Грань Верности

Любовь — это когда ты теряешь разум и не жалеешь об этом

*** Золотистые лучи восходящего солнца, словно настойчивые гости, робко пробивались сквозь тяжелые бархатные портьеры, сотканные из самой густой тьмы. Каждый солнечный зайчик, преодолевая плотную ткань с вышитыми серебряными узорами, превращался в тонкую золотую нить, которая медленно, но верно заполняла пространство комнаты. Они скользили по полированным поверхностям мебели, играли в хрустальных подвесках люстры и нежно касались персидского ковра, пробуждая в его красках новые оттенки. Комната, залитая этим мягким, рассеянным светом, казалась воплощением утреннего спокойствия. Воздух, наполненный ароматом свежесрезанных пионов, стоящих в хрустальной вазе на резном комоде, был чист и прозрачен. Тишина в этом роскошном пространстве была особенной - не пустой, а наполненной едва уловимыми звуками пробуждающегося дня: еле слышным потрескиванием паркета, шелестом шелкового покрывала, легким звоном хрустальных подвесок при малейшем движении воздуха. Даже часы с маятником, заключенные в корпус из черного дерева, тикали как-то по-особенному деликатно, словно боясь нарушить эту хрупкую гармонию. Каждый предмет в комнате - от позолоченных канделябров до фарфоровых статуэток на каминной полке - казался освещенным изнутри этим утренним светом. Даже пылинки, кружащиеся в воздухе, превращались в золотые искорки, создавая ощущение, будто комната наполнена жидким солнечным светом, в котором так приятно раствориться с головой, забыв обо всех тревогах вчерашнего дня. На широкой кровати с высоким изголовьем, обитым шелковистым велюром цвета ночного неба, безмятежно покоился юноша. Его стройная фигура утопала в пуховом матрасе, который с нежностью обнимал каждую линию уставшего тела. Янтарные пряди волос, напоминающие жидкое золото осеннего солнца, беспорядочно рассыпались по атласной наволочке, образуя причудливые узоры. Длинные ресницы, похожие на крылья ночной бабочки, время от времени вздрагивали, когда в глубине сна ему являлись какие-то образы. На его лице с мягкими, почти детскими чертами играла тень улыбки - возможно, в этот момент он вновь переживал счастливые моменты, подаренные днём. Огромное кашемировое одеяло небесно-голубого цвета, лёгкое как облако, бережно укрывало его до самого подбородка. В объятиях юноши, прижатый к груди, покоился потрёпанный временем плюшевый слонёнок - его серые бархатные уши были слегка потрёпаны от многочисленных прикосновений, а один стеклянный глазок поблёскивал в утреннем свете. Эта игрушка, подаренная много лет назад любимой сестрой, по-прежнему оставалась его самым верным ночным стражем, хранителем детских воспоминаний и безмолвным свидетелем взросления. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего и едва слышным шорохом занавесок, колеблемых утренним бризом. Казалось, даже солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы , двигались осторожнее, чтобы не потревожить этот трогательный момент покоя. Но даже самой сладкой идиллии суждено прерваться. В воздухе повис едва уловимый скрип старинных петель, когда массивные дубовые двери, украшенные резными виноградными лозами, начали плавно расходиться. Они двигались так бесшумно и грациозно, будто их касалась не человеческая рука, а сам утренний ветерок решил навестить спящего. В проеме появилась стройная фигура молодого дворецкого. Лололошка, облаченный в безупречно отглаженную ливрею цвета воронова крыла с серебряными пуговицами, вошел мягкой поступью, будто боясь нарушить хрупкую гармонию утра. В его изящных пальцах с безукоризненно подстриженными ногтями покоился полированный серебряный поднос, на котором стояла фарфоровая кофейная пара с тончайшим рисунком - из изящного носика кофейника струился ароматный пар, наполняя комнату бодрящими нотами свежесваренного эфиопского моока. Его лицо, обычно сохраняющее безупречную профессиональную сдержанность, сейчас светилось теплой, почти материнской нежностью. Губы, обрамленные аккуратной бородкой, тронула умиленная улыбка, а в карих глазах, обычно таких строгих, плескалось настоящее обожание. Он замер у кровати, на мгновение забыв о своем долге, просто любуясь картиной безмятежного сна - как солнечные лучи ласкали янтарные пряди волос Джона, как его пальцы по-детски сжимали потрепанного слоника, как грудь равномерно поднималась в такт спокойному дыханию. "Мой маленький соня..." - прошептал он мысленно, чувствуя, как сердце наполняется теплом. Тень, скользнувшая по спальне, нарушила привычный утренний ритуал. В этот раз убийца, чьи движения обычно были резки и методичны, действовал с непривычной осторожностью. Он не стал, как обычно, с размаху распахивать тяжелые портьеры, обрушивая на спящего потоки слепящего света. Вместо этого его черные кожаные перчатки бесшумно опустили серебряный поднос на прикроватную тумбу - ту самую, с дурацкими резными ножками, которую Джон так любил и называл "своей придурковатой". Кровать слегка прогнулась под его весом, когда он, затаив дыхание, опустился на край. Лололошка замер, наблюдая, как солнечные блики играют на ресницах спящего. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять ножа, сейчас двигались с неожиданной нежностью. Он медленно протянул руку, и кожаная перчатка с едва слышным шорохом отодвинула непокорную прядь волос с лица возлюбленного. В глазах убийцы, обычно холодных как сталь, теплилось что-то необъяснимое. Он задержал ладонь у щеки Джона, не касаясь, просто чувствуя исходящее от него тепло. В этот момент в профессиональном киллере проснулось что-то человеческое - то, что он давно считал похороненным под слоями тренировок и выполненных заказов. Мысль, подобная вспышке золотого света, пронзила сознание убийцы: "Как же божественно прекрасен спящий Джон..." В этот момент Лололошка ощутил, как его ледяное сердце, закаленное в бесчисленных кровавых схватках, наполняется теплом. Каждая черточка лица юноши - от пушистых ресниц, отбрасывающих легкие тени на щеки, до едва приоткрытых губ, излучающих ровное дыхание - казалась ему совершенным произведением искусства. Губы слуги дрогнули в беззвучном признании. Он, хладнокровный профессионал, способный задушить человека голыми руками, сейчас трепетал, как юноша при первой влюбленности. Ради этого спящего ангела он действительно был готов превратить в пепел целые города - достаточно было бы одного слова, одного взгляда, одного каприза. Словно молящийся у святыни, Лололошка склонился ниже. Его ноздри трепетно втянули сладковатый аромат кожи Джона - смесь дорогого мыла, легкого пота и чего-то неуловимого, исключительно "джоновского". Губы в черных перчатках коснулись обнаженного плеча, оставив едва ощутимый поцелуй - легче паутинки, нежнее лепестка розы. -Господин, пора вставать...- прошептал он, и его голос, обычно такой резкий и командный, сейчас звучал как мед, текущий по бархату. В этих словах таилась вся вселенная чувств - и преданность слуги, и страсть любовника, и готовность солдата, ожидающего приказа. Горячее дыхание коснулось ушной раковины Джона, обещая, что день начнется именно так, как того пожелает его господин. Харрис едва заметно вздрогнул, когда теплые губы коснулись его плеча, а горячее дыхание обожгло ухо. Его брови недовольно сдвинулись, образуя между ними милую морщинку, а губы непроизвольно надулись в детской гримасе. Не открывая глаз, он резко дернул плечом, пытаясь стряхнуть назойливое прикосновение, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. Его руки, бледные и изящные, с тонкими пальцами музыканта, судорожно ухватились за край пухового одеяла. Одним ловким движением он натянул его себе на голову, полностью скрываясь под мягкой голубой тканью. Одеяло вздыбилось, образуя забавный холмик, из которого торчали лишь непослушные пряди каштановых волос. -Мммфф… - донеслось из-под горы ткани глухое ворчание, больше похожее на рычание раздраженного котенка. Харрис свернулся калачиком, еще крепче прижимая к груди своего потрепанного плюшевого слоника, явно демонстрируя, что не собирается покидать объятия Морфея. Его дыхание под одеялом быстро выровнялось, возвращаясь к ровному ритму спящего. Лишь легкое подрагивание плеч выдавало, что он не просто спит, а демонстративно игнорирует попытки разбудить его, как капризный принц, не желающий признавать существование утренних церемоний. В воздухе повисло молчаливое, но выразительное "Отстаньте от меня, я сплю!", сказанное без единого слова. На губах Лололошки расцвела лукавая улыбка, от которой в уголках глаз собрались лучики мелких морщинок. Он прикрыл рот изящно согнутой ладонью, чтобы сдержать смешок - белые зубы сверкнули между пальцев, а глаза сузились до щелочек от искреннего умиления. Его рука в черной перчатке медленно скользнула по выпуклости одеяла, повторяя изгибы свернувшегося калачиком тела. Пальцы двигались с почтительным трепетом, будто гладили редкую драгоценность - сначала по округлому "плечу" кокона, затем по воображаемой линии спины, чувствуя под толстым слоем ткани тепло живого тела. Наклонившись ближе, так что его дыхание нагрело ткань, Лололошка намеренно сделал голос чуть громче, добавив в него игривых ноток: -Господин, уже час дня… - он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом - А вы ведь торжественно клялись госпоже Саше сопровождать ее по бутикам ровно в три...- Последние слова он произнес с подчеркнутой значительностью, одновременно отодвигаясь от одеяльного кокона ровно настолько, чтобы наблюдать за реакцией. Его брови хитро поползли вверх, а в голубых глазах заиграли золотистые искорки - он знал, как ненавидит Харрис нарушать данные сестре обещания. Перчатка нетерпеливо постукивала по краю кровати, выбивая ритм ожидания. Харрис недовольно крякнул, его голос хриплый от сна прозвучал глухо и раздражённо. Он с трудом приподнял одеяло, выпуская наружу клубы тёплого воздуха, пропитанного ароматом его тела и дорогого постельного белья. Каштановые пряди волос беспорядочно торчали в разные стороны, а на щеках остались следы от складок на наволочке. Когда он попытался приподняться, опираясь на локти, по его спине внезапно пронёлся острый спазм. Харрис резко замер, его прекрасное лицо исказила гримаса боли - брови домиком, губы плотно сжаты, ноздри расширены от неприятного сюрприза. Он непроизвольно издал тихий стон, почувствовав, как ноющая боль разливается по пояснице, напоминая о вчерашних... чрезмерно активных упражнениях. -Чёрт возьми… - прошептал он хрипло, с удивлением отмечая, что даже его горло болит так, будто он всю ночь орал на футбольном матче. Пальцы непроизвольно потянулись к шее, осторожно ощупывая нежную кожу, где наверняка остались следы страстных укусов. Глаза Харриса, ещё мутные от сна, с немым укором устремились на Лололошкино самодовольное лицо. -Это всё твои рук дело, - говорил этот взгляд, полный детского негодования. Он с трудом, медленно, с бесконечными предосторожностями, начал садиться, каждый мускул в теле протестовал против этого решения. – Господин! – голос Лололошки дрогнул от неподдельной тревоги, когда он стремительно наклонился вперед, его сильные руки в мгновение ока обхватили хрупкую грудную клетку Харриса. Пальцы в тонких кожаных перчатках бережно, но уверенно прижались к ребрам, чувствуя под ладонью учащенное биение сердца. Он удерживал юношу с такой осторожностью, будто держал драгоценную хрустальную вазу, готовую рассыпаться от неловкого движения. – Тц... почему так... больно... – Харрис выдавил из себя сквозь стиснутые зубы, его голос звучал хрипло и прерывисто, будто пропущенный через терку. Его пальцы, бледные от напряжения, впились в рукав Лололошки с такой силой, что ногти почти проткнули ткань. Лицо Джона исказила гримаса – брови сведены к переносице, губы подрагивали, а на ресницах выступили мелкие слезинки от внезапного приступа боли. Он тяжело дышал, чувствуя, как каждый мускул в теле ноет и протестует против малейшего движения. Лололошка почувствовал, как под его ладонью дрожит все тело Харриса, и невольно притянул его ближе, чтобы тот мог опереться на его плечо. В его обычно холодных глазах вспыхнуло что-то теплое и тревожное – смесь вины, жалости и бесконечной нежности к этому капризному, избалованному, но такому дорогому созданию. На лице Лололошки отразилась мастерски сыгранная мимика виноватости – брови дугой приподнялись к переносице, губы слегка подрагивали, а в глубине глаз плескалась фальшивая скорбь. Он даже прикусил нижнюю губу, изображая раскаяние, будто невинный ангел, случайно причинивший боль. Но внутри слуги бушевал настоящий ураган ликования. В груди горячим потоком растекалось сладкое торжество – не от физических страданий господина, а от того драгоценного, невысказанного признания, которое читалось в каждом жесте Харриса. Ведь юноша даже не пытался отрицать, не притворялся, что ничего не было, не прятался за ложным гневом. Эта молчаливая покорность, это отсутствие фальшивых протестов было лучшим признанием, которого мог желать Лололошка. Его пальцы, все еще придерживающие Харриса, непроизвольно сжались чуть сильнее – не настолько, чтобы причинить дискомфорт, но достаточно, чтобы передать весь этот клубок эмоций: и восторг обладания, и животную радость от того, что его метки остались на этом прекрасном теле, и лихорадочное нетерпение повторить все снова. -Простите, господин...– прошептал он, опуская ресницы, чтобы скрыть горящий в глазах огонь. Но уголки его губ предательски подрагивали, выдавая ту бурю чувств, что бушевала за этой актерской маской раскаяния. Ведь даже боль Харриса была теперь их общей тайной, еще одной невидимой нитью, накрепко связывающей их вместе. С глубоким, усталым вздохом, будто выдыхая последние крохи терпения, Джон медленно собрал в кулак все оставшиеся силы, дрожащие от изнеможения. Его пальцы, холодные и слабые, с трудом сомкнулись вокруг запястья Лололошки, чтобы оттолкнуть его навязчивую руку — этот жест дался ему с трудом, словно он поднимал неподъёмный груз. Скрипя пружинами, кровать ахнула под его весом, когда он, наконец, опустился на самый край, сбрасывая с себя смятое одеяло — оно сползло на пол, бесформенной грудой, будто сдаваясь перед его решимостью. Харрис даже не почувствовал холода. Всё его существо было поглощено тупой, ноющей болью, растекающейся по мышцам, суставам, даже коже — будто его целиком перемололи в гигантских жерновах. Он не сразу осознал, что сидит абсолютно голый, его тело, обычно скрытое под слоями одежды и броней равнодушия, теперь было выставлено напоказ безжалостным утренним светом. Белоснежная кожа, почти фарфоровая в своей бледности, была испещрена следами страсти — нет, не страсти, *одержимости*. Фиолетовые засосы, алые укусы, царапины — казалось, Лололошка методично отмечал каждый сантиметр его тела, словно помечая свою территорию. Не осталось ни единого места, куда бы не дотянулись её губы, зубы, ногти. Даже на внутренней стороне бёдер, даже на рёбрах — везде его следы, будто он хотел *переписать* его кожу под себя. И где-то глубоко внутри, под слоями усталости, раздражения и боли, в Джоне шевельнулось тёплое, почти *нежное* чувство — гордость. Да, он сделал это. Выдержал. Позволил ему *всё*. И пусть тело теперь кричало от каждого движения, пусть разум затуманен, но он *справился*. Но он ни за что не позволит этому отразиться на лице. Не даст убийце и тени удовлетворения. Лололошка осторожно, почти с благоговением, скользнул рукой под спину господина, чувствуя, как его мускулы напряглись от его прикосновения. Его пальцы, обычно такие ловкие и точные в своём смертельном ремесле, сейчас двигались с нежной осторожностью, будто боялись причинить малейшую боль. Он медленно помогал ему подняться с кровати, его ладони поддерживали Джона под локтями, словно он был хрупким фарфоровым изделием, а не человеком, чьё имя наводило ужас. Джон схватился за руки слуги, его пальцы впились в его запястья с такой силой, будто это был единственный якорь в бушующем море слабости. Его ноги, обычно такие сильные и уверенные, предательски дрожали, подкашиваясь, будто из них выкачали все жизненные силы. Каждый шаг давался с трудом — мышцы горели, суставы скрипели, словно ржавые механизмы, а кровь, казалось, вовсе перестала доходить до конечностей, оставив их холодными и ватными. — Господин, я помогу вам принять ванну — прошептал убийца, и в его голосе, обычно таком холодном и расчётливом, теперь звучала мягкая, почти собачья преданность. Глаза слуги, тёмные и бездонные, смотрели на него с такой тревожной нежностью, словно он был псом, случайно укусившим своего хозяина и теперь умоляющим о прощении. Но Джон не выносил слабости — ни чужой, ни, тем более, своей. Его гордость, острая как клинок, вспыхнула в груди, и он резко дёрнулся, отталкивая поддержку слуги. Его ладонь с силой упёрлась в холодную стену, пальцы растопырились, цепляясь за шероховатую поверхность, будто он мог впитать твёрдость камня в своё дрожащее тело. — Сам справлюсь, не кóлека — прошипел он, и в его голосе, хриплом от усталости, всё ещё звенела сталь. Даже перед ним. Даже перед тем, что видел его в самых постыдных, самых уязвимых моментах. Даже сейчас, когда каждое движение отзывалось болью, он не позволит себе выглядеть слабым. Потому что слабость — это единственное, чего он боялся больше, чем смерти. Сгорбившись от ноющей боли в переутомленных мышцах, Джон с усилием оттолкнулся от стены, его пальцы оставили едва заметные влажные следы на холодной штукатурке. Каждый шаг давался с трудом – он ковылял, волоча ослабевшие ноги, будто его колени были скованы невидимыми цепями. Ступни едва отрывались от пола, шаркая по деревянным доскам, которые скрипели в такт его неуверенным движениям. Добравшись до двери ванной, он схватился за костяшку двери, чувствуя, как дрожь в руках усиливается. Металлическая ручка была ледяной под его горячими ладонями. Переступив порог, он резко захлопнул за собой дверь, и щелчок поворотного замка прозвучал как выстрел в тишине квартиры. Засов со скрежетом вошел в паз, создавая физический барьер между ним и назойливой заботой слуги. Лололошка остался стоять в коридоре, его гибкая фигура замерла в почтительном ожидании. Глаза убийцы, обычно холодные и расчетливые, сейчас светились теплым золотистым оттенком, отражая утренний свет из окна. На его губах расцвела едва заметная улыбка – нежная, почти трогательная в своем восхищении. Он мысленно перебирал моменты прошлой ночи: как его господин, обычно такой сдержанный и неприступный, постепенно терял контроль, как его строгие черты искажались страстью. Каждый оставленный след на этом великолепном теле был как печать, как клеймо собственности. И теперь, наблюдая, как этот сильный человек, превозмогая боль, сохраняет свое достоинство, Лололошка чувствовал, как его сердце сжимается от гордости. "Вот за это я и влюбился", – прошептал он про себя, ощущая, как по спине пробегают мурашки. Его пальцы непроизвольно сжались, вспоминая ощущение горячей кожи под ладонями. Самое удивительное – отсутствие гнева. Он ожидал ярости, холодного презрения, даже наказания за свою дерзость. Но вместо этого получил... что? Молчаливое принятие? Скрытое удовольствие? Эта загадка заставляла его кровь бежать быстрее, а в груди разливалось странное, теплое чувство – смесь триумфа и нежности. Он прижал ладонь к своей груди, словно пытаясь унять бешеный стук сердца. "Мой", – подумал он с животной удовлетворенностью, в то время как за закрытой дверью послышался шум льющейся воды. С трудом преодолевая последние шаги, Джон тяжело оперся о стеклянную дверь душевой кабины, чувствуя, как его влажные ладони оставляют мутные отпечатки на прозрачной поверхности. Его пальцы дрожали, когда он с усилием потянул за хромированную ручку, и дверь со скрипом подалась, открывая узкое пространство, запотевшее от предыдущих водных процедур. Шагнув внутрь, он почувствовал, как подошвы его ног вязнут в прохладной влаге, оставшейся на кафельном полу. Дрожащей рукой он повернул керамический вентиль, сначала неуверенно, затем резким движением установив рычаг в крайнее положение. Металлический механизм издал глухой стон, и из душевой лейки хлынули первые капли, превращаясь в плотные струи ледяной воды. Первые секунды были шоком - острые иглы холода впивались в его перегретую кожу, заставляя мурашки побежать по всему телу. Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как его грудная клетка резко расширяется от неожиданности. Но постепенно тело начало адаптироваться - сначала напряглись, а затем медленно расслабились переутомленные мышцы спины, плеч, бедер. Струи воды, словно тысячи крохотных массажистов, методично выбивали напряжение из каждого сантиметра его тела. Холод проникал глубже, успокаивая воспаленные следы страсти на его коже, смывая соль высохшего пота, очищая разум от остатков утренней затуманенности. Он запрокинул голову, позволяя воде омывать его лицо, чувствуя, как она стекает по щекам, смешиваясь с редкими слезами, вызванными скорее физиологическим ответом на холод, чем эмоциями. Постепенно его дыхание выровнялось, а мысли прояснились - тело пробуждалось, а боль отступала, уносимая водяными потоками в сливное отверстие под ногами. Завершив долгие и освежающие водные процедуры, Джон наконец выключил воду и шагнул из душевой кабины, оставляя за собой клубы теплого пара. Крупные капли воды стекали по его напряженным мышцам, оставляя влажные следы на полу. Он лениво протянул руку к вешалке, снял мягкое махровое полотенце и небрежно обернул его вокруг бедер, закрепив свободный край чуть выше талии. Ступая босыми ногами по прохладному кафельному полу, он подошел к большому зеркалу, затянутому легкой дымкой конденсата. Размашистым движением ладони он очистил поверхность и вгляделся в свое отражение. И тут же его лицо исказилось. Сперва по щекам разлился густой румянец — жгучий, как будто от пощечины. Глаза расширились, зрачки сузились, а губы дрогнули в немом возмущении. Затем краска стыда сменилась багровым приливом ярости: жилы на шее напряглись, скулы резко очертились, а зубы сжались так сильно, что челюсть свело судорогой. Не в силах отвести взгляд, он машинально впился пальцами в полотенце, сдавив ткань так, что суставы побелели от напряжения. Край материи съехал чуть ниже, но он даже не заметил этого — все его существо пылало гневом, от которого в висках пульсировала кровь. С оглушительным грохотом, от которого задрожали стены, Харрис вырвался из ванной, резко распахнув дверь с такой силой, что та едва не сорвалась с массивных петель. Деревянная рама скрипнула под напором, а воздух наполнился гулом отзвучавшего удара. Его босые ступни тяжело шлепнули по мокрому кафелю, оставляя за собой влажные следы, а взгляд, горящий ледяной яростью, вонзился в Лололошку, застывшего посреди комнаты в полнейшем оцепенении. — Лололошка Уильям Дейвисон! — голос Харриса прорвался сквозь сжатые зубы, хриплый, низкий, будто рычание разъяренного зверя. Каждое слово звучало как удар хлыста, отчего Лололошка невольно вздрогнул. Тело Лололошки будто пронзило электрическим разрядом — по спине забегали ледяные мурашки, а внутри все сжалось в комок леденящего ужаса. Сердце замерло на долю секунды, затем заколотилось с такой силой, что кровь гулом ударила в виски. Он застыл, словно парализованный, не в силах пошевелиться. Такого он еще никогда не видел — господин Харрис всегда был строгим, но такая бешеная злоба, направленная лично на него, заставила душу уйти в пятки. — Да… м-мой господин… — прошептал он, голос дрогнул, будто мальчишка, пойманный на краже сладостей. Джон медленно, с яростью, провел ладонью по своему изуродованному торсу, демонстрируя каждый сантиметр испещренной следами страсти кожи. — Что это, блядь, такое?! — его голос, обычно холодный и властный, теперь напоминал рычание разъяренного зверя. — Ты решил, что мое тело — это холст для твоих похабных художеств?! – Лололошка сглотнул, чувствуя, как капли пота стекают по его спине. Он знал: следующий его ответ может стоить ему головы. Лололошка непроизвольно съёжился, его плечи поднялись в защитном жесте, а пальцы нервно перебирали край рубашки. Голос дрогнул и сорвался на визгливую ноту, когда он, потупив взгляд в пол, пробормотал: — Г-господин... но я же... я ведь даже не притрагивался к шее... — слова выходили прерывисто, словно ему не хватало воздуха. Он и правда был похож на затравленного щенка — спина сгорблена, взгляд бегает, не решаясь встретиться с пылающими глазами Харриса, а в самой позе читалась такая жалкая покорность, что, кажется, будь у него хвост, он бы сейчас поджал его между ног. Да и уши, если бы они были, наверняка прижались бы к голове в немом ожидании удара. Вся его фигура кричала о вине, хотя сам он отчаянно пытался убедить себя, что не сделал ничего плохого. Джон медленно, с подчеркнутой угрозой повернул голову, и его ледяной взгляд, полный немой ярости, впился в убийцу. Каждый мускул на его лице был напряжен, а в глазах стоял такой холодный, нечеловеческий гнев, что от одного этого взгляда по спине пробежали мурашки. Он резко развернулся, демонстративно повернувшись спиной, и грубым движением откинул воротник рубашки, обнажив затылок. — Ага, не трогал, да? — его голос прозвучал низко, хрипло, с каким-то звериным придыханием, будто слова вырывались сквозь стиснутые зубы. — Ну а это что, по-твоему, само собой появилось? Кожа на его загривке была покрыта багровыми следами — глубокие царапины, синяки, будто кто-то впился в него с нечеловеческой силой. Каждый след кричал о насилии, о боли, о том, что его слова — ложь. Джон резко обернулся обратно, и теперь его лицо было искажено гримасой ярости. -Кому ты врешь, а? Взгляни сам!- его пальцы дрожали от ярости, когда он указывал на следы, оставленные зубами и ногтями. Багровые отметины выделялись на бледной коже, рассказывая без слов о страсти, которая теперь обернулась гневом. -Ты думаешь, я слепой? Или ты всерьез надеялся, что я не замечу? - его дыхание стало прерывистым, ноздри раздувались, а в глазах читалось не только раздражение, но и какая-то странная, почти животная обида. -Ну что, герой? Как объяснишь это? - Джон ткнул пальцем в особенно заметный след, и его голос дрогнул, выдав смесь гнева и чего-то еще, что Лололошка не сразу смог распознать. Лололошка замер на мгновение, его широко раскрытые глаза растерянно метались между гневным взором господина и зловещими следами на его шее. Губы дрогнули, веки нервно заморгали, а пальцы непроизвольно сжали край одежды, будто ища хоть какую-то опору в этом внезапном урагане ярости. Медленно, с трудом опустив взгляд, он почувствовал, как по его спине пробежала ледяная дрожь. Внутри все сжалось от осознания собственной вины, и, стиснув зубы, он изо всех сил попытался придать своему лицу самое жалкое, самое покорное выражение, какое только мог изобразить. Глаза стали огромными и влажными, брови жалобно поднялись вверх, а губы слегка задрожали — точь-в-точь как у провинившегося щенка, ожидающего наказания. — П-простите… — его голос сорвался на шепоте, ставшим едва ли не мольбой. — Я… я не сдержался…- В этих словах звучала такая глубокая, искренняя мука раскаяния, что, казалось, даже каменное сердце могло бы дрогнуть. Голос его дрожал, наполненный стыдом и отчаянием, и, слушая его, хотелось верить, что это не оправдание, а настоящая исповедь. Он стоял, сгорбившись, будто готовый принять любую кару, лишь бы гнев господина наконец утих. Харрис замер, его пронзительный взгляд изучал дрожащего слугу, медленно скользя по каждому смущенному жесту, каждой нервной линии на его лице. Губы Харриса плотно сжались, а в глазах мелькнула сложная смесь раздражения и досадливого понимания. Джон, наблюдая эту сцену, тяжело вздохнул и провел пальцами по переносице, словно пытаясь стереть накопившуюся усталость. В конце концов, какой смысл было злиться? Ведь это он сам, пусть и косвенно, дал слуге карт-бланш на подобные вольности. — Ха... Ладно, забудем, — его голос прозвучал устало, почти обреченно, пока он скрещивал руки на груди, пальцы непроизвольно постукивали по локтю. В комнате повисло неловкое молчание, прерванное лишь резким скрипом дверцы шкафа, когда Джон, недовольно хмурясь, начал рыться в своих вещах. — Принеси тональный крем, — его низкий голос прозвучал хрипло, словно пропущенный через стиснутые зубы. — Т... тональный крем? — Лололошка моргнул, его брови поползли вверх, а губы невольно округлились в искреннем недоумении. Джон резко обернулся, и в его взгляде читалось откровенное "ну серьёзно?". Одним движением он показал на шею, покрытую россыпью багровых следов от зубов и губ. — А ты думал, одним шарфом это скрыть? — его голос звучал саркастично, но в глубине слышалась усталая покорность судьбе. Он ткнул пальцем в особенно заметный след, и Лололошка невольно покраснел, осознав масштаб своего "усердия". Лололошка замер, его взгляд медленно скользнул по изуродованной шее господина, с болезненной четкостью отмечая каждый багровый след, каждую припухлость на бледной коже. Глаза слуги расширились, в них мелькнуло странное сочетание стыда, гордости и досады. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как по его щекам разливается горячая волна краски, и медленно, с подчеркнутой выразительностью кивнул. Его подбородок дрогнул, когда он сглотнул комок в горле. Да, он понимал необходимость маскировки, но мысль о том, что эти отметины - доказательство их страсти - придется прятать, вызывала в нем странное чувство потери. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы красных отметин. Он опустил глаза, чтобы скрыть вспыхнувшую в них обиду, но уголки его губ все равно предательски опустились вниз. -Да, конечно- прошептал он про себя, чувствуя, как что-то тяжелое и горькое сжимает ему грудь. В этом кивке было столько невысказанного - и покорность приказу, и глухое разочарование, и даже капля детского упрямства. Он уже представлял, как будет аккуратно наносить крем, стирая следы их близости, и это знание оставляло во рту привкус пепла. Лололошка замер на мгновение, его поза выражала почтительную покорность - спина выгнулась в идеальном поклоне, пальцы нервно подрагивали у швов брюк, а взгляд уперся в узоры на паркетном полу. С едва слышным шорохом ткани он выпрямился, развернулся на каблуках и бесшумно зашагал к выходу, его тень скользила по стенам, удлиняясь в лучах утреннего солнца. Едва переступив порог своей комнаты, он резким движением распахнул дверцы массивного гардероба. Пальцы с привычной точностью начали перебирать вешалки, отодвигая одну за другой - шерстяной пиджак с бархатными лацканами, строгий фрачный костюм, несколько рубашек в защитных пакетах. Каждое движение сопровождалось шелестом ткани и мягким звоном металлических крючков. ***Продолжение следует***