку. Надо бы ещё крест рядом поставить: прояснили, но ничего не поняли. — Вернёмся к статуэтке. Вы считаете, что из-за неё перерыли квартиры? — Да. Я думаю, что кого-то спровоцировали мои письма. Я их рассылала, и они могли… — Хорошо, но зачем обыскивать квартиры, если кто-то решил, что статуэтка на корабле? — Догадались. Не я же одна такая умная на всю округу. Моррис хмыкает как-то слишком дерзко и тут же делает серьёзное лицо. Как жаль, что я не умею испепелять взглядом. — Учитывая, что статуэтку этот кто-то очень умный не нашел, а вы вдруг включились в поиски, за вами должны были следить. Дестабилизация. Слежка. Быстро соображает. Я таких ребят встречала во время войны, все как один были на канцелярской работе. Но даже после той канцелярской работы так не пьют. — Не было за мной слежки. — Или я её не заметила. Может такое быть? Когда ехала назад, машин было совсем мало, но и состояние у меня было посредственное. Так. — Уверены?.. — Вот зачем так спрашивать — теперь уже не уверена, но все равно киваю. МакГрейф отбрасывает от себя карандаш и откидывается в кресле, массируя переносицу. — Ну, тогда я ничего не понимаю, делать при таком раскладе гипотетические увязки — лишь усложнять. Только стало проясняться, и вот тебе раз! Нет, он не в «Хижине» работал, там народ въедливый, дай им в руки загадку — со стула не встанут, пока не поймут. — Не понимаю, почему вы все считаете, что я усложняю. Как тогда ещё все объяснить? — С трудом, но получается убрать из интонации раздражение. — Как вы сказали? — МакГрейф резко убирает руку от лица и весь подается вперед. — «Вы все считаете»? И кто кроме меня ещё так считает? — Алоизий. — Вспоминаю сцену в машине, и уголок рта досадливо дергается сам по себе: — Он ко мне приехал узнать последние сплетни и увязался следом на Пикадилли. — Погодите, так вы же только что сказали, что слежки не было. Я прикусываю язык и фигурально, и натурально. Даже кровит, во рту — мерзкий едкий привкус. Моррис скидывает пепел себе на брючину и не замечает. Алоизий?.. Самолюбивый, высокомерный засранец — да. Предатель, дезертир, уклонист — нет. Поднятие бесполезных полуразложившихся трупов — да, взрывы — нет. Мне нужно время осознать. — За черта ему такое проворачивать? Они приятельствовали с Дэсом… С сэром Киллмуром. Он мог просто попросить у него статуэтку. — Опять же, не хочу вас разочаровывать, миссис О’Донэлл, но это только ваше мнение. И возможно, дело не только в статуэтке. — Он тычет карандашом в свинособаку, та качается и чуть не падает. А может, как раз и в ней… Если я с помощью статуэтки засунула МакГрейфа в палисадник… Но как проверить? Если еще раз такое изображу — выживу? Как не хватает Дэса, он разбирался во всей этой мутоте! — За такими вещами всегда стоит некоторая идея, если, конечно, дело не в страстном коллекционировании. — Алоизий вроде как по египетским штучкам, а этот урод вообще что-то не похож. Он какой-то… странный. — Моррис смотрит на меня. Сейчас скажет — как ты. — Ширли, может, она магическая? Ну, вдруг? Лучше бы глупо пошутил, чем задавал глупые вопросы. — Ну как это вдруг, Моррис! Ну нам же Киллмур методички каждый год раздаёт! Там написано, что в вещах магии нет! — Будто я ее читал хоть раз! — Тон нашей приятельской беседы повышается, как ртуть в градуснике. Еще чуть-чуть, и Моррис заорет. Как и я. — Как тогда ты сэра МакГрейфа вылечила, если в ней магии нет?! — В садик-полисадик запихала! — И часто ты делала это до?! — В детстве с коклюшками получилось! — Что-то он не похож на коклюшку! Моррис смотрит на МакГрейфа, я смотрю на МакГрейфа, в длинную паузу вполне себе укладывается мысль, что МакГрейф и правда похож на коклюшку. Обмен криками резко пресекается — МакГрейф сдержанно кашляет в кулак, я продолжаю уже совсем другом тоне: — Руны могут заработать, но на… — А может, руны внутри? А давайте… — Мистер Моррис. — МакГрейф говорит очень спокойно, но убийственно, вероятно, параллели с коклюшкой его все же зацепили. — Давайте, мы пока не будем разбивать статуэтку. Ваша дискуссия и правда очень интересна — почти теологический спор, но мы пока ограничимся выводом, что статуэтка обладает для кого-то — возможно, Алоизия — высокой значимостью. Мистер Моррис, чей приступ вандализма пресекли, с явным недовольством перекидывает ногу на ногу и резко поддергивает брючину. Если эта статуэтка правда что-то может… Может, поэтому её Дэс прятал? Внезапно — от Алоизия, что выглядит полной ересью. Но с другой стороны… Ни черта не понятно! Только я хочу попросить у Морриса сигарету — ну помру и помру, что ж теперь, — как МакГрейф так резко хлопает ладонью по столу, что мысль теряю: — А теперь давайте обрисуем наши перспективы. Начальник департамента магии — взорван. Сотрудница департамента магии готовится взорвать Скотленд-Ярд. Где-то бегает бывший ИРАшник, который может взорвать что угодно. Душители почти дискредитированы, с ними дискредитированы и маги, у которых все выходит из-под контроля. Ещё больше маги дискредитированы назначением на временно исполняющего обязанности начальника алкоголика, который с треском вылетел с прошлой должности. Из активов: статуэтка-свинья непонятного назначения, и я, внезапно обретший ум, но не обретший скромность. И у нас даже имеется подозреваемый — Алоизий, который действовал непонятно зачем. Что следует делать в этой ситуации? Плакать! Даже если Алоизий — злой гений, к чему в этой схеме Морна? Кстати, если Алоизий все у неё на квартире расшвыривал, то понятно, почему не удивился интрижке… Мозги изнутри и чешутся, и болят, и гудят. — Может, он помочь хотел, а мы что-то не так поняли? Может, он знал о важности статуэтки и пытался найти её до того, как кто-то другой найдёт? А со мной просто не захотел делиться информацией. Я вообще не вижу причин, почему ему надо было пытаться убить Киллмура… Через Антона, получается, и подставлять еще и Морну. МакГрейф молча смотрит на меня, постукивая карандашом по столу. Надеюсь, он так глубоко задумался о сказанном, а не о том, как бы половчее удалиться на коньячный перерыв. В любом случае Моррис раздумья сбивает: — Я могу съездить к Антону, адрес в картотеке есть. Ну, просто проверить. Если вас озадачивает, что он где-то бегает. — Неплохая идея… Если бы не ваши камни, я бы подумал, что Антон мертв… Отчего он больше ничего не предпринял? Самый странный персонаж этой истории — явился из ниоткуда и ушёл в никуда. Да за черта нам этот Антон, помню я Антона, как был трусливым мальчиком, так и остался — руку даю на отсечение, с чего бы ему вырасти в криминального гения. И вообще, мне не нравится, в какую сторону уходит обсуждение: — Послушайте, если кто-то — ну, пусть Алоизий, — хотел перехватить эту статуэтку, то кому она изначально предназначалась?.. Он же её перехватить хотел, правильно? Или вы считаете, сэр Киллмур по своей инициативе ее искал? — Боюсь, это останется для нас тайной, покрытой мраком, как пишут в романах. Но, согласен, немного абсурдно… — МакГрейф снова ударяется в задумчивые бормотания. Что-то быстро сдался — не в моем стиле. Тайна, покрытая мраком. Вот еще. Сумка валяется у кресла, и что-то я, конечно, погорячилась, называя себя старой дурой, что документы не выложила… Достаю и открываю «книгу сплетен и предположений», ежедневник то бишь. Обычно помечаю часы, в которые Дэс будет отсутствовать на рабочем месте, чтобы случайно не назначить на это время встречу или совещания. Пролистываю. Потом ещё раз пролистываю. Сплошные вычеркнутые даты. Иногда рядом с прочерком стоит пометка. Вот, например, «по делу Пима»… Так. Ну, теперь смысл таких частых отсутствий Дэса с утра до меня доходит. Занят был, в трубки тяфкал, внебрачных детей делал, засранец. Вот тут. Даунинг-Стрит… Потом снова… Чекерс, пометка — «когда вернётся не знает». Снова через неделю Даунинг-Стрит. — Эттли. Эта штука, похоже, была нужна Эттли. — Я поднимаю глаза на МакГрейфа. Он смотрит в потолок и, стоит ему услышать фамилию, как тут же скукоживается и плечами передергивает, будто по его могиле гусь прошел. — Вот, посмотрите, если почерк поймёте. Видите, он таскался туда раз в неделю, раньше такого не было. Отлистайте на три месяца назад. — Что же Эттли тогда не требует ее назад? — Моррис начинает дергать ногой, надеюсь, это хотя бы помогает ему думать. Только надежда и сдерживает меня, чтоб не треснуть ему по голове — невыносимо рядом находиться. — Так, может… — Ну, никак не могу отвести взгляд от Моррисовой ноги. — Он не в курсе, что уродство уже здесь?.. — Хорошо. — МакГрейф аккуратно закрывает ежедневник, отодвигая его к краю стола. — Вы, Моррис, едете к Антону… Ваши магические способности предполагают, что если что, вы его… Что вы с ним справитесь? — Нет. — А что вы умеете? — Бурю. — В смысле — вы управляете ветром? — Нет, в смысле — я могу устроить бурю. Без вариантов. Буря или буря. — Так, хорошо. Буря, значит. — МакГрейф смотрит на Морриса так долго, что у того начинают дёргаться уже обе ноги. — Я дам вам кое-что на всякий случай. Миссис О’Донэлл, вы посидите в комнате с душителями, будете регистрировать… — Не буду я ничего регистрировать! Я поеду с Моррисом… — Моррис радостно вскидывается, но МакГрейф продолжает, и говорит с нажимом, от которого вскидываюсь уже я: — Нет, вы будете сидеть, потому что мисс Леви отправлена домой, и ей будет подписана премия за то, чтобы она не побежала с жалобами. Миссис О’Донэлл, мы — не детективные ребусы разгадываем из альманаха. Ситуация, как я уже сказал, патовая, а я должен действовать в интересах департамента, а не отдельных лиц, поэтому я поеду позориться перед Эттли и спрошу, нужна ли ему статуэтка. У меня дыхание перехватывает: — Вы не можете! Дэс её прятал, значит, у него была какая-то мысль! Как можно её отдавать! Вдруг это… — Мы не знаем, что хотел с ней делать сэр Киллмур, — МакГрейф говорит заборчиком, у него кажется одни сплошные «Т». МакГрейф выстраивает заборчики вокруг моей паники, и не могу сказать, что мне это нравится. — И узнать, что он планировал, в ближайшее время не предвидится. Поэтому мы сделаем гамбит и попытаемся посмотреть, что из этого выйдет. Учитывая непонятную ситуацию с доверенными лицами, мне нужен человек по вашей рекомендации, он будет следить за Даунинг-Стрит. У вас есть какой-нибудь, не знаю, человек-хомяк? Незаметный, чтобы нас потом всех не отдали под трибунал? — Ну, есть же другое решение… — Ничего не могу поделать — мямлю, от самой себя противно, глубоко во мне сидит в ярости молодая безжалостная Ширли, но у меня не хватает сил ее выковырнуть. Как можно отдавать такую ценную вещь! А если она и правда магическая! Ну и черт с ним, что такого не бывает! — Хорошо, миссис О’Донэлл, какое другое решение? Я ничего больше придумать не могу. Так мы хотя бы покажем, что что-то делаем, а не сидим полностью дезорганизованные. Плюс никто пока не знает, что вы нашли статуэтку, эту будет неожиданно. Я нисколько не сомневаюсь, что сэр Киллмур что-то хотел сделать, но не успел. Если у вас есть другие предложения, озвучьте, мы подумаем. — Ну, рассказать бобби про смену камней, — говорю и вспоминаю лицо Уильяма, да, конечно, толку-то? — Которая непонятно как и зачем произошла. — Они снимут отпечатки… — Они не пускают к Морне врача, а начальник вас провоцировал на атаку. Они, безусловно, будут действовать очень корректно. Ещё варианты? — Стивенсон, — цежу сквозь зубы и самомнение. — Он сейчас у сэра Киллмура. Он всегда занимался внешней разведкой. — Отлично, — МакГрейф кивает с явным удовлетворением — аж противно становится — и снова приподнимает брови. — Отлично. Надеюсь, Эттли не врежет мне этим кинокефалом по башке. Если уж Эттли не знает, для чего эта статуэтка, я сдаюсь. И, миссис О’Донэлл, я запрещаю вам покидать это здание. У вас после вашей разведдеятельности есть все шансы стать фрагментированным трупом и сейчас вас защищает только тот факт, что о том, что статуэтка найдена, никто, кроме нас троих, не знает. Я вас об этом очень прошу. Вы послушаетесь голоса разума или ринетесь в атаку? Я поняла. Он из PWE. Поэтому ему ближе политические игры, а мне лобовая атака. Я очень долго смотрю на МакГрейфа. Он не делает то, чего я хочу. Он не спасает Морну, он предлагает другой путь. Мне хватит гордости выдержать? — Ринусь в атаку, слушая голос разума. — Гордости хватит, но ненадолго. МакГрейф кивает, выразительно задерживает на мне взгляд и поворачивается к Моррису: — Пойдемте, я выдам вам револьвер, которого у меня быть не должно. Я смотрю на русскую борзую. Похоже, все, что остаётся мне сейчас делать — просто смотреть.