Грань Верности

Верить клятвам предателя

— всё равно что верить благочестию дьявола

*** Ночная мгла, такая загадочная и прекрасная, переливалась в свете серебряных звезд, рассыпанных по бархатному небу. Она мягко окутывала все вокруг своими таинственными объятиями, словно укрывая мир от дневной суеты. Голубоватый свет луны, холодный и завораживающий, струился сквозь тишину, озаряя балкон, где разворачивалась своя маленькая идиллия. Время будто остановилось, затаив дыхание, позволяя двум сердцам погрузиться в глубокие размышления. Молодая пара, укрытая покровом ночи, наслаждалась моментом, словно вырванным из вечности. Звезды, словно немые свидетели, мерцали над ними, даруя иллюзию бесконечности. Но изредка порывы холодного ветра, пронизывающего воздух, напоминали, что это спокойствие — лишь мимолетный дар, и мир скоро вернется к своему привычному ритму. Харрис с нежностью, словно окутанной теплым светом умиротворения, легонько похлопал слугу по плечу. Его движения были плавными, почти медитативными, наполненными спокойствием и глубокой благодарностью. Каждое прикосновение словно говорило: "Спасибо, я в порядке, ты можешь быть спокоен". В этом простом жесте чувствовалось облегчение от того, что он пришел в себя. Он давал понять, что все хорошо, что слуга может отпустить его, не тревожась больше. Лололошка, всегда преданный и чуткий, с почтительным спокойствием поставил господина на пол. Его движения были неторопливыми, словно он боялся нарушить хрупкую гармонию момента. На его лице расцвела мягкая, теплая улыбка, в которой читалась не только забота, но и глубокая, искренняя любовь. Он аккуратно, с почти материнской нежностью, поправил пиджак, слегка сползший с плеч Харриса, и натянул его обратно, словно стараясь укрыть господина от малейшего холода или неудобства. В этом простом, почти незаметном жесте чувствовалась не просто преданность, а нечто большее — тихая, но крепкая связь, которая превращала их отношения в нечто глубокое и истинное, выходящее за рамки обычной службы. Мягкий, заботливый взгляд слуги был прикован к его господину, словно он боялся упустить даже миг. В душе Лололошки наступило долгожданное умиротворение, когда он заметил, как в глазах юного господина вновь загорелся знакомый яркий блеск, а на его лице расцвела та самая улыбка — теплая, уверенная и полная решимости. Она словно излучала силу и спокойствие, которые передавались слуге, наполняя его сердце глубокой преданностью и безграничной любовью к своему повелителю. В этот момент он ощущал, что его верность и преданность лишь крепнут, становясь незыблемой опорой в их общей судьбе. JDH глубоко вдохнул, ощущая, как прохладный, почти ледяной воздух наполняет его лёгкие, проникая в самые сокровенные уголки его души. Он словно омывал его изнутри, принося с собой долгожданное умиротворение и ясность. Каждый вдох будто растворял тревоги, оставляя лишь тихую решимость и надежду. На лице юноши медленно расцвела мягкая, почти невесомая улыбка. Она была такой спокойной и расслабленной, что, казалось, сама душа его обретала лёгкость, словно сбрасывая с себя груз сомнений и страхов. — Может, всё и вправду не так плохо, — тихо прошептал Джон, его голос звучал почти как эхо, сливаясь с ночной тишиной. Он поднял взгляд к небу, где свет голубой луны мягко окутывал его, словно заботливая рука. Её свет, холодный, но утешительный, напоминал ему, что даже в самых тёмных ночах можно найти опору и свет. Лололошка не сводил взгляда с господина, его глаза, полные преданности и тревоги, внимательно изучали каждую черту его лица. Он был искренне рад, что его повелитель наконец-то пришёл в себя, вернувшись к своему обычному состоянию. Однако в сердце слуги зрел вопрос, который не давал ему покоя: что же произошло в тот момент, что так глубоко ранило господина? Сомнения и беспокойство терзали его, но вместе с ними росла и решимость — он должен был узнать правду, чтобы быть опорой для Джона в трудную минуту. Сжав кулаки так, что ногти слегка впились в ладони, Лололошка глубоко вдохнул, собираясь с духом. Его голос, хотя и тихий, звучал твёрдо и уверенно, словно он готов был принять любой ответ. — Господин, — начал он, слегка склонив голову, но не отводя взгляда. — Что же произошло в кабинете главы? — Его слова были осторожны, но в них чувствовалось искреннее желание понять, поддержать и разделить тяжесть, которая легла на плечи господина. Лололошка готов был стоять рядом, несмотря ни на что, ведь его верность не знала границ. Улыбка, которая лишь мгновение назад озаряла лицо Джона, исчезла, словно её сдул холодный порыв ветра. Харрис медленно повернул голову в сторону слуги, и его взгляд, обычно столь спокойный и уверенный, теперь был полон невыразимой серьёзности. Лололошка почувствовал, как по спине пробежал холодок, а в груди сжалось неприятное предчувствие. Казалось, этот взгляд господина был предвестником чего-то ужасного, словно он нёс в себе тёмную бурю, способную смести всё на своём пути и положить конец даже самому светлому и живому. JDH, не говоря ни слова, подошёл к балконным перилам. Он развернулся и облокотился на них спиной, запрокинув голову вверх. Его янтарные глаза, обычно такие яркие и выразительные, теперь были устремлены к звёздам, отражая их холодный свет. Но в этих глазах, столь прекрасных и глубоких, словно скрывавших целые вселенные, читалось напряжение и недосказанность. Они будто хранили в себе тысячи тайн, каждая из которых была пропитана болью и печалью, о которых он не мог или не хотел говорить. Лололошка смотрел на него, чувствуя, как сердце сжимается от тревоги и непонимания, но он знал — что бы ни скрывалось за этим молчанием, он останется верен своему господину до конца. Тишина, густая и тяжёлая, окутала пространство между ними, словно невидимая стена, разделяющая два мира. Лишь редкие порывы ветра, шелестящие листьями и завывающие вдалеке, напоминали, что время ещё течёт, а они — всё ещё живы. Но это напоминание не приносило облегчения. Напряжение витало в воздухе, сгущаясь с каждой секундой, а шестое чувство, отточенное годами опасной жизни, яростно кричало об угрозе, которая была где-то рядом, невидимая, но неотвратимая. — Я поменялся с сестрой, — произнёс Джон, его голос звучал спокойно, почти монотонно, будто он говорил о чём-то обыденном, вроде погоды или планов на завтра. Но за этой кажущейся простотой скрывалась горечь, которая пронизывала каждое слово. Он произнёс это так, будто фраза была пустой, лишённой смысла, но в то же время каждая буква в ней была пропитана болью и печалью. Эти слова, такие короткие и простые, несли в себе тяжесть, которую невозможно было выразить, — тяжесть потери, предательства или, может быть, чего-то ещё более глубокого и страшного. Лололошка почувствовал, как сердце его сжалось, а в горле застрял ком, но он не мог отвести взгляда от господина, чьё лицо оставалось непроницаемым, словно маска, скрывающая бурю эмоций внутри. Слова Джона ударили Лололошку, как гром среди ясного неба, обрушившись на него всей тяжестью невыносимой правды. Слуга замер, его глаза, обычно такие внимательные и преданные, теперь смотрели на юношу с растерянностью и ужасом. Сердце Лололошки застыло, будто остановившись на мгновение, и в этот момент он отчаянно молился, чтобы его острый слух подвёл его. Чтобы эти слова оказались лишь шуткой, пусть даже неудачной, но не правдой. Не этой правдой. Нижняя губа убийцы дрожала, предательски выдавая его внутреннюю борьбу. Мысли метались в голове, лихорадочно пытаясь осмыслить происходящее, но всё было тщетно. Сердце, привыкшее к холодному расчёту, теперь сжималось от боли и нежелания верить. Оно отказывалось принимать произнесённые слова, словно надеясь, что это всего лишь вымысел, страшный сон, кошмар, от которого можно проснуться. Но реальность была неумолима. В горле Лололошки встал ком, перекрывая дыхание, лишая его столь необходимого кислорода. Лицо слуги побледнело, а по жилам разливался ледяной страх, который он не мог подавить, как бы ни старался. Этот страх смешивался с болью, ревностью и обидой, разрывая его душу на части. Он не хотел верить, не мог поверить, что господин, которому он отдал всю свою преданность, мог сказать такое. Каждое слово Джона било по нему, как нож, оставляя раны, которые, казалось, никогда не заживут. Лололошка стоял, чувствуя, как мир вокруг него рушится, а внутри остаётся лишь пустота и невыносимая тяжесть лжи, которую он не желал принимать. Глаза убийцы, полные боли и отчаяния, были прикованы к прекрасной фигуре господина. Лололошка смотрел на него с немым мольбой, желая, чтобы тот наконец повернулся к нему, встретил его взгляд, посмеялся своим лёгким, привычным смехом и сказал, что слуга всё неправильно понял. Что эти слова — всего лишь шутка, очередная загадка, которую Ло, как всегда, не смог разгадать. Да, это должно быть игрой, ещё одной хитростью господина, его изощрённой игрой ума, которую он так любил. В глазах Лололошки вспыхнул огонь надежды, слабый, но упрямый. Он цеплялся за неё, как за последнюю соломинку, желая, чтобы Джон своими тёплыми, успокаивающими словами вытащил его из этой ужасной комедии, из этого кошмара, который разрывал его душу на части. Он хотел верить, что всё это — лишь мимолётная шутка, что господин не мог сказать такое всерьёз. Но где-то в глубине души, в самом её уголке, уже зрело сомнение, обида и ревность, которые он отчаянно пытался заглушить. Лололошка стоял, чувствуя, как его сердце бьётся в такт отчаянию, а мысли путаются, не находя выхода. Он не хотел верить, не мог поверить, что слова Джона — правда. Его душа разрывалась между надеждой и страхом, между верой и болью, и он молился, чтобы господин спас его от этого ужаса, который уже начал поглощать его изнутри. — О чём вы? — с трудом выдавил из себя слуга, его голос дрожал, словно он боялся услышать ответ, но ещё больше боялся молчания. Ло уже почти убедил себя, что всё это — лишь недоразумение, что он неправильно понял слова господина. Ведь не мог же тот, его господин, его свобода, его свет, добровольно надеть на себя цепи подчинения? Нет, только не он. Кто угодно, но не он — человек, которого Лололошка любил всем своим существом, ради которого готов был убивать, купаться в крови и идти на край света. Слуга смотрел на господина, его глаза, полные боли и отчаяния, искали в его лице хоть намёк на правду, на опровержение. Ло цеплялся за сладкую надежду, что всё это — ложь, игра, которую он сам себе придумал. Он уговаривал себя, что господин не мог сказать такое, что это просто его воображение, его страх, его ошибка. Но глубоко внутри, в самой глубине его разрывающейся души, сердце кричало. Оно кричало так громко, что заглушало все его попытки обмануть себя. Оно требовало, чтобы он перестал врать самому себе, чтобы он посмотрел правде в глаза, какой бы горькой она ни была. И всё же Лололошка стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как его сердце разрывается между надеждой и болью, между верой и предательством. Он хотел верить, что господин, которого он так любил, никогда не смог бы сделать этого. Но в его глазах, в его молчании, уже читалась правда, которую он так отчаянно пытался отрицать. Харрис медленно провёл рукой по своим взъерошенным ветром волосам, словно пытаясь привести в порядок не только их, но и свои мысли, которые хаотично мельтешили перед ним, как осенние листья на ветру. Юноша глубоко вздохнул, закрыл глаза ладонью, и вдруг из его губ вырвался истерический смех — горький, надрывный, пропитанный болью и отчаянием. Этот смех звучал так, будто он рвался из самой глубины его души, где уже не осталось ничего, кроме пустоты и горечи. — Хах... С сегодняшнего дня я помолвлен с наследницей семьи Морган, — произнёс он, и каждое слово было словно вырвано из него с мясом. Горечь, с которой он говорил, связывала ему горло, не позволяя продолжать, забирая последние силы. Она наполняла его лёгкие отчаянием, а сердце сковывала тяжёлыми цепями, которые, казалось, никогда не разорвать. Тишина, густая и непроглядная, окутала их с ног до головы, словно давая каждому из них время осмыслить всю тяжесть произнесённых слов. Яркая голубая луна, которая ещё недавно дарила успокоение и свет, теперь была скрыта за плотной пеленой тёмных туч. Они нависли над землёй, погружая всё вокруг во мрак, лишая даже намёка на надежду. Воздух стал тяжёлым, будто сама тьма сдавливала грудь, не позволяя вдохнуть полной грудью, не давая укрыться в сладкой лжи, которая могла бы смягчить удар. Тьма и напряжение, словно невидимые цепи, опутали молодых людей, стоящих друг напротив друга. Они молчали, но в этом молчании звучало больше, чем в любых словах. Каждый из них был погружён в свои мысли, свои страхи, своё отчаяние, которое, казалось, вот-вот разорвёт их изнутри. Но ни один из них не решался нарушить эту тишину, будто боясь, что любое слово станет последней каплей, которая разрушит и без того хрупкую грань между ними. Его сердце бешено стучало, словно пытаясь вырваться из груди, разрываясь от боли и того острого кола ревности, который вонзился в него безжалостно. Мозг отказывался принимать происходящее, информация, которую он услышал, кружилась в голове, как вихрь, смешивая мысли в хаос. Всё тело убийцы застыло, будто парализованное, и впервые за всю свою жизнь он почувствовал себя настолько беспомощным, настолько сломленным. Его верность, его преданность, которые он считал нерушимыми, теперь рассыпались в прах, превратившись в ничто. На их месте поднималась жгучая, всепожирающая ревность, которая разъедала его изнутри, заполняя каждую вену, каждый уголок его существа. Она кричала о предательстве, о боли, о несправедливости, которую он не мог принять. Он не хотел верить, не мог поверить, что всё это — правда. Его душа разрывалась на части, смешивая отчаяние, печаль и злость в один клубок, который душил его, не давая дышать. Лололошка стоял, чувствуя, как мир вокруг него рушится, а внутри остаётся лишь пустота и невыносимая тяжесть. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту боль, за то, что позволил себе надеяться. Но больше всего он ненавидел ту правду, которая теперь смотрела на него холодными, безжалостными глазами, напоминая, что всё, во что он верил, было лишь иллюзией. Как вдруг из глухого, почти оцепеневшего состояния Лололошку вывели слова господина, прозвучавшие тихо, но с такой горечью, что они, казалось, пронзили воздух, как лезвие. — Можно сказать, что я почти женатый человек, — произнёс Джон, и на его губах появилась горькая усмешка, словно он сам не мог поверить в то, что говорил. Но в его глазах читалось понимание — понимание того, что его собственное бессилие наложило на него эти роковые цепи, которые теперь сковывали каждый его шаг, каждый вздох. Харрис знал, что это был его выбор. Он не винил никого, кроме себя. Он давно понимал, что рано или поздно на него наденут кандалы, которые отрежут ему крылья свободы, лишив всего, что он так ценил. Но даже осознавая это, он не мог заглушить ту боль и отчаяние, которые теперь жили в его сердце. JDH оторвался от перил балкона, его движения были медленными, почти механическими. Он босыми ногами тихо ступал по холодному мраморному полу, каждый шаг отдавался в его душе эхом пустоты. В его глазах читалось странное спокойствие, но оно было обманчивым — за ним скрывались страх и боль, которые он тщательно прятал, словно боясь, что они поглотят его целиком. Телохранитель стоял неподвижно, словно каменная статуя, его голова была опущена, а руки сжаты в кулаки так сильно, что из-под ногтей сочилась кровь, медленно капая на пол. Каждая капля казалась отголоском его внутренней боли, которая разрывала его изнутри. — Вы её любите? — резко, почти неосознанно, вырвалось у него, и эти слова напугали его самого. Ло мгновенно прикрыл рот рукой, словно пытаясь заглушить то, что уже нельзя было вернуть. Его глаза, полные страха и неловкости, хаотично метались, не находя точки опоры. Он не хотел произносить это вслух, не хотел признаваться даже самому себе в этой ревности, которая пожирала его. Но слова, словно против его воли, вырвались наружу, обнажив ту боль, которую он так тщательно скрывал. Он знал, что этот вопрос был глупым, даже бессмысленным, но его сердце, разрываемое отчаянием, ныло так невыносимо, что он больше не мог молчать. Ему нужно было знать ответ, даже если этот ответ станет для него последним ударом. Он стоял, чувствуя, как его мир рушится, а внутри остаётся лишь пустота и страх того, что он может услышать. Схватившись за ручку балконной двери, Джон остановился и окинул слугу взглядом, в котором не было ни капли упрёка или раздражения. Его глаза, обычно такие яркие и полные жизни, теперь казались усталыми, почти пустыми. Лишь тихий, едва слышный смешок вырвался из его губ, словно он пытался скрыть за ним всё, что клокотало внутри. — О чём ты, Ло? — произнёс он мягко, почти шёпотом, и в его голосе звучало странное спокойствие, смешанное с бессилием. — Это всего лишь брак по расчёту. Да и видел я эту... сучку раза два, от силы. — Горечь, с которой он произнёс эти слова, была почти осязаемой. Джон понимал, что от этой реальности никуда не деться, и это понимание душило его, как петля, не давая сделать и глотка желанного кислорода. Не сказав больше ни слова, Харрис повернул ручку и открыл балконные двери. Холодный воздух ворвался в комнату, но он не обернулся, не взглянул на слугу в последний раз. Он просто шагнул вперёд, оставив Лололошку одного в этом жгучем холоде, который теперь казался ещё более пронзительным. Слуга стоял, чувствуя, как тепло, которое он так отчаянно искал в словах господина, ускользает, оставляя лишь пустоту и отчаяние. Он смотрел на закрытую дверь, понимая, что ничего уже не изменить, и это осознание было тяжелее любого холода. Темнота ночи, густая и непроглядная, окутала убийцу, словно тяжёлое одеяло, которое не согревало, а давило, вытаскивая наружу самые тёмные, самые страшные стороны его души. Эти стороны, которые он так тщательно скрывал, теперь вырывались на свободу, обнажая то, что никто, кроме холодной, равнодушной луны, никогда не видел. Воздух вокруг был наполнен гнетущей атмосферой, которая, казалось, сжимала его со всех сторон, не давая дышать полной грудью. Каждый вдох приносил с собой отчаяние, которое разливалось по его жилам, как яд, медленно отравляя всё внутри. Лололошка стоял, чувствуя, как тьма смыкается вокруг него, усиливая напряжение, которое уже давно стало невыносимым. Луна, холодная и безмолвная, была единственным свидетелем его внутренней борьбы. Её свет, бледный и отстранённый, лишь подчёркивал одиночество убийцы, который теперь остался наедине со своими демонами. Он знал, что бежать некуда — ни от тьмы, ни от себя самого. И это осознание делало ночь ещё более долгой, а атмосферу — ещё более гнетущей. Некогда прекрасные голубые глаза, глубокие, как океан, и такие же безмятежные, теперь потемнели, став похожими на мрачные омуты, напоминающие бездну Марианской впадины. Они отражали всё её холодное, безжизненное величие и тот немой страх, который теперь жил в его душе. Красная пелена, густая и ядовитая, окутала всё его существо. Это была смесь ненависти, гнева и злости, которые кипели внутри, как лава, готовая вырваться наружу. Каждая клетка его тела кричала о боли, о несправедливости, о предательстве, которое он не мог принять. Чувства, которые разрывались из самой глубины его души, не умолкали. Они кричали, требовали ответа, но ответа не было. Только обида, которая, как ржавчина, разъедала его изнутри, и ревность, которая жгла, словно огонь, оставляя после себя лишь пепел. Лололошка стоял, сжав кулаки, чувствуя, как его сердце бьётся в такт этой внутренней буре. Он ненавидел всё: себя, эту ситуацию, которая лишила его покоя. Но больше всего он ненавидел ту боль, которая теперь стала его вечным спутником, напоминая, что ничто уже не будет таким, как прежде. Мысли Лололошки метались в его голове, как кадры на экране старого телевизора, сменяя друг друга с бешеной скоростью. Одни кричали о боли, о невыносимой тяжести, которая сдавливала грудь и заставляла задыхаться. Другие, полные гнева и злости, требовали разрушить всё вокруг, уничтожить тех, кто стал причиной этой агонии. Третьи, горькие и ядовитые, шептали о предательстве, о том, что его верность, которую он так бережно дарил годами, была растоптана, превращена в прах. Но были и четвёртые мысли — тихие, слабые, едва слышные. Они шептали о том, что Джон не виноват. Что он сам стал жертвой обстоятельств, жертвой событий, из которых не мог выбраться. Эти мысли, такие хрупкие, пытались достучаться до его сердца, но их заглушал рёв ревности, которая окутала всё его существо, как пламя. Ревность, жгучая и всепоглощающая, разжигала в нём злость и ненависть — чувства, которые он никогда ещё не испытывал с такой силой. Они заставляли его тело дрожать, а сердце биться в бешеном ритме, словно пытаясь вырваться из груди. Лололошка стоял, сжав кулаки, чувствуя, как любовь, которая когда-то была для него опорой, теперь смешалась с обидой и болью, превратившись в ядовитую смесь, отравляющую его изнутри. Он понимал, что Джон не хотел этого, что он тоже страдал, но это понимание не приносило утешения. Оно лишь добавляло горечи, делая его внутреннюю бурю ещё более невыносимой. Лололошка был разорван между ненавистью и любовью, между желанием уничтожить всё и желанием защитить того, кто был для него всем. Дейвисон вцепился в белые перила балкона, его пальцы сжали дорогой декор с такой силой, что дерево затрещало, не выдерживая натиска. Казалось, он пытался выместить всю свою боль, всю злость на этом безмолвном предмете. Но даже когда перила сломались, превратившись в груду щепок в его руке, облегчения не наступило. На душе стало только тяжелее, больнее, словно вместе с деревом раскололось и его сердце. Другой рукой Лололошка схватился за грудь, за то самое место, где, по анатомии человека, должно было находиться сердце. Но сейчас оно будто разрывалось на части, причиняя невыносимую боль. Слёзы, которых он никогда раньше не знал, катились по его щекам, горячие и горькие, наполненные отчаянием и болью. Впервые в жизни он плакал — не от физической раны, а от той, что глубже, что пронзила его душу. Ревность, злость, боль — всё смешалось в один клубок, превращаясь в бурю эмоций, которая окутала его с ног до головы. Он стоял, чувствуя, как мир вокруг него рушится, а внутри остаётся лишь пустота и невыносимая тяжесть. Слёзы не приносили облегчения, они лишь подчёркивали его беспомощность, его отчаяние, которое теперь стало его вечным спутником. Боль и ревность сплелись в одно неразделимое чувство, лишая убийцу возможности трезво мыслить. Слёзы, словно серебряные жемчужины, катились по его лицу и падали на холодный пол балкона, но в его глазах не было ни капли смирения — только злость и ненависть, которые заставляли его сжимать зубы до хруста. Каждая слеза была словно капля яда, разъедающего его изнутри. Эмоции Лололошки превратились в бурлящий котёл, где ревность, боль, злость, ненависть и предательство смешивались воедино, создавая нечто новое, неописуемое. Это чувство было настолько сильным и всепоглощающим, что даже сам убийца не мог его понять или объяснить. Оно пожирало его душу, разрывая её на тысячи мелких осколков, каждый из которых кричал о боли и отчаянии. Он стоял, чувствуя, как это новое, чудовищное чувство заполняет его целиком, не оставляя места ни для чего другого. Оно было как огонь, который жёг изнутри, оставляя после себя лишь пепел. Лололошка знал, что уже никогда не будет прежним — его душа, разорванная на части, теперь принадлежала этой тьме, которая стала его новой реальностью. Лололошка ненавидел. Ненавидел весь мир, всех, кто осмеливался посягнуть на его возлюбленного, кто пытался отнять у него то, что он считал своим. Его сердце пылало злостью, но, как ни старался слуга, он просто не мог ненавидеть Джона. Для него господин оставался самым ярким, самым тёплым лучом солнца, который, казалось, не способен причинить боли. Джон был для Ло тем, кто освещал его тёмный мир, и даже сейчас, когда всё вокруг рушилось, он не мог разлюбить его. Ло знал, что сейчас Харрис — всего лишь маленькая птичка, запертая в клетке. Её крылья были обрезаны, а тело опутано цепями, которые не давали взлететь. Убийца мечтал освободить её, разбить эту клетку, но не для того, чтобы птичка снова обрела свободу. Нет, он хотел, чтобы она, лишённая крыльев, осталась с ним навсегда, чтобы стала только его. Его любовь, смешанная с ревностью и верностью, была настолько сильной, что превращалась в одержимость. Он готов был на всё, лишь бы Джон остался рядом, даже если это означало лишить его всего, что делало его свободным. Лололошка стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как его сердце разрывается между злостью к миру и безумной любовью к господину. Он знал, что его желания были эгоистичны, даже жестоки, но не мог иначе. Для него Джон был всем, и он готов был пойти на всё, чтобы сохранить его рядом, даже если это означало стать тюремщиком для того, кого он любил больше жизни. На лице убийцы появилась странная, почти пугающая улыбка. Слёзы, что ещё недавно текли по его щекам, высохли, а в глазах загорелся новый огонь — огонь жажды, неистовой и всепоглощающей. В них читалась не просто решимость, а одержимость, которая пугала своей интенсивностью. — Не позволю, — прорычал он, и каждое слово было пропитано яростью и жаждой крови. Его голос звучал низко и угрожающе, словно предупреждая всех, кто посмеет встать на его пути. — Я не отдам своего господина, — продолжил он, и улыбка, которая окутала его лицо, стала ещё шире, ещё страшнее. От неё кровь стыла в жилах, а воздух вокруг будто становился тяжелее. Эта улыбка была не просто выражением эмоций — она была обещанием, клятвой, которую он готов был исполнить любой ценой. Тихий, почти бесшумный смех убийцы разнёсся по пустому балкону, наполняя пространство ледяным холодом. В этом смехе не было радости — только решимость, ревность и безумная любовь, которая превратилась в одержимость. Лололошка стоял, словно тень, готовая поглотить всё, что встанет между ним и его господином. Он знал, что его путь будет кровавым, но это его не останавливало. Наоборот, это лишь разжигало его решимость. Тучи, словно по мановению невидимой руки, рассеялись, открывая путь голубой луне, которая вышла на небесную сцену во всём своём величии. Её яркий, холодный свет окутал Лололошку, будто приглашая его поднять взгляд. Дейвисон, словно заворожённый, посмотрел вверх, и его глаза встретились с лунным сиянием. В этом мгновении, в немом молчании, он произнёс клятву — не вслух, но всем своим существом. Он поклялся своей безмолвной спутнице, что убьёт каждого, кто посмеет посягнуть на его господина, кто попытается отнять у него то, что он считал своим. Луна, холодная и величественная, стала свидетелем этой клятвы, а звёзды, мерцающие вдали, словно замерли, внимая его словам. Только они знали, что задумал молодой убийца, какие тёмные планы зрели в его душе. Только они видели, как его верность, смешанная с одержимостью, превращалась в нечто большее, чем просто преданность. Лололошка стоял, чувствуя, как лунный свет окутывает его, словно давая благословение на то, что он задумал. Он знал, что путь, который он выбрал, будет кровавым, но это его не останавливало. В его сердце горела решимость, а в глазах читалась непоколебимая верность, которая теперь стала его главным оружием. И лишь луна и звёзды, холодные и безмолвные, знали, что ждёт их дальше. Они наблюдали, как молодой убийца, окутанный их светом, готовится к тому, что изменит его жизнь — и жизни многих других — навсегда. ***Продолжение следует*** (Следующая глава выйдет когда у автора в тг канале наберётся 35 подписчиков 🙃🤫) ***Продолжение следует***