Грань Верности

*** Лололошка крепко обхватил себя, пальцы впились в плоть, ощущая, как под ладонью пульсирует возбуждённая плоть. Алый, налитый кровью член напрягся, дрожа от нетерпения, а его раскалённая докрасна головка, блестя от влаги, медленно прижалась к едва приоткрывшемуся входу, заставляя нежные складки кожи трепетать в предвкушении. Первое касание — лёгкое, почти невесомое, — вырвало у обоих сдавленный стон. Джон резко зажмурился, чувствуя, как горячее, почти обжигающее прикосновение прожигает его насквозь. Лололошка замер, наслаждаясь тем, как дрожит под его пальцами самое сокровенное место господина — влажное, податливое, отчаянно сжимающееся в тщетной попытке сопротивляться. Убийца надавил сильнее, заставляя упругие мышцы медленно раскрываться, поддаваться, пропуская внутрь раскалённую плоть. Слуга закусил губу до боли, подавляя низкий, хриплый рык, когда внутрь вошла лишь головка — но даже этого хватило, чтобы его тело сжалось в тугой спазм от непривычной тесноты, от обжигающего тепла, проникающего в самые глубины. Лололошка тщательно подготовил его, пальцы скользили в растягивающих круговых движениях, разминая напряженные мышцы, но когда дело дошло до главного, стало ясно — никакая подготовка не смогла полностью адаптировать тело Джона к таким размерам. Головка, широкая и горячая, уперлась в сопротивляющийся вход, заставляя нежные ткани растягиваться до предела. Каждый сантиметр продвижения давался с трудом — узкий проход сжимался в почти болезненном спазме Убийца двигался медленно, но неумолимо, чувствуя, как обжигающе тесные внутренности господина дрожат вокруг него. Джон впился пальцами в подушку, белоснежная ткань сминалась под его судорожной хваткой, ногти впивались в наволочку, будто он пытался уцепиться за последнюю крупицу контроля. Губы дрожали, сжатые до побеления, но предательские слезы все равно прорывались наружу — горячие, соленые, оставляющие влажные дорожки на его покрасневшей коже. Каждый вдох давался с трудом, грудная клетка сжималась в спазме, будто его тело отказывалось принимать не только вторжение, но даже воздух. Он пытался убежать в собственные мысли, заставить себя поверить, что это лишь вопрос времени — еще немного, и боль утихнет, станет терпимой. Но Лололошка двигался медленно, слишком медленно, и с каждым новым, толчком вперед Джон чувствовал, как его внутренности растягиваются до невыносимого предела. Глухой стон вырвался из его горла, когда тот вошел еще глубже, заполняя его так, что казалось — вот-вот порвется что-то внутри. Боль пульсировала волнами, сливаясь с жаром, разливающимся по низу живота. Он хотел закричать, но звук застревал в горле, превращаясь в хриплый, сдавленный вой. Тело предательски напрягалось, мышцы сжимались в тщетной попытке остановить вторжение, но это лишь усиливало ощущения — каждое движение Лололшки теперь отдавалось резью, смешанной с чем-то еще... чем-то опасным, почти постыдным, от чего в висках стучало еще сильнее. Он не мог убежать. Не мог даже дышать. Оставалось только терпеть — и ждать, когда же эта пытка перестанет быть невыносимой. Когда Лололошка вошел лишь до половины, в гнетущей тишине комнаты его чуткий слух уловил едва различимые, приглушенные всхлипы – те самые, что Джон отчаянно пытался скрыть, уткнувшись лицом в смятую подушку. Звук, будто тонкий лед, треснул где-то в груди убийцы, заставив его застыть на месте. Сердце, еще секунду назад учащенно бившееся от возбуждения, теперь словно остановилось, сжавшись в комок тревоги. Осторожно, почти боясь сделать лишнее движение, он наклонился вперед, мягко, но настойчиво повернув лицо господина к себе – и тут же похолодел. В тусклом свете комнаты перед ним предстали заплаканные глаза Джона, блестящие от слез, ресницы слипшиеся от влаги, а по бледным щекам стекали едва заметные, соленые дорожки. Его губы слегка дрожали, а в глубине взгляда читалась смесь стыда, боли и покорности, от которой у Лололшки перехватило дыхание. -Господи… Вы что, терпите?- Его собственный голос прозвучал непривычно тихо, сдавленно, будто через спазм в горле. В одно мгновение все возбуждение, все желание испарилось, уступив место куда более сильному чувству – острой, почти физической боли от осознания, что он, сам того не желая, причинил страдание тому, кто для него дороже всего. Не раздумывая ни секунды, он тут же выскользнул из Джона, движение было резким, но предельно аккуратным – он не мог позволить себе ни малейшего дополнительного дискомфорта для своего «лучика счастья». В этот момент его заботило лишь одно – состояние господина. Руки, еще недавно уверенно державшие Джона, теперь дрожали, когда он бережно провел ладонью по его щеке, смахивая остатки слез. -Простите… – голос Лололошки сорвался, в нем явственно читались вина и страх – страх потерять доверие, страх увидеть в этих глазах отторжение. Он притянул Джона к себе, обнимая с такой осторожностью, будто тот был сделан из хрупкого стекла, и прижал губы к его влажным от слез векам, словно пытаясь поцелуями смыть всю причиненную боль. Тишина в комнате стала мягче, как и дыхание Джона – ровное, уже не прерывистое. Боль, что еще несколько минут назад заставляла его вцепляться в простыни, теперь отступала, оставляя после себя лишь легкое, почти призрачное жжение. Он чувствовал, как напряженные мышцы постепенно расслабляются, а в груди перестает колоть на каждом вдохе. Харрис приподнялся, чтобы лучше видеть лицо слуги – и замер. В этих глазах, обычно таких уверенных, теперь читалось столько оттенков: глубокая вина, нежность, трепетная забота... и мольба. Мольба о прощении. Джон слабо улыбнулся и похлопал Лололошку по спине, ощущая под ладонью напряженные мускулы. -Всё хорошо– прошептал он, и голос его звучал хрипло, будто пропущенный через песок. Лололошка вздохнул, его пальцы дрогнули на коже Джона. -Господин, давайте на сегодня закончим», – произнес он с мягкой, почти материнской улыбкой, собираясь отстраниться. Но едва он приподнялся с кровати, как тонкие, но решительные пальцы вцепились в его запястье, останавливая. Убийца замер, недоуменно глядя на хозяина. Джон поднял глаза – янтарные, с золотистыми искорками в полумраке комнаты. -Давай продолжим – сказал он спокойно, но так твердо, что сомнений не оставалось. Лололошка почувствовал, как под кожей вновь разливается жар, но страх причинить боль снова перевесил. -Вы уверены? – голос его дрожал, смешивая в себе возбуждение и тревогу. -Что если... я больше не смогу остановиться?- Последние слова сорвались почти что со стоном – он и правда боялся. Боялся потерять контроль, боялся снова увидеть слезы. Но больше всего боялся признаться себе, как сильно хочет этого. Джон же в ответ лишь притянул его ближе, и в этом движении была вся решительность мира. Харрис приподнял подбородок, и в уголках его губ заиграла дерзкая ухмылка, от которой по спине Лололшки пробежали мурашки. -Ты же знаешь, я не люблю повторять дважды - произнёс он, медленно облизывая нижнюю губу, и в его голосе звенела игривая угроза, смешанная с обещанием. Лицо слуги озарилось той самой улыбкой - широкой, преданной, полной обожания. Глаза его сияли, как будто перед ним было не просто человек, а целое божество, достойное поклонения. -Только в этот раз - Джон слегка отвел взгляд, и его обычно бледные щёки залились тёплым румянцем, -я хочу видеть твоё лицо.- Его пальцы нервно теребили край простыни, выдавая редкий момент смущения. Лололошка почувствовал, как сердце забилось чаще. Он наклонился ближе, чувствуя, как горячее дыхание Джона смешивается с его собственным. Как пожелаете, господин - прошептал он, и его голос дрожал от сдерживаемого желания, -но прошу... в этот раз сразу говорите, если вам больно- Прежде чем Джон успел ответить, их губы встретились в мокром, жадном поцелуе. Звуки, которые они издавали - влажные, не стыдящиеся своей откровенности - заставляли кровь быстрее бежать по венам. Лололошка одной рукой поддерживал голову господина, а другой скользил по его боку, чувствуя, как под пальцами дрожит горячая кожа. Джон в ответ вцепился пальцами в волосы слуги, притягивая его ещё ближе, словно боясь, что тот может исчезнуть. Между ними не осталось ни капли стыда, только жаркое, взаимное желание, разгорающееся с каждой секундой. Лололошка нежно, но уверенно перевернул Джона на спину, его сильные руки скользнули по бархатистой коже господина, ощущая под пальцами каждый трепет, каждый мурашек. Идеально изогнутые ноги юноши, будто выточенные из мрамора, он закинул себе на плечи, задерживаясь взглядом на том, как они дрожат от предвкушения. Вид был поистине соблазнительный — Джон, раскинувшийся на простынях, его слегка порозовевшая кожа, влажные от поцелуев губы и взгляд, в котором смешались желание и капля страха. Пальцы убийцы обхватили свой напряженный член, нанося на него блестящий слой смазки, прежде чем нежно прижать распухшую головку к дрожащему входу господина. — Я вхожу... — его голос звучал низко и хрипло, будто сквозь зубы, с трудом сдерживая нарастающую потребность просто вонзиться в эту обжигающую тесноту одним резким движением. Джон в ответ лишь глубже впился пальцами в подушку, его костяшки побелели от напряжения. Лололошка воспринял это молчание как разрешение и начал входить, медленно, невероятно медленно, чувствуя, как каждое миллиметровое продвижение заставляет горячие внутренности господина сжиматься в сопротивлении. Но он не хотел, чтобы Джон сосредотачивался на боли. Его свободная рука скользнула к возбужденному члену юноши, пальцы обхватили его в уверенный, но нежный захват, начиная ритмичные движения в такт своим толчкам. Одновременно он наклонился ниже, прижав губы к одному из сосков Джона, облизывая и посасывая нежную плоть, наслаждаясь тем, как тот тут же набухает под его языком. Дыхание господина участилось, прерывистые всхлипы смешивались с тихими стонами. По его щекам по-прежнему катились слезы, но теперь они были уже не только от боли — в них читалась странная смесь переполняющих чувств: и дискомфорт, и нарастающее удовольствие, и даже какая-то глубокая, почти животная покорность. — Вы... в порядке? — Лололошка оторвался от его груди, чтобы заглянуть в глаза, но Джон лишь кивнул, слишком взволнованный, чтобы говорить. Боль уже не была острой, скорее, она превратилась в тупое, глубокое жжение, которое, как ни странно, начинало даже нравиться. Каждое движение убийцы внутри него теперь отдавалось не только растяжением, но и странным, почти электрическим удовольствием, особенно когда его член сжимали эти умелые пальцы. Лололошка почувствовал, как внутренности господина постепенно расслабляются, принимая его все легче, и это заставило его застонать. — Вы... вы просто божественены... — прошептал он, ускоряя движения руки на члене Джона, одновременно чуть сильнее вгоняя в него свой. Лололошка не прекращал ласкать дрожащее тело господина, его пальцы скользили по вспотевшей коже, вырисовывая невидимые узоры на чувствительных местах - то слегка царапая ногтями по внутренней поверхности бедер, то нежно перебирая соски, заставляя их набухать от прикосновений. Его губы приблизились к раковине уха Джона, и горячее дыхание, смешанное с низким, бархатистым шёпотом, обожгло чувствительную кожу: -Господин... вы молодец... уже половину меня приняли... - его голос звучал как мурлыканье довольного хищника, в каждом слове сквозили восхищение и гордость. Пальцы тем временем продолжали свою нежную пытку, скользя по напряженному животу Джона, чувствуя, как под кожей дрожат мышцы. Джон выгнулся, его голос сорвался на прерывистый стон: -Затк... ах... нись... ах... - слова терялись в горле, растворяясь в волнах нового, незнакомого ощущения. Боль, которая еще несколько минут назад заставляла кусать губы, теперь странным образом трансформировалась - она не исчезла полностью, но смешалась с чем-то глубоким, почти первобытным удовольствием. Каждое движение внутри него заставляло нервные окончания вспыхивать странными сигналами, будто все тело перепрограммировалось на новый лад. Когда Лололошка полностью вошел, их тела слились воедино - горячие яйца убийцы плотно прижались к дрожащим ягодицам Джона. Лололошка замер, его мощная грудь тяжело вздымалась, а на лбу выступили капли пота. Каждая мышца в его теле напряглась, словно стальная пружина, готовящаяся разжаться - но он держал себя в ежовых рукавицах, позволяя господину адаптироваться к новым ощущениям. -Дышите... глубже... - прошептал он, сам следуя собственному совету, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Его пальцы переплелись с пальцами Джона, сжимая их в ободряющем жесте, в то время как другая рука медленно скользила по внутренней стороне бедра, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Внезапно Джон слабо потянулся к нему - этот почти незаметный жест говорил больше, чем любые слова. Лололошка почувствовал, как что-то горячее и щемящее сжало ему грудь - это была смесь безумной нежности и сдерживаемой страсти. Он наклонился, чтобы поймать губы господина в поцелуй, в котором было все - и обещание бережности, и тлеющая искра желания, готового вспыхнуть в любой момент. Разрывая страстный поцелуй, Джон откинулся на подушки, его грудь тяжело вздымалась, а губы оставались слегка приоткрытыми, пропуская прерывистые, горячие выдохи. Он пытался осознать всю невероятность ситуации - как его собственное тело, такое хрупкое по сравнению с мощной фигурой слуги, сейчас принимало в себя этот... этот монументальный размер. Его пальцы нервно сжали простыни, когда он украдкой бросил взгляд вниз, снова поражаясь контрасту - его собственный скромный член казался просто игрушечным по сравнению с пульсирующей махиной, которая сейчас заполняла его до предела. -Блядь... ах... почему... ммм... ты такой большой? - слова вырывались у Джона между тяжелыми вдохами, каждый слог дрожал от смеси восхищения и неверия. Его голос звучал хрипло, почти срываясь на фальцет, когда особенно глубокий вдох совпадал с едва заметным движением бедер Лололошки. Убийца лишь усмехнулся, его глаза сверкнули хищным блеском, когда он наклонился, чтобы оставить нежный поцелуй на влажном от пота лбу господина. -Чтобы вам было особенно... приятно - прошептал он, и в его голосе играли нотки лисьего коварства, смешанного с неподдельной нежностью. Его губы скользнули вниз, чтобы поймать в легкий укус мочку уха Джона, одновременно позволяя горячему дыханию обжечь чувствительную кожу. Щеки Джона мгновенно вспыхнули алым румянцем, распространяясь до самых кончиков ушей. Он открыл рот, чтобы высказать возмущение, но в этот момент Лололошка совершил первый уверенный толчок - медленный, но невероятно глубокий. Тело Джона выгнулось в дугу, его позвоночник изящно изогнулся, а пальцы впились в плечи слуги, оставляя на загорелой коже красные полосы. Из его горла вырвался протяжный, неприлично громкий стон, который тут же заставил его закусить губу от стыда. -Т-ты!..- попытался было выговорить Джон, но новый толчок, чуть сильнее предыдущего, превратил его слова в бессвязное бормотание. Он чувствовал, как каждый сантиметр его внутренностей приспосабливается к невероятным размерам, как горячая пульсация внутри него совпадает с бешеным ритмом его собственного сердца. И самое ужасное - это начало нравиться, это странное сочетание почти болезненного растяжения и неожиданных вспышек удовольствия, которые заставляли его член подрагивать между их тел. Лололошка не мог оторвать взгляда от прелестного зрелища — как его господин, обычно такой сдержанный и владеющий собой, теперь полностью терял контроль под его натиском. Каждый новый стон, каждый вздрагивающий мускул на теле Джона заставлял кровь убийцы пульсировать в висках с новой силой. Он начал двигаться медленно, почти методично, выверяя каждый толчок так, чтобы его член скользил по самым чувствительным местам внутри юноши. Его губы неотрывно следовали за каждым проявлением эмоций на лице возлюбленного — он ловил дрожащие выдохи Джона, слизывая прозрачные струйки слюны, стекающие по уголкам его рта, солёные капли слёз с ресниц, смешавшиеся с испариной на висках. Всё это было бесконечно сладостно, как самый изысканный нектар. Одной рукой он продолжал ласкать возбуждённый член господина, пальцы скользили по набухшей плоти, размазывая липкую влагу, которая обильно выделялась с каждым новым толчком. Его большой палец нежно кружил вокруг головки, собирая капли смазки и распределяя их по всей длине, создавая идеальное скольжение. Но чем дольше длилась эта медленная пытка, тем труднее было Лололошке сдерживать себя. Его движения становились глубже, ритм — быстрее, а толчки — мощнее. Он менял угол, находил новые точки, заставляя Джона выгибаться и цепляться за простыни, его ноги дрожали, обвитые вокруг талии убийцы. И когда впервые раздалось его имя, сорвавшееся с губ Джона в виде сдавленного крика, что-то в Лололошке окончательно сорвалось с цепи. Его пальцы впились в бёдра господина, оставляя красные отметины, а движения стали почти животными — резкими, глубокими, не оставляющими ни секунды передышки. Он был готов вытрахать из этого прекрасного создания не только душу, но и последние крупицы сознания, доводя до того предела, где боль и удовольствие сливались воедино. Каждый новый крик Джона только подстёгивал его, заставляя двигаться ещё яростнее, ещё безжалостнее. Он чувствовал, как тело под ним сотрясается в экстазе, как внутренности господина судорожно сжимаются вокруг его члена, и знал — ещё немного, и они оба рухнут в эту бездну вместе. В полумраке спальни, освещённой лишь дрожащим светом ночника, тела вновь переплелись в страстном танце. Лололошка мощными бёдрами прижал Джона к смятым простыням, каждый толчок заставлял пружинящий матрас жалобно скрипеть. Его пальцы впились в хрупкие плечи господина, оставляя багровые следы, пока губы и зубы совершали медленное путешествие по вспотевшей спине. Каждый укус - тщательно вымеренный между болью и наслаждением - заставлял Джона выгибаться, его ногти царапали шелковистую ткань постельного белья. Лицо Джона было изумительной картиной развратного наслаждения: Голос, некогда звонкий и властный, теперь представлял собой хриплый шёпот, сорванный бесконечными стонами; Глаза, обычно холодные и пронзительные, покраснели от слёз, ресницы слиплись в мокрые пучки; Пухлые губы, искусно опустошавшие бокалы на светских раутах, теперь были припухшими и размякшими от бесчисленных поцелуев. Тело господина превратилось в живую карту владений Лололошки: На шее гроздьями вишневели свежие засосы; На бледной коже груди и живота расцветали сине-багровые укусы; Внутренняя поверхность бёдер была испещрена следами зубов и ногтей; Даже изящные запястья украшали красные полосы от слишком страстных объятий. Каждая такая "отметина" была клеймом, безмолвным заявлением: "Этот человек - моя собственность". Лололошка с наслаждением проводил языком по свежему укусу на плече, чувствуя как под ним дрожит тело Джона. Его движения становились всё более неистовыми, каждый толчок загонял господина всё глубже в пучину наслаждения, где уже не существовало ничего, кроме жара их тел и влажного хлюпанья сливающихся воедино плотей. Последний, рассчитанный до миллиметра толчок — и напряжённый член Лололошки с идеальной точностью скользнул по чувствительной простате Джона. Тело господина мгновенно содрогнулось в мощном спазме, выгнувшись неестественно красивой дугой. Его собственный член пульсировал, выстреливая густые полосы спермы на живот и грудь, каждое сокращение мышц выжимая новые порции наслаждения. Пальцы судорожно вцепились в простыни, оставляя морщины на дорогом постельном белье, прежде чем полностью расслабиться. Голова Джона с тихим стуком упала на подушку, влажные волосы растрепались по шелковому наволочке. Его дыхание быстро перешло в ровное и глубокое — организм, доведённый до предела удовольствия, отчаянно требовал отдыха. Лололошка, чувствуя нарастающую пульсацию у основания позвоночника, сделал последний резкий толчок и выскользнул из расслабленного тела. Его член, всё ещё напряжённый и покрытый блестящей смесью их смазки, выплеснул горячую сперму на простыни рядом с бедром господина. Каждая капля семени ложилась чёткими жемчужными полосками — он бы никогда не осмелился кончить внутри без прямого разрешения, даже сейчас, когда Джон был без сознания. — Это было... превосходно... — прошептал убийца, проводя дрожащей ладонью по своему лицу, смахивая капли пота с ресниц. Его голос звучал хрипло от напряжения, грудь тяжело вздымалась. Но в ответ раздалось лишь ровное дыхание спящего. Джон лежал совершенно бездвижно, лишь лёгкая улыбка блаженства играла на его опухших от поцелуев губах. Лололошка нежно провёл пальцами по щеке господина, смахивая последнюю слезинку. Лололошка медленно наклонился, чувствуя, как его собственное сердце бешено колотится в груди, и прикоснулся губами к горячему виску Джона. Этот поцелуй был легким, как дуновение ветерка, но в нем заключалась вся вселенная чувств. -Доброй ночи, любовь моя...- прошептал он, и его обычно хриплый голос звучал непривычно мягко, наполненный такой теплотой и преданностью, что, будь Джон в сознании, это заставило бы его сердце сжаться. Каждое слово было обернуто в сладостную нежность, как драгоценный камень в шелк. Его сильные, но теперь удивительно нежные руки осторожно укрыли хрупкое тело господина мягким одеялом, подоткнув края с почти материнской заботой. Затем он лег рядом, и его мощные руки обвили Джона в защитном объятии, создавая живой барьер между хрупким юношей и жестоким внешним миром. Один из его пальцев бессознательно начал водить легкие круги по плечу Джона, как будто даже во сне он не мог прекратить ласкать своего возлюбленного. Его дыхание постепенно синхронизировалось с дыханием Джона, их тела сливались в едином ритме, как две части одного целого. В этом тихом моменте, в полумраке спальни, где еще витал запах их страсти, Лололошка впервые за долгие годы чувствовал себя не просто убийцей, а человеком, достойным любви. И когда его глаза наконец закрылись, на его обычно жестких губах застыла едва заметная улыбка покоя.