Грань Верности

*** Ленивые, золотистые лучи закатного солнца медленно растекались по просторному кабинету, пробиваясь сквозь панорамное окно и окрашивая всё вокруг в тёплые, медовые оттенки. Воздух был наполнен едва уловимым ароматом дорогого парфюма, смешанным с терпковатым запахом кожи и чего-то глубинно-эротичного. Тишину нарушали лишь влажные, чувственные звуки — сочные, почти неприличные шлепки губ, сливающихся в жадном, ненасытном поцелуе. Губы то сжимались в страстном напоре, то расслаблялись, позволяя языкам скользнуть друг против друга, обмениваясь горячим, солоноватым вкусом. Временами раздавались сдавленные стоны — глубокие, грудные, вырывающиеся против воли, когда пальцы впивались в бёдра или волосы, а тела прижимались друг к другу так плотно, что между ними не оставалось места даже для воздуха. Дыхание сбивалось, становилось прерывистым, горячим — кто-то задыхался, но не от недостатка кислорода, а от нарастающего, томительного желания. Лололошка, охваченный жгучим желанием, с почтительной настойчивостью вгонял свой язык глубже в горячую глубину рта господина, жаждая исследовать каждый изгиб, каждую чувствительную зону. Его движения были одновременно и властными, и преданными — он хотел изучить Джона до последней детали, попробовать его полностью, впитать каждый оттенок его вкуса: терпковатый от дорогого сока, сладковатый от возбуждения, солоноватый от легкой испарины на коже. Его язык скользил по нёбу Джона, нежно облизывая чувствительные участки, заставляя господина слегка вздрагивать. Затем он игрался с его языком — то лаская, то слегка обвивая, провоцируя глубже втягиваться в этот пьянящий поцелуй. А когда губы Джона пытались отстраниться, чтобы перевести дыхание, Лололошка покусывал их — сначала легонько, почти нежно, а потом с возрастающей силой, оставляя едва заметные следы зубов на сочной плоти. Джон не мог сдержать тихих стонов, вырывавшихся прямо в губы слуги. Его дыхание становилось прерывистым, а низкое, хриплое мычание смешивалось с влажными звуками поцелуя. Каждое движение Лололошки вызывало в нем новую волну возбуждения — он чувствовал, как тело предательски откликается, как кровь приливает к нужным местам, а разум затуманивается от нарастающего желания. Их долгий, влажный поцелуй становился все глубже, все жаднее, вытягивая последние капли воздуха из легких, словно утоляя не физическую, а куда более первобытные потребности— жажду друг друга. Губы сливались в горячем, почти болезненном единении, языки скользили и переплетались, оставляя после себя лишь липкую сладость смешанной слюны и огненное головокружение. Когда Лололошка, наконец, разорвал поцелуй, его дыхание было сбившимся, прерывистым, губы слегка дрожали от напряжения. Но он не отстранился — нет, он остался в опасной близости, так, что их рты все еще почти соприкасались, разделенные лишь тонкой дрожащей полоской воздуха, нагретого их страстью. Каждый выдох Джона обжигал его кожу, каждый вздох был наполнен горячей смесью желания и нехватки кислорода. Харри тяжело дышал, его грудь вздымалась в попытке наглотаться драгоценного воздуха, но даже сейчас, в этом полуобморочном состоянии, он не мог оторвать взгляда от Лололошки. Щеки господина пылали ярким румянцем, веки тяжелели, а перед глазами стояла густая, манящая дымка — будто весь мир растворился, оставив только их двоих, только этот наэлектризованный промежуток между губами, только это невыносимое, сладострастное напряжение. И самое страшное — они оба знали, что это еще не конец. Это лишь пауза. Передышка перед новой волной. Губы Убийцы сжали нижнюю губу Джона с хищной жадностью, обжигающе медленно облизывая ее перед тем, как отпустить. Кончик его языка – обжигающе горячий, слегка шершавый – на мгновение мелькнул между их ртами, дразняще, прежде чем снова вонзиться внутрь. Джон почувствовал, как его собственный рот предательски открывается в ответ, впуская этот настойчивый, манящий вкус – смесь чего-то металлического, темного и безумно сладкого. Их языки сплелись в медленном, почти ленивом танце, но за этой нежностью скрывалась голодная напряженность – будто оба боялись, что если двинутся резче, этот хрупкий момент рассыплется. Харрис впился пальцами в плечи слуги, но не для того, чтобы оттолкнуть – а чтобы притянуть ближе, чтобы убедиться, что это не мираж. Его тело горело, а внутри бушевал хаос: пульсирующее тепло внизу живота, дрожь под кожей, странная легкость в голове, будто мозг действительно плавился от перегрузки. Мысли расплывались, превращаясь в белый шум. Перед глазами – мутная пелена, сквозь которую он смутно видел лишь лицо Убийцы: его полуприкрытые веки, тень ресниц на скулах, каплю слюны на уголке рта. А в груди – это странное щемящее чувство, будто рой бабочек бьется о ребра, пытаясь вырваться наружу. И самое ужасное – он не хотел, чтобы это прекращалось. Даже если это неправильно. Даже если завтра он будет ненавидеть себя за эту слабость. Но сейчас... Сейчас он просто тонул в этом поцелуе. Разрыв поцелуя был мучительно медленным – их губы не хотели расставаться, цепляясь друг за друга тонкой, блестящей нитью слюны, растягивающейся между ними, как паутина желания. Убийца задержался на мгновение, наслаждаясь картиной: Джон, запыхавшийся, с полуприкрытыми глазами и влажными, слегка припухшими губами, выглядел так, будто был разрушен этим поцелуем. Лололошка не спеша провел кончиком языка по этой дрожащей нити, подхватывая ее, словно собирая последние капли нектара, и с наслаждением проглотил, не сводя с господина темного, голодного взгляда. Затем он опустился ниже, его горячее дыхание обожгло шею Джона прежде, чем губы вообще коснулись кожи. Он уткнулся носом в ту самую бархатистую, бледную кожу, что сводила его с ума все это время, впитывая ее аромат – дорогой парфюм, смешанный с легкой солоноватостью возбуждения. Первый медленный провод языком по чувствительной зоне заставил Джона вздрогнуть – кожа здесь была невероятно нежной, почти электрически отзывчивой. Вкус был опьяняющим – чистый, с легкой кислинкой, как будто сама плоть пропиталась адреналином и запретным желанием. Нежные поцелуи, которыми Лололошка начал, были лишь прелюдией. Они быстро трансформировались в жадные, влажные прикосновения губ, а затем – в настоящие засосы. Он впивался в кожу, оставляя темные, пурпурные метки, словно помечая территорию. Каждый новый укус-поцелуй заставлял Джона тихо стонать. Расплавленный от ласк, Джон почти полностью отдался волне наслаждения, его тело стало податливым и горячим, как раскаленный воск. Но когда влажное тепло языка Лололошки сменилось острой, мокрой болью засоса на его шее, сознание взорвалось внезапной ясностью. Пелена, окутывавшая его разум, разорвалась в одно мгновение. Харрис резко вцепился в каштановые пряди слуги, сжимая их в кулаке до белизны костяшек, и с силой отдернул его голову назад, прерывая греховное действо. — Блять, Ло… — его голос звучал хрипло и раздраженно, губы дрожали от остатков распадающегося удовольствия, — Не на видном же месте… Лололошка отпрянул мгновенно, но неохотно — его губы все еще блестели от слюны Джона, а в глазах стояло немое, собачье раскаяние. Он смотрел на господина снизу вверх, будто провинившийся пес, ожидающий наказания. Его дыхание было частыми, мелкими глотками, а взгляд — слишком влажным, слишком преданным, словно в этой одной фразе Джона он услышал не отказ, а приказ. И самое ужасное — он и правда был похож на пса. На того, кто любит слишком сильно. На того, кого можно прогнать, но он все равно вернется. На того, кто готов лизать руки, даже если они бьют. И Джон ненавидел это. Но еще больше ненавидел то, как его пальцы сами разжались, освобождая эти проклятые каштановые волосы. Только Харрис собрался начать свою привычную, раздражённую тираду — о том, что эти «щенячьи глазки» на него не действуют, что все эти жалкие взгляды исподлобья — просто манипуляция, и что он не намерен идти на поводу у этого наглого убийцы — как вдруг его взгляд самопроизвольно скользнул вниз… И застыл. Между ног Лололошки четко вырисовывался массивный, откровенный контур, так сильно натягивающий ткань брюк, что казалось — ещё мгновение, и швы разойдутся по всем скрытым напряжениям. Джон почувствовал, как по его щекам растекается жар — лёгкий, предательский румянец, который он ненавидел всей душой, но ничего не мог с собой поделать. Возбуждение Убийцы было более чем очевидным. Оно было наглым. Оно было вызывающим. Оно дышало такой откровенной, животной жаждой, что у Харриса на миг перехватило дыхание. И самое мерзкое? Его собственное тело отреагировало. Тихим, предательским толчком крови внизу живота. Тем самым, которое он сейчас ненавидел больше всего на свете. Заметив, как взгляд господина задержался на его возбуждении, Лололошка едва заметно усмехнулся в уголке губ. В его глазах вспыхнула опасная искра – смесь торжества и голода. Медленно, с хищной грацией, он сократил расстояние между ними, заставляя воздух вокруг сгуститься от напряжения. Когда его губы коснулись раковины уха Джона, это было сначала просто дыхание – горячее, влажное, заставляющее мелкие волоски на коже встать дыбом. – Господин… – его голос тек, как патока, низкий, бархатистый, намеренно растягивая слова, – я могу побыть… немного наглым… Каждый слог был как капля меда – сладкой, липкой, заставляющей сердце Джона бешено колотиться. А затем его язык скользнул по мочке уха, обжигающе медленно, прежде чем зубы сжали нежную кожу – не больно, но достаточно ощутимо, чтобы по спине юноши пробежала дрожь. Внутри Харриса все сжалось. Страх. Азарт. Проклятое, неконтролируемое любопытство – а что, если…? Он чувствовал, как предает сам себя, но… – Только… быстро… – его голос должен был звучать властно, но предательски дрогнул на последнем слоге, выдавая волнение. На губах Лололошки расцвела довольная улыбка, когда он наблюдал за смущенной реакцией юноши. Его глаза сияли неподдельным восторгом, будто перед ним было самое драгоценное сокровище в мире. С нежностью, которой никто не ожидал от убийцы, он легко подхватил Джона на руки, чувствуя, как тот инстинктивно обвил его шею руками. Быстрыми, но аккуратными шагами Лололошка направился к кровати, неся своего господина так бережно, словно тот был хрустальной вазой. Каждое его движение дышало обожанием - он даже подсознательно избегал резких движений, боясь причинить малейший дискомфорт. Опустив Джона на мягкие простыни, убийца замер на мгновение, любуясь раскинувшимся перед ним видом. Его глаза буквально излучали обожание - казалось, в них действительно мерцали те самые сердечки, наполненные страстью и преданностью. Он медленно навис над юношей, опираясь руками по обе стороны от его головы, создавая интимное пространство, где теперь существовали только они двое. С манящей медлительностью Лололошка освободился от галстука, который вдруг стал невыносимо тесным. Шелковая ткань соскользнула с его шеи легким движением, прежде чем была брошена куда-то в сторону без малейшего внимания - сейчас ничто не должно было отвлекать его от главного сокровища. В воздухе повисло напряженное ожидание, наполненное дрожью предвкушения и сладким ужасом от того, что должно было произойти. В груди Джона все сжалось в тугой, трепещущий комок, когда он заглянул в горящие глаза Лололошки. В этих темных зрачках плясали настоящие демоны желания — дикие, необузданные, готовые сорваться с цепи в любой момент. Его собственное дыхание стало неровным, а пальцы судорожно впились в шелковистые простыни. Страх — липкий и холодный — медленно разливался по его телу. Он слышал столько ужасов о первом разе: о разрывающей боли, о крови, о мучительном стыде после. И больше всего на свете, больше даже чем неизвестность, он боялся именно боли. Она всегда была его главным врагом — той границей, которую он никогда не осмеливался переступить. Но Лололошка, казалось, читал его мысли. Его пальцы — обычно такие ловкие в убийствах — теперь двигались с невероятной нежностью, расстегивая одну пуговицу за другой на рубашке господина. Каждое движение было осторожным, почти робким, будто он боялся спугнуть хрупкий момент. "Не бойся," — словно говорили его прикосновения. "Я не причиню тебе боли." Сквозь полуприкрытые веки Джон видел, как в глазах убийцы смешались страсть и неожиданная нежность. Лололошка намеренно замедлял каждый жест, давая господину время освоиться, привыкнуть к новым ощущениям. Он заметил дрожь в руках Джона, видел, как тот кусает губу, пытаясь сохранить видимость контроля — и это только заставляло его двигаться еще медленнее, еще осторожнее. "Я сделаю это так," — обещали его поцелуи, скользящие теперь по обнажающейся груди, — "что ты будешь желать повторения." И самое странное — Джон начинал верить. Верить в то, что боль может превратиться в удовольствие. Верить в то, что даже он — всегда такой рациональный — может потерять голову от ощущений. Верить в эти губы, которые сейчас выжигали на его коже новые законы физики, где страх и наслаждение были двумя сторонами одной медали. Внутри Лололошки бушевала настоящая буря – его возбуждение достигло предела, превратившись в жгучую, неконтролируемую потребность. Каждая клетка его тела кричала, требуя немедленно наброситься на Джона, зажать его под собой и взять то, что он так отчаянно желал. Но он держался. Его пальцы впивались в собственные бедра до боли, оставляя кроваво-багровые синяки – это был его якорь, единственный способ не потерять контроль. Он знал: если сорвётся сейчас – всё кончено. Джон испугается, оттолкнёт его, и эта хрупкая, невероятная близость рассыплется в прах. Поэтому он заставлял себя двигаться медленно, с болезненной точностью, даже если его тело дрожало от напряжения. Его губы опустились на плоскую грудь Джона – сначала лёгкие, почти невесомые поцелуи, рассыпанные по нежной коже. Затем язык скользнул к соску, обвив его влажным теплом, заставив резко затвердеть под ласками. Джон вздрогнул, его тело выгнулось в немом приглашении, а из полуоткрытых губ сорвался тихий стон – сдавленный, но от этого ещё более сладострастный. Лололошка ухмыльнулся в поцелуй, чувствуя, как юноша дрожит под ним. Он играл с сосками – то лаская их кончиком языка, то прикусывая, заставляя Джона взвизгивать от неожиданности. А потом – метки. Тёмные, пурпурные засосы, оставленные с особой тщательностью на грудной клетке, будто убийца помечал территорию. Медленно, с почти религиозной неторопливостью, Лололошка спускался ниже. Его язык скользнул по животу – плоскому, напряжённому, покрытому лёгкой испариной. Каждый горячий поцелуй, каждый мокрый след заставлял мышцы Джона дёргаться в ответ. Он наслаждался каждой реакцией, каждым прерывистым вздохом, каждым сжатием пальцев в его волосах – потому что всё это значило одно: Джон – его. Даже если сам господин ещё не до конца это осознаёт. Горячее, прерывистое дыхание Харриса разрывало тишину комнаты, каждый его вдох становился все глубже, все более неровным. Он закусил нижнюю губу стараясь подавить предательские звуки, рвущиеся из его горла. Ладонь прижалась ко рту, пальцы впились в щеки, оставляя бледные следы – он изо всех сил пытался сохранить контроль, не позволить себе издать те самые пошлые, влажные стоны, которые уже крутились на языке. Его тело горело, дрожало от каждого прикосновения Лололошки, но разум цеплялся за последние крупицы стыда – нет, он не может так себя вести, он не должен… Лололошка заметил это. Его темные глаза сузились – ему не нравилось, как господин зажимает себя, как душит собственные реакции. Он хотел слышать его – хриплый, срывающийся голос, глухие стоны, всё то, что Джон так упорно прятал. Но сегодня… сегодня он позволит ему это. Он снизойдет до его стеснительности. Но только сегодня. Потому что в следующий раз – он вытащит из него каждый звук. Заставит срываться на крик. Доведёт до того, что Джон сам будет проситьего об этом. И от одной этой мысли его пальцы сжали бёдра господина чуть сильнее, оставляя ещё один тёмный след – немое обещание того, что ждёт их в будущем. А пока… Пока он просто наслаждался тем, как тело Джона всё равно реагирует на него – как мурашки бегут по коже, как живот предательски вздрагивает, как его пальцы то сжимают простыни, то впиваются в плечи Лололошки, не зная, отталкивать или притягивать ближе. И это было прекрасно. Нетерпение Лололошки достигло предела, когда он опустился между ног Джона, его горячее дыхание обжигало тонкую ткань белых шорт, скрывающих то, что он так отчаянно желал. Эти дурацкие, невероятно раздражающие шорты казались ему сейчас самой жестокой преградой на свете - они нагло скрывали ту самую сладость, к которой он так стремился. Его пальцы дрожали от нетерпения, когда он расстегнул ремень с резким, металлическим звуком, тут же швырнув его куда подальше, словно эта вещь лично ему чем-то насолила. Затем молниеносное движение – расстёгнута ширинка, и одним резким рывком вниз шорты вместе с трусами были сорваны, отброшены прочь, наконец-то освобождая то, что так долго сводило его с ума. Джон резко ахнул, его тело взмокло от стыда, а щеки вспыхнули ярким румянцем. В паническом порыве он сжал ноги, прижимая их друг к другу, пытаясь скрыть свою наготу. Взгляд убийцы пожирал Джона целиком – каждый сантиметр этой бледной, дрожащей кожи, каждую линию его стройного тела, каждую тень, каждый изгиб. И самое главное – то самое место, которое сейчас так стыдливо пряталось, но уже выдавало возбуждение Джона. На обычно холодных чертах убийцы расцвела неожиданно мягкая улыбока, словно первый луч солнца, пробивающийся сквозь грозовые тучи. Его пальцы, привыкшие к жестоким захватам и смертельным ударам, теперь двигались с невероятной нежностью, осторожно оглаживая дрожащее колено Джона. Каждое круговое движение его ладони было размеренным, успокаивающим - большим пальцем он выводил медленные круги по напряженной коже, постепенно растворяя скованность в мышцах юноши. Когда его губы разомкнулись для слов, голос звучал ниже обычного, обволакивающим шёпотом, будто шелест шёлка на горячей коже: -Господин...- воздух вокруг словно загустел от сладости этих слогов, - Если вы скажете 'стоп' - я замерзну на месте. Если попросите уйти - исчезну. Ваше 'нет' для меня - закон.- Но за этой искренней готовностью отступить скрывалась адская буря желания - его тело горело от необходимости пометить, присвоить, сделать своим этого трепетного юношу. Каждая клетка кричала о том, чтобы вонзиться в него, оставить синяки-печати на бедрах, засосы-клеймо на шее... Ответом ему стало резкое движение Джона - он вцепился в подушку, вдавливая в нее раскалённое лицо, словно эта пухлая преграда могла спасти его от сжигающего стыда. Голос, пробивающийся сквозь ткань, звучал глухо, сдавленно: -Всё... всё хорошо...- Эти сдавленные слова стали падением последней преграды. Гордость, что так долго держала Джона в своих цепких объятиях, наконец рухнула с почти слышимым звоном. Лололошка не заставил себя ждать - его ладони, тёплые и уверенные, скользнули по внутренней поверхности бёдер господина, нежно, но неумолимо разводя их в стороны. Перед ним открылся долгожданный вид - вся стыдливая прелесть Джона, полностью обнажённая, сияющая легкой испариной возбуждения, трепещущая от смеси страха и предвкушения. -Прекрасный... - вырвалось у убийцы сдавленное восхищение, когда его взор скользнул по интимным подробностям господина. Его дыхание участилось, ноздри расширились, впитывая каждый аппетитный аромат, исходящий от этого соблазнительного зрелища. В этот момент он похож был на молящегося перед святыней - заворожённого, готового и на нежность, и на осквернение. В сознании Лололошки вспыхнула ослепительная мысль, от которой перехватило дыхание: "Боже... Он в тысячу раз прекраснее, чем в моих самых смелых фантазиях..." Даже в самых развратных мечтах, даже в тех постыдных снах, где он представлял себе господина во всех подробностях, Джон не был так невыносимо прекрасен. Его кожа сияла под тусклым светом лампы, как пергамент, испещрённый румянцем, его тело выгибалось в стыдливой, но такой манящей позе, а глаза – эти широкие, испуганные, но уже тронутые влагой желания глаза – сводили с ума куда сильнее, чем он мог предположить. Лололошка опустился между его ног, устраиваясь там, как молящийся у алтаря. Его губы коснулись нежной кожи паха – сначала лёгкий, почти невесомый поцелуй, но даже этого хватило, чтобы по телу Джона пробежала дрожь, а пальцы вцепились в простыни. Затем поцелуи переместились на внутреннюю сторону бёдер – горячие, влажные, оставляющие алые следы. Он покусывал кожу, наслаждаясь тем, как она розовеет под его губами, как Джон вздрагивает от каждого прикосновения, как его дыхание сбивается, а бёдра непроизвольно раздвигаются чуть шире... Но потом его взгляд упал туда – на прекрасное, розовое колечко мышц, слегка подрагивающее от нервного напряжения. Лололошка нахмурился. Он прекрасно понимал, что без смазки – никуда, особенно в первый раз. Он не хотел причинять Джону боль – нет, он мечтал только о наслаждении, о том, чтобы господин забыл своё имя от удовольствия, а не от мучений. Его глаза забегали по комнате, ища хоть что-то, что могло бы заменить лубрикант: Масло для тела? Нет, слишком липкое… Крем для рук? Возможно… Слюна? Недостаточно… Мысли метались, но желание не утихало – напротив, оно разгоралось с новой силой, подогреваемое видом Джона, лежащего перед ним такого покорного, такого уязвимого.. Тишину комнаты внезапно разорвал сдавленный, хрипловатый голос Джона, пробивающийся сквозь слой подушки, в которую он так отчаянно уткнулся: — В... в тумбочке... — слова вырвались прерывисто, будто через силу, а его пальцы ещё сильнее впились в ткань, словно он пытался провалиться сквозь неё, лишь бы не видеть краску стыда, пылавшую на его щеках. Лололошка едва расслышал эти смущённые слова, но мгновенно сообразил, о чём идёт речь. Его рука потянулась к тумбочке с почти благоговейной осторожностью, будто он открывал сундук с сокровищами. Когда ящик со скрипом отъехал, на лице убийцы расцвела торжествующая ухмылка — там, среди разбросанных мелочей, лежал небольшой тюбик лубриканта, будто специально припасённый для этого момента. Он даже не успел сформулировать насмешливый комментарий, как Джон взвыл, его голос дрожал от смеси стыда и раздражения: — Молчи! — он буквально скрипел зубами, его гордость была растоптана. Но убийца лишь ещё шире ухмыльнулся, его пальцы ловко вскрывали тюбик с преувеличенной театральностью, наслаждаясь каждой секундой этого унизительного откровения. — Как прикажете, господин, — он произнёс это сладким, почти язвительным тоном, намеренно растягивая слова, будто смакуя каждый слог. Капля прозрачной смазки выскользнула на его палец, блестя в тусклом свете, как жидкое обещание того, что ждёт их дальше… А Джон только глубже зарывался в подушку, его уши горели багровым румянцем, а в груди бешено колотилось сердце — от стыда, от гнева, от предвкушения… Но больше всего — от того, что он сам это разрешил. Лололошка выдавил на ладонь вязкую, прозрачную жидкость, наблюдая, как она медленно растекается по его пальцам, принимая тепло его кожи. Он потер ладони друг о друга, разогревая смазку до приятной температуры, прежде чем поднести указательный палец к розовому, трепетному колечку мышц Джона. Первое прикосновение было едва ощутимым — просто лёгкое, скользящее поглаживание вокруг напряжённого входа, но даже этого хватило, чтобы Харрис резко сжался, его тело напряглось, а сердце заколотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. — Господин… вам стоит расслабиться… — голос Лололошки звучал мягко, почти шёпотом, но в нём чувствовалась твёрдая уверенность. — Позвольте мне помочь вам… И прежде чем Джон успел что-то возразить, другая рука убийцы опустилась ниже, его ладонь обхватила раскалённую, пульсирующую головку члена господина, нежно сжимая её в искусных пальцах. Круговые движения большого пальца по нежной плоти были точными, выверенными, будто он знал каждый миллиметр этого тела наизусть. — Легко тебе говорить… — сквозь стиснутые зубы Джона прорвался сдавленный стон, но, несмотря на сопротивление, его бёдра слегка приподнялись, непроизвольно поддаваясь ласкам. Его лицо пылало от смущения, но тело уже предательски реагировало —член пульсировал в руке Лололошки, с каждым движением становясь всё твёрже, а вход, который ещё минуту назад был напряжён, теперь постепенно расслаблялся, поддаваясь настойчивым, но таким искусным прикосновениям. Лололошка чувствовал это — каждую дрожь, каждое непроизвольное движение, каждую предательскую каплю влаги, выступающую на кончике. На губах Лололошки застыла мягкая, почти нежная улыбка, в то время как его смазанный пальчик начал настойчиво, но крайне осторожно надавливать на упрямое колечко мышц. Он чувствовал, как невероятно тесно было внутри — горячие стенки буквально сжимались вокруг его пальца, не желая пропускать его глубже. Джон резко выгнул спину, его ногти впились в простыни, а губы прикусили подушку, пытаясь заглушить предательские стоны, которые так и рвались наружу. Но Лололошка не останавливался. Медленно, с бесконечным терпением, он начал двигать пальцем — вперёд-назад, по кругу, аккуратно растягивая напряжённые мышцы. Его другая рука тем временем не прекращала массировать раскалённый член Джона, большой палец то и дело проводил по чувствительной головке, собирая прозрачные капли возбуждения. И вот, наконец, послышался первый влажный звук — тихое, пошлое хлюпанье, свидетельствующее о том, что тело постепенно сдаётся. Этого момента Лололошка и ждал. Не останавливая движений, он поднёс ещё один палец, щедро смазал его и, продолжая массировать член, начал вводить второй. Джон ахнул, его тело дёрнулось, но уже не отталкивало, а, наоборот, непроизвольно поддавалось, принимая эти новые, странные, но такие манящие ощущения. Теперь он дышал часто и прерывисто, кожа по всему телу горела, а член в руке убийцы пульсировал, явно требуя большего. Лололошка это прекрасно видел. И чувствовал. Каждое сжатие. Каждую дрожь. Каждую каплю предэякулята, стекающую по его пальцам. С терпеливой настойчивостью Лололошка продолжил свою "работу", медленно вводя третий палец, чувствуя, как горячие внутренние стенки наконец-то начали поддаваться, принимая его. Его пальцы двигались с хирургической точностью — аккуратно раздвигаясь в нежном упражнении "ножницы" расширяя и подготавливая путь для чего-то гораздо большего. Кончики его пальцев исследовали каждый сантиметр, каждый изгиб, пока... Вдруг под подушечкой он ощутил то, что искал — небольшой, но явно отличный от всего вокруг бугорок. Первое прикосновение к нему было лёгким, едва ощутимым, но достаточным, чтобы всё тело Джона взмокло от внезапного шока удовольствия. Мурашки побежали по его коже, а губы сами собой разомкнулись в немом крике. Лололошка не стал останавливаться. Он нажал сильнее, целенаправленно, с лёгким круговым движением — и этого хватило. Джон выгнулся дугой, его спина оторвалась от постели, а из распахнутых губ вырвался длинный, дрожащий стон, слишком громкий, чтобы его скрыть. В тот же миг его член дёрнулся, и струи горячего семени выплеснулись на живот, грудь, оставляя липкие, белые следы на бледной коже. Лололошка замер, ошеломлённый зрелищем — Джон, обычно такой сдержанный, теряющий контроль, трясущийся от переполняющих ощущений… Это было настолько откровенно, настолько прекрасно, что его собственное тело отозвалось резкой пульсацией где-то внизу живота, едва не доведя и его до края. Джон лежал, тяжело дыша, его грудь бурно вздымалась, а глаза были закрыты — то ли от стыда, то ли от остаточных волн удовольствия. Закончив подготовку, Лололошка медленно извлек пальцы, оставив расслабленное, слегка подрагивающее колечко мышц Джона пустующим – но ненадолго. Его голос прозвучал нежно, полный заботы, когда он слегка наклонился к уху господина: — Господин… — губы убийцы едва коснулись его раскалённого уха, — Перевернитесь на живот… Так будет легче… Прежде чем Джон успел ответить, Лололошка уже скидывал с себя штаны, освобождая свою напряжённую, пульсирующую плоть, которая так долго ждала этого момента. Джон перевернулся, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь скрыть новую волну румянца, заливающего его щёки. Но Лололошка не оставил его без поддержки – он подложил ещё одну подушку под пах господина, приподнимая его, делая доступ ещё более удобным. Его ладони скользнули по округлым, упругим ягодицам Джона, нежно оглаживая их, наслаждаясь шёлковой текстурой кожи. — Такие красивые… — прошептал он, целуя сначала одну, потом другую половинку, пока его пальцы аккуратно раздвигали их, открывая взгляду и телу тот самый, заветный розовый вход, уже подготовленный, но всё ещё такой тугой. Его дыхание участилось, когда он наклонился ещё ниже целуя само колечко, чувствуя, как Джон вздрагивает под его губами Напряженный шёпот Лололошки прозвучал сквозь учащенное дыхание, выдававшее его собственное неистовое возбуждение: — Господин… если будет больно… — его голос прерывался, когда член пульсировал у самого входа, — Сразу скажите… Я остановлюсь… Но в ответ раздалось лишь раздражённое ворчание, пропитанное стыдом и нетерпением: — Да понял уже, чёрт возьми! — Харрис стиснул зубы, его пальцы вцепились в простыни, суставы побелели от напряжения. — Не томи… Несмотря на грубоватый тон, Лололошка чувствовал – господин пытается расслабиться, его тело постепенно сдаётся, впуская долгожданное прикосновение. Толстая капля смазки сбежала с кончика члена убийцы, прямо на трепетное колечко мышц, смешиваясь с остатками лубриканта и собственной влагой Джона. Лололошка обхватил себя крепко, направив раскалённую докрасна головку прямо к входу, чувствуя, как тот подергивается в ожидании. Первое касание вызвало тихий стон у обоих – Джон зажмурился, а Лололошка замер, наслаждаясь горячим, почти обжигающим прикосновением к самому сокровенному месту господина. ***Продолжение следует***