Грань Верности

Самое нежное прикосновение —

это когда два сердца касаются друг друга.

*** Великолепные, почти живые лучи сине-голубой луны медленно струились сквозь полупрозрачные занавески, окутывая комнату таинственным, мерцающим светом. Они скользили по обнажённой коже, подчёркивая каждый изгиб тел, сплетённых в жарком объятии. Воздух был густым, насыщенным ароматом кожи, тонких духов и чего-то глубже — дикого, животного влечения. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно в комнате незримо пылал огонь, разожжённый взаимным желанием. Горячие ладони скользили по вспотевшим телам, оставляя за собой мурашки и дрожь. Сердце бешено колотилось, кровь пульсировала в висках, а в низу живота разгорался всё более нестерпимый жар. Каждый прикосновение, каждый шёпот, каждый стон лишь разжигал пламя, заставляя жаждать большего — грубых рук, жадных губ, жарких объятий, в которых теряется грань между болью и наслаждением. Густые, прерывистые вздохи и низкое, хриплое рычание разрывали тишину комнаты, наполняя её невысказанным, но яростным желанием. Между двумя молодыми мужчинами — слугой и господином — разгоралась буря, в которой все запреты, все условности рушились под натиском обжигающего влечения. Одежда, некогда аккуратно застёгнутая, теперь валялась на полу, беспорядочными клочьями, словно никто уже не помнил, кто здесь хозяин, а кто подчинённый. Тела сплетались в яростном танце, кожа к коже, пот смешивался с солью поцелуев, а каждое движение — грубым или нежным — вырывало стон, рычание, мольбу. Власть переходила из рук в руки, тот, кто должен был слушаться, теперь диктовал ритм, а тот, кто привык командовать, сдавался под натиском жгучих губ, цепких пальцев и настойчивого, требовательного тела. И где-то в глубине сознания оставалась лишь одна мысль — это грех, это запретно… но как же сладко падать в этот омут снова и снова. В полумраке роскошной опочивальни, затянутой шелками и бархатом, на огромной кровати с балдахином сплетались два тела. Молодой господин, раскинувшийся на парчовых простынях, и его верный слуга, чья мощная фигура нависала над ним, словно хищник, готовый окончательно сломить добычу. Лололошка, его мускулистое тело покрытое испариной, напрягся, удерживая последние крохи самообладания. Его пульсирующий, возбуждённый до предела член всё ещё был глубоко втянут в узкую, горячую плоть господина, и каждое мелкое движение заставляло их обоих содрогаться от переизбытка ощущений. Джон лежал снизу, его бледная кожа покрывшаяся румянцем, а глаза — тёмные, расширенные от возбуждения — неотрывно следили за лицом слуги. Он видел, как губы Лололошки приоткрылись в низком, хриплом дыхании, как в его взгляде вспыхивали искры животной, неконтролируемой жажды. Ещё мгновение — и тот сорвётся, потеряет остатки рассудка, начнёт двигаться грубо, безудержно, как будто забыв, кто из них господин, а кто — всего лишь слуга. Громкий, предательский глоток Джона разорвал напряжённую тишину. Он сам не ожидал этого — его тело реагировало вопреки разуму, предательски выдав его страх… и тайное предвкушение. Игра зашла слишком далеко. Не по тому плану, что он строил вместе с Абер. Не по правилам. Но разве сейчас были важны правила? Лололошка наклонился ниже, его горячее дыхание обожгло ухо Джона, а низкий, хриплый шёпот прозвучал как приговор: — Вы сами этого хотеле, господин... И мир перевернулся. Ледяно-голубые глаза слуги пылали неистовым огнем, в их глубине бушевала первобытная, необузданная страсть, от которой кровь стыла в жилах. В этом взгляде не осталось ни тени прежней почтительности — лишь дикое, хищное желание, готовое растерзать всякие условности. Он был убийцей, и сейчас его жертвой становился сам господин. Лололошка едва сдерживал себя, его мощные бедра дрожали от напряжения, а пальцы впивались в шелк простыней, оставляя мятые складки. Он мечтал сорваться, вонзиться в Джона до самой глубины, заставить его тело выгнуться в немом крике, а затем — заглушить эти стоны своими грубыми, жадными поцелуями. Он представлял, как будет яростно впихивать себя в него снова и снова, как узкий, горячий вход будет сопротивляться, но в итоге покорится, принимая его до предела. Как член будет отчётливо выпирать под тонкой кожей живота Джона, очерчивая каждый толчок, каждый удар. Он хотел пришпилить господина к кровати, чувствовать, как тот бьётся под ним, как его ноги дрожат и скользят по шелку, а пальцы цепляются за простыни в тщетной попытке убежать. Но побег был невозможен. Но нельзя. Лололошка резко закусил нижнюю губу до боли, ощущая, как капли крови смешиваются с солёным вкусом пота на его губах. Каждая мышца его тела была напряжена до предела, каждое нервное окончание кричало от невыносимого желания. Внутри господина было так нестерпимо хорошо — обжигающе горячо, тесно, пульсирующе, будто само его тело цеплялось за Лололошку, не желая отпускать. Каждое мелкое движение, каждый непроизвольный спазм Джона отзывался в нём волной сладостного огня, от которого темнело в глазах и хотелось выть, рычать, впиваться зубами в его бледную шею и просто потерять себя в этом безумии. Но нельзя. Он стиснул зубы так сильно, что челюсти свело судорогой, а пальцы впились в бёдра господина, оставляя на нежной коже багровые следы. Контроль. Нужно держать контроль. Потому что если он сорвётся, если даст волю этой звериной, ненасытной жажде — Джон больше никогда не подпустит его к себе. Не позволит снова прикоснуться к этой хрупкой, запретной плоти, не позволит услышать его прерывистые стоны, не даст почувствовать, как тот трепещет под ним. А Лололошка не мог этого допустить. Он скорее умрёт, чем лишится этого. С трудом переведя дыхание и немного придя в себя, Лололошка наклонился ниже, приблизившись к обнаженной шее своего возлюбленного. Кожа Джона источала сладкий, дурманящий аромат - смесь дорогих духов, теплого тела и чего-то неуловимо соблазнительного, что сводило с ума. Сначала убийца начал с нежных, почти робких поцелуев, едва касаясь губами хрупких ключиц господина. Каждое прикосновение заставляло Джона вздрагивать, а по его спине пробегали мелкие мурашки. Лололошка чувствовал, как учащается пульс под его губами, как кожа покрывается легкой испариной от возбуждения. Затем его поцелуи стали более властными, требовательными. Он прижимал губы к нежной коже сильнее, затягивая каждый поцелуй, пока на шее не начали проступать первые багровые следы. Он методично покрывал каждый сантиметр, не оставляя ни миллиметра нетронутым - словно дикий зверь, помечающий свою территорию. Иногда он задерживался на особенно чувствительных местах, чувствуя, как Джон задерживает дыхание, как его пальцы впиваются в простыни. Тогда Лололошка слегка прикусывал кожу, вызывая тихий стон, прежде чем успокоить боль ласковым движением языка. Он хотел, чтобы завтра, глядя в зеркало, Джон видел эти следы и вспоминал, кому он принадлежит. Чтобы каждый взгляд посторонних на его шею вызывал у господина смутный трепет и тайное удовольствие. -Мой...- - прошептал Лололошка, его голос звучал хрипло и властно, пока губы скользили к основанию шеи, оставляя новый, особенно заметный след. -Только мой.- Джон с тихим стоном запрокинул голову в роскошные подушки, его шея изящно выгнулась, обнажая следы недавних страстных укусов. Все его тело будто наэлектризовало - каждая нервная клетка трепетала, передавая по коже волны удовольствия, заставляя пальцы судорожно сжимать шелковистую ткань постели. Внутри него, недвижимо, но властно, покоился раскаленный член Лололошки, чья пульсация отзывалась глухим эхом во всем его существе. Каждая толчкообразная волна возбуждения партнера заставляла Джона сжиматься, его внутренние мышцы непроизвольно обхватывали вторгшегося гостя, пытаясь привыкнуть к чудовищным размерам. Огромный член буквально выпирал под тонкой кожей его живота, образуя неприличный, манящий рельеф. Джон мог видеть, как при каждом биении сердца Лололошки очертания члена слегка двигались, напоминая о том, какая мощь сдерживается в этом неподвижном состоянии. Его собственный плоский животик неестественно выпирал в одном месте, кожа там натягивалась до полупрозрачности, будто не в силах полностью скрыть вторгшуюся в него плоть. Дыхание Джона сбивалось, губы дрожали, а веки тяжелели от нахлынувших ощущений. Он чувствовал каждую прожилку, каждый нерв чужого члена внутри себя, ощущал его температуру - на градус более горячую, чем его собственное тело. Временами ему казалось, что этот орган живет своей жизнью, пульсируя и слегка подрагивая, будто предупреждая о возможной скорой активности. Горячие, влажные следы поцелуев и болезненно-сладкие укусы покрывали шею Харриса от самого основания до линии челюсти, образуя на бледной коже багровый узор владения. Каждое новое прикосновение жгучих губ Лололошки заставляло Джона вздрагивать — волны возбуждения смешивались с раздражением, вырывая из его сжатых зубов тихие, прерывистые стоны, больше похожие на нервное рычание загнанного зверя. Учёный впился пальцами в густые, тёмно-каштановые волосы убийцы, с силой оттягивая его голову назад, пытаясь хоть на мгновение освободиться от этих мучительно-приятных мучений. Его ногти впивались в кожу Лололошки, но тот лишь глубже вгрызался в нежную плоть, наслаждаясь сопротивлением, каждый его выдох обжигал шею Джона, а влажный язык скользил по уже оставленным следам, усиливая и без того нестерпимое жжение. — Лололошка… ффу… — Джон шипел сквозь стиснутые зубы, его голос дрожал от переизбытка ощущений, — Отстань… хва-а-атит… Но протест звучал слабо, больше похожий на мольбу, чем на приказ. Его измученная шея пылала, кожа была чувствительна до боли, но даже это не останавливало Лололошку — он знал, что где-то под слоем раздражения скрывается невысказанное желание, то самое, что заставляет пальцы Джона не отпускать, а лишь слабее сжимать его волосы, будто в последней попытке сохранить видимость сопротивления. И убийца ухмылялся, чувствуя, как тело господина само предаёт его, как бедра непроизвольно подрагивают, а дыхание сбивается — он не хотел останавливаться. Ни за что. Слуга лишь глубже впился в бледную кожу, полностью игнорируя слабые протесты господина. Он слишком долго сдерживался, пока Джон играл с ним, как кошка с мышью. Теперь его терпению пришел конец. Пришла пора забрать то, что по праву принадлежало Лололошки. Не просто тело — саму душу Джона, его строптивую сущность, его сокровенное "я". Грубый язык вновь провел по воспаленной коже шеи, заставляя Джона вздрогнуть и выдохнуть сдавленный стон. Несмотря на яростное сопротивление, его пальцы в волосах убийцы дрожали, выдавая истинные чувства. Лололошка лишь усмехнулся, когда Джон в отчаянии рванул его за волосы сильнее. Каждое резкое движение лишь распаляло его, заставляя крепче впиваться пальцами в бедра Джона, оставляя синяки в форме отпечатков. Боль превращалась в наслаждение, борьба — в сладостное предвкушение, а злорадная улыбка Лололошки говорила яснее любых слов — Он не остановится. Не сейчас. Не когда Джон, наконец, перестанет притворяться, что не хочет этого всей душой. -Ло... бляяять... — сорвалось с перехваченного дыханием горла Джона, его голос звучал хрипло, срываясь на низкий стон, когда он запрокинул голову, обнажая истерзанную поцелуями шею. Каждое прикосновение горячего языка Лололошки к уже чувствительной коже отзывалось молнией по всему телу — волны удовольствия растекались от напряженных мышц шеи до дрожащих кончиков пальцев, заставляя спину выгибаться, а бедра непроизвольно сжиматься. -Я... я же это не спрячу... — прошипел он, но в его словах не было настоящего гнева — лишь раздражение, смешанное с подавленным наслаждением. Пальцы впились в плечи Лололошки, ногти оставляли красные полосы, но это только подстегивало убийцу, заставляя его еще настойчивей вылизывать багровые следы, утверждая свое право метить того, кто принадлежал только ему. Джон чувствовал, как его тело предает его — кожа горела, дыхание сбивалось, а низ живота сжимался от нарастающего напряжения. Он ругался, но каждый звук превращался в стон, каждое движение лишь сильнее прижимало его к тому, кто, казалось, знал его тело лучше, чем он сам. И где-то в глубине сознания — понимание, что эти следы не спрятать, этот вечер не забыть, этого человека... не отпустить. С низким, недовольным рычанием Лололошка наконец оторвался от искушённой шеи Джона, оставляя последний влажный след от языка на покрасневшей коже. Его горячее дыхание прерывалось, грудь тяжело вздымалась, а в глазах пылал опасный огонь нетерпения — он прекрасно понимал, что не выдержит больше этих мучительных прелюдий, когда все его существо требовало немедленно погрузиться в главное наслаждение. Но жажда мести всё ещё кипела в крови, напоминая о том, как этот изнеженный господин приковал его наручниками к кровати, издевательски заставляя смотреть, как тот медленно раздевается, как пальцы скользят по собственному телу, дразня и обещая, но не давая. Лололошка оскалился в хищной ухмылке, его руки грубо обхватили бёдра Джона. Он намеренно медлил, наслаждаясь дрожью под своими ладонями, тем, как прерывисто дышит Джон, как его ресницы трепещут в предвкушении боли и удовольствия. Он наклонился ближе, целенаправленно задерживаясь, чувствуя, как тело под ним напрягается, ожидая… жаждая… И в этот момент Лололошка знал — он заставит Джона молить. Молить так же отчаянно, как когда-то молил он, прикованный и беспомощный. Но не сейчас. Сначала — месть. Медленная, сладостная, невыносимая. Лололошка замер на мгновение, пожирая взглядом разгорячённое лицо господина. Алые щёки, полуприкрытые влажные ресницы, распухшие от покусываний губы - перед ним был совершенно новый Джон, тот, которого никто, кроме него, не видел и не увидит. В расширенных зрачках плескалось дикое, животное возбуждение, смешанное с тенью стыда, что лишь распаляло убийцу. Грубая ладонь вцепилась в подбородок Джона, заставляя его смотреть в глаза своему мучителю. Лололошка усмехнулся - этот тихий, похабный смешок звучал как обещание ещё большей распущенности. И прежде чем Джон успел перевести дыхание, жестокие губы намертво прижались к его рту. Это не был поцелуй - это было захватническое нападение. Горячий язык нагло вторгся внутрь, исследуя каждый уголок, играя с его языком, то ласково обвивая, то грубо оттесняя. Мокрые, непристойные звуки наполняли комнату, смешиваясь с прерывистыми стонами Джона. Лололошка покусывал его нижнюю губу, заставляя её набухать ещё сильнее, пока она не начинала пульсировать от притока крови. Каждый подавленный стон, каждый судорожный вздох лишь подливал масла в огонь. Пальцы убийцы впились в шелковистые волосы господина, удерживая его в поцелуе, лишая возможности отвернуться или скрыть своё наслаждение. Лололошка дразнил его, как хищник играющий с добычей — давая лишь краткие, мучительно-недостаточные передышки. Джон жадно хватал ртом воздух, его грудь судорожно вздымалась, а губы, покрасневшие и слегка опухшие от грубых поцелуев, не успевали сомкнуться, как убийца вновь накрывал их своим ртом в пошлом, мокром французском поцелуе. Его язык нагло скользил внутрь, исследуя каждый уголок, переплетаясь с языком Джона в непристойном танце, заставляя того стонать прямо в его рот. Слюна стекала по подбородку, смешиваясь с прерывистым дыханием, а мокрые, грязные звуки наполняли комнату, будто подчёркивая всю похабность происходящего. Глаза Джона закатывались, веки дрожали, а тело предательски отвечало на каждое движение слуги — бедра непроизвольно подрагивали, пальцы впивались в спину Лололошки, ногти оставляли красные полосы, будто он пытался удержаться в этом безумии. Но Лололошка не собирался останавливаться. Каждым поцелуем, каждым прикосновением, каждым низким, хриплым смешком он напоминал, кто здесь главный. И Джон, как ни старался сохранить хоть каплю достоинства, уже не мог сопротивляться. Его тело принадлежало удовольствию. А удовольствие принадлежало Лололошки. Лололошка продолжал свои похабные игры, безжалостно вторгаясь языком в горячую глубину рта Джона, пока тот бессильно хватался за его плечи. Его свободная рука медленно скользила вниз по вздрагивающему телу господина, словно змея, исследующая свою добычу. Грубые пальцы сначала задержались на чувствительных сосках, играя с ними, то легко пощипывая, то крутя между пальцами, пока они не набухли от возбуждения. Затем ладонь скользнула по влажному от пота животу, где явственно выпирал контур его собственного члена, деформируя тонкую кожу Джона — зрелище, от которого в жилах Лололошки закипала гордость и похоть. Но настоящая цель была ниже. Его пальцы, покрытые шрамами и мозолями, наконец обхватили пылающий член Джона, нежно сжав, словно проверяя его твердость. Тот моментально отозвался пульсацией, а из груди господина вырвался томный, дрожащий стон, поглощенный их поцелуем. Лололошка начал медленно водить рукой вверх-вниз, наслаждаясь тем, как горячая плоть скользит в его ладони, как препуций оттягивается, обнажая чувствительную головку. Каждое движение было выверенным — то нежно гладящее, то резко сжимающее, заставляя Джона выгибаться, его ноги судорожно сжимать простыни, а пальцы впиваться в спину убийцы. Стоны становились громче, дыхание — прерывистее, а поцелуй — неряшливее, потому что Джон уже не мог сдерживаться. Лололошка чувствовал, как под его пальцами член Джона становится все тверже, горячее, пульсируя в такт учащенному сердцебиению. Его движения становились быстрее, точнее, безжалостнее — большой палец натирал чувствительную головку, ладонь плотно обхватывала ствол, с каждым движением доводя господина до грани безумия. Джон уже терял контроль — его глаза закатились под веки, губы приоткрылись в немом крике, спина выгнулась дугой, обнажая изящную линию горла, где ясно проступал каждый удар пульса. Бёдра судорожно подрагивали, пытаясь поддаться на каждое движение руки убийцы, ища долгожданного освобождения. И в тот самый момент, когда тело Джона напряглось, готовое взорваться волной наслаждения, Лололошка резко сжал основание его члена, перекрывая путь долгожданной разрядке. Эффект был мгновенным — всё тело Джона содрогнулось, словно через него пропустили разряд электричества. Мурашки пробежали по коже, мышцы свело судорогой, а из груди вырвался сдавленный, почти болезненный стон, полный невыраженного удовольствия и досады. — Ло... а-а... блядь... — его голос звучал хрипло, срываясь на дрожь, пальцы впились в плечи Лололошки, будто пытаясь удержаться в этом безумном подвешенном состоянии. Джон закусил распухшую губу, по щекам катились предательские слезы — он хныкал, тихо, жалобно, его голос дрожал от переизбытка чувств. У убийцы были другие планы. Он хотел, чтобы его господин запомнил раз и навсегда — его тело теперь принадлежит ему. Чтобы он научился кончать только от его члена, только когда тот заполняет его до предела, только когда каждый толчок заставляет его кричать. И без предупреждения Лололошка резко двинул бёдрами, вгоняя свой член глубже, туда, где было горячее всего, где мышцы Джона судорожно сжимались вокруг него, будто пытаясь удержать. Громкий, раздирающий стон вырвался из груди Джона, его тело выгнулось, спина оторвалась от кровати, пальцы впились в простыни, а ноги задрожали. И в этот момент Лололошка наконец разжал руку на его члене. Оргазм накрыл Джона с такой силой, что всё его тело затряслось, изгибаясь в судорогах удовольствия. Горячие струи выплеснулись на живот, а губы раскрылись в беззвучном крике, прежде чем перейти в громкий, протяжный стон, эхом разнесшийся по комнате. Джон лежал, полностью обессиленный, его грудь быстро вздымалась. Каждое нервное подрагивание мышц выдавало невероятную силу только что пережитого оргазма — тело всё ещё вздрагивало, кожа покрылась лёгкой испариной, а по щекам катились предательские слёзы, смешиваясь с каплями пота на висках. Внутри него всё ещё пульсировал член Лололошки, горячий, твёрдый, наполняющий до предела, будто напоминая, что удовольствие ещё не закончилось — оно лишь притаилось, готовое вспыхнуть с новой силой. Лололошка смотрел на эту картину с тёмным удовлетворением, его губы растянулись в самодовольной ухмылке. Господин выглядел так развратно — раскрасневшийся, измученный, весь в его следах, в его сперме, с его членом внутри. Он знал, что такие "тренировки" обязательно принесут плоды. Рано или поздно тело Джона запомнит, что настоящий, полноценный оргазм он будет получать только так — когда Лололошка заполняет его, когда его член трёт самые чувствительные точки. Лололошка почувствовал, как его терпение лопнуло – кровь пульсировала в висках, а член болезненно ныл от необходимости двигаться. Грубым, но точным движением он закинул стройную ногу Джона себе на плечо, обнажая его ещё покрасневшую от недавнего удовольствия промежность. Пальцы впились в узкую талию господина, оставляя на бледной коже следы своих прикосновений – он хотел чувствовать каждый сантиметр этого тела, каждую дрожь, каждую судорожную реакцию на свои движения. Начиная медленно, он вошёл в него снова, наслаждаясь тем, как горячие внутренности Джона обхватывают его, словно не желая отпускать. Ритм был размеренным, но неумолимым – каждый толчок задевал самые чувствительные места, вырывая у господина сначала тихие, сдавленные стоны, которые постепенно становились громче, отчаяннее, пока комната не наполнилась откровенной, неприкрытой музыкой их страсти. Джон закинул голову назад, его губы дрожали, а пальцы цеплялись за простыни, будто пытаясь найти опору в этом безумном, огненном вихре ощущений. Лололошка наклонялся ниже, его дыхание смешивалось с прерывистыми вздохами господина, а губы находили шею, чтобы оставить новые, свежие следы – он метил его, как зверь метит свою добычу, чтобы все знали, кому тот принадлежит. Темп ускорялся, становился более жёстким, более требовательным – Лололошка уже не мог сдерживаться, его тело требовало своего, и он брал, брал без спроса, без разрешения, потому что Джон уже давно перестал сопротивляться, его стоны, его дрожь, его слёзы – всё кричало только об одном – он хочет этого так же сильно. И Лололошка давал ему это, давал сполна, пока комната не наполнилась их совместными криками, пока мир не сузился до точки, где существовали только они – слуга и господин, любовник и любовник, раб и хозяин, которые в этот момент уже не понимали, кто из них кем на самом деле управляет. Каждый мощный, до глубины проникающий толчок Лололошки вырывал у Джона громкий, срывающийся крик его имени. Голос господина звучал хрипло, срываясь на высокие ноты, когда пальцы впивались в мускулистую спину убийцы, оставляя на ней длинные красные полосы - следы страсти, боли и полной потери контроля. Эти царапины, это беззастенчивое метение сводили Лололошку с ума. Он чувствовал, как его член пульсирует еще сильнее внутри горячего тела Джона, каждая капля крови в его жилах будто кипела от животного желания. Время потеряло всякий смысл - существовали только они, только глухие, мокрые звуки их соединения, только хлюпающие шлепки кожи о кожу, когда тяжелые яйца Лололошки с размаху бились о упругую попку господина, оставляя легкие розовые отпечатки. Каждое движение было глубже предыдущего, каждый толчок задевал самые сокровенные точки, заставляя Джона выгибаться в немой мольбе, его глаза закатывались, а губы не могли сомкнуться, выпуская бесконечный поток стонов, мольб и проклятий. Лололошка намеренно замедлялся, наслаждаясь тем, как внутренности Джона судорожно сжимаются вокруг него, как его тело дрожит в предвкушении нового удара, как слезы катятся по раскрасневшимся щекам. — Ты... ты... блядь... — Джон не мог связать и двух слов, его сознание плавилось от переизбытка ощущений, а тело полностью принадлежало убийце, его ритму, его желаниям, его неутолимой жажде обладания. И Лололошка не собирался останавливаться. Он ускорялся, становился грубее, яростнее, будто хотел проникнуть в самое нутро господина, оставить там часть себя, навсегда изменить его изнутри. А Джон уже не сопротивлялся - он летел в этом безумии, кричал, плакал, но ни на секунду не хотел, чтобы это прекратилось. Конец их страстного соития был невероятно интенсивным. Джон, лежа на спине, чувствовал, как его партнер, Лололошка, всё глубже и стремительнее вгоняет в него свой возбуждённый член, его бёдра хлопали о ягодицы Джона с нарастающей силой, заполняя комнату громкими, влажными звуками их соединения. Темп стал бешеным — Лололошка почти не выдерживал ритма, его мышцы напрягались, пальцы впивались в бёдра Джона, оставляя красные следы. Каждый толчок заставлял Джона стонать, его собственный член подрагивал, смазанный предэякулятом и каплями пота. И вот — последний, мощный толчок, Лололошка вгоняет себя до предела, его тело напрягается, низ живота дрожит, и он с громким стоном заполняет Джона горячей спермой. В тот же момент Джон кончает, его член пульсирует, выстреливая густые струи на свой живот, грудь, даже подбородок. Они оба дрожат, Лололошка всё ещё внутри, его член медленно смягчается, но он не спешит выходить, наслаждаясь последними спазмами. Наконец, с лёгким хлюпающим звуком он выскальзывает, и Джон чувствует, как тёплая сперма вытекает из его расслабленного ануса, растекаясь по простыне. Джон лежит, тяжело дыша, всё тело обмякшее, покрытое потом и следами их страсти. Он даже не может пошевелиться — только ощущает, как его задний проход слегка пульсирует, а по внутренней стороне бёдер стекают капли семени. Лололошка, тоже запыхавшийся, с довольной ухмылкой наблюдает, как его выделения медленно вытекают из Джона, смешиваясь с его собственными следами на теле любовника. Джон едва успел перевести дух, его тело было измучено, мышцы дрожали от напряжения, а кожа покрыта липкой смесью пота и спермы. Но отдыхать ему явно не собирались давать. Его взгляд метнулся вниз — и он с тревогой увидел, что член Лололошки всё ещё стоит колом, будто и не было только что бешеной разрядки. Тот твёрдый, влажный от их общей смазки и предэякулята, слегка подрагивал в такт учащённому пульсу убийцы. Прежде чем Джон успел что-то предпринять, Лололошка резко наклонился, сильные руки схватили его за бёдра, грубо приподняли и перекинули ноги себе на плечи. Джон ахнул, почувствовав, как его уставшие мышцы натягиваются, а уже перегруженный анус сжался в предчувствии нового вторжения. — Стой, что ты задумал?! — вырвалось у него охрипшим, почти сдавленным голосом. Он прекрасно понимал, что его тело не выдержит ещё одного раунда — внутренности горели, промежность пульсировала от перевозбуждения, а сперма, всё ещё вытекающая из него, лишь подчёркивала, насколько он уже использован. Но в глазах Лололошки читалось лишь животное желание, без намёка на милосердие. Кончик члена слуги уже упирался в растянутое колечко ануса, влажное от предыдущего семени. Джон зажмурился, чувствуя, как тот медленно, но неумолимо начинает входить, раздвигая его изнутри снова, несмотря на протесты усталого тела. — Нет… подожди… я не… — он пытался вырваться, но сил не хватало даже на то, чтобы сдвинуть бёдра с плеч Лололошки. Тот лишь резко дёрнул бёдрами, загоня себя глубже. Джон вскрикнул, ногти впились в простыни, а по спине пробежали мурашки — тело сопротивлялось, но уже поддавалось натиску, постепенно раскрываясь под настойчивыми толчками. Лололошка будто оглох на его слова — его тёмные глаза пылали одержимостью, а губы растянулись в хищной ухмылке. Он не просто игнорировал просьбу Джона — он будто находился не в этом мире. Медленно, он вдавил толстую головку члена в растянутый, перевозбуждённый вход Джона, вытесняя из него капли своей же спермы. Тёплая, липкая жидкость сочилась по напряжённым ягодицам, смешиваясь с потом и оставляя мокрый след на простыне. Джон резко запрокинул голову назад, его шея выгнулась, обнажая вздувшиеся вены. Из горла вырвался громкий, хриплый стон — тело бессознательно сжималось вокруг входящего члена, но это лишь усилило волну жгучего удовольствия, смешанного с болью. — Лололошка… стоп… это… приказ… — он пытался звучать властно, но голос предательски дрожал, прерываясь на каждом толчке. Но убийца уже вошёл до конца, его низ живота прижался к дрожащим ягодицам Джона, а пальцы впились в его бёдра так, что вот-вот останутся синяки. И затем — без предупреждения — он начал двигаться. Сначала медленно, вытягивая почти до головки, чувствуя, как внутренности Джона судорожно сжимаются, пытаясь удержать его. А потом — резче, быстрее, с каждым толчком набирая темп. — Ты… ах…! Остановись…! — Джон захлёбывался в собственных стонах, его пальцы скручивали простыни, а спина выгибалась в тщетной попытке убежать. Джон лежал в полной прострации, его сознание затуманилось от переизбытка ощущений. Перед глазами плыло - потолок, складки мятого белья, тень раскачивающегося над ним тела - всё сливалось в размытое пятно. Воздух наполняли непристойные звуки: хлюпание смазки, шлепки кожи о кожу, его собственные хриплые стоны, вырывавшиеся с каждым мощным толчком. Голос Джона действительно был сорван - горло саднило от частого дыхания и криков, превратившихся теперь в низкие, хриплые всхлипы. Казалось, тело должно было уже отключиться от усталости - мышцы дрожали мелкой дрожью, конечности ватные, живот покрыт липкой смесью его и чужой спермы. Но парадоксальным образом возбуждение не утихало - напротив, с каждым ударом Лололошки по его простате по телу пробегали новые разряды удовольствия. Лололошка не сбавлял темпа. Его мощные бёдра работали как поршни, с математической точностью вгоняя член в измученное, но всё ещё отзывчивое тело Джона. Каждый раз, когда головка проходила тот чувствительный бугорок внутри, Джон невольно сжимался, издавая новый прерывистый стон. Его собственный член, давно не извергавший семени, подрагивал, выдавливая последние капли смазки. -Нет... больше... не могу... - пытался сказать Джон, но из горла вырывался лишь хрип. Его пальцы судорожно впились в простыни, ноги бессильно дрожали на плечах партнёра. Но Лололошка, кажется, только этого и ждал - он наклонился ниже, чувствуя, как Джон сжимается вокруг него ещё сильнее, и ускорился, доводя и себя, и своего господина до новой, казалось бы невозможной, разрядки. Комната превратилась в душный ад страсти, где каждый звук, каждый запах лишь подстёгивал разгорячённые тела. Громкие, непристойные хлюпающие звуки смешивались с хриплыми стонами Джона - его голос, сорванный от многочасового использования, теперь выдавал лишь прерывистые, захлёбывающиеся звуки, похожие скорее на рычание, чем на человеческую речь. Воздух был густым и тяжёлым, насыщенным феромонами и запахом секса. Каждый вдох приносил с собой терпкий аромат смешанных телесных жидкостей - солоноватый пот, стекающий по напряжённым мышцам Лололошки, сладковатый запах спермы, растёкшейся по животу Джона и продолжающей сочиться из его растянутого входа при каждом движении. Их тела слиплись от влаги - грудь Лололошки прилипала к Джону, когда он прижимал его к матрасу, его мощные бёдра с громкими шлепками встречались с дрожащими ягодицами партнёра. Каждый толчок выбивал из Джона новый стон, заставляя его пальцы судорожно сжимать простыни, уже мокрые от пота и других выделений. В этом душном, грешном пространстве не было места свежести - даже редкие порывы воздуха из приоткрытого окна не могли развеять плотную атмосферу их соития, лишь слегка колыхая занавески, будто стыдливо пытаясь скрыть происходящее от посторонних глаз. Глухие шлепки влажной кожи о кожу наполняли комнату, сливаясь с хриплым прерывистым дыханием обоих мужчин. Каждый новый мощный толчок Лололошки заставлял тело Джона непроизвольно содрогаться, его перевозбуждённые мышцы ануса судорожно сжимались вокруг пульсирующего члена, но уже не могли сопротивляться проникновению. Перед затуманенными глазами Джона мелькали цветные вспышки - сознание начинало отключаться от переизбытка ощущений, но тело по-прежнему реагировало на каждое движение. Когда Лололошка с особенно сильным толчком вошел до самого основания, его член затрепетал внутри, и горячие струи спермы начали заполнять уже переполненное нутро господина. Слуга замер на мгновение, наслаждаясь последними пульсациями, затем медленно выскользнул, наблюдая, как белые капли тут же начали вытекать из растянутого отверстия. Он тяжело дышал, проводя ладонью по своему влажному от пота лбу, смахивая мокрые пряди волос. Его взгляд скользнул по измождённому телу господина - покрытому блестящим потом, испачканному следами их страсти, едва заметно подрагивающему в пост-оргазмической истоме. Джон лежал без сил, его веки тяжелели с каждой секундой. Неравномерное дыхание едва поднимало грудь, а пальцы слабо шевелились на простыне, пытаясь найти последние силы. Но тело, доведённое до предела, наконец сдалось - глаза медленно закрылись, сознание погрузилось в желанный забытье, в то время как тёплая сперма продолжала медленно вытекать из его расслабленного ануса, образуя небольшую лужицу на измятой постели. Лололошка с наслаждением наблюдал, как его член, все еще влажный от смеси природной смазки и спермы, медленно выскользает из расслабленного отверстия господина. Раздавленный анус Джона пульсировал в такт отступающему удовольствию, не в силах сразу сомкнуться после столь интенсивного использования. Из растянутого входа тут же хлынула густая белая жидкость - смесь их обоих выделений, нагретая до температуры тела за долгие час любовных утех. Капли спермы медленно стекали по нежному периметру ануса, оставляя липкие дорожки на покрасневшей от трения коже. Некоторые из них задерживались в трепетных складках, другие неспешно скатылись вниз, оставляя жемчужные следы на внутренней стороне бедер. Лололошка провел пальцами у самого входа, собирая вытекающую влагу, затем с наслаждением облизал их, ощущая на языке терпкий вкус их смешанных соков. Его взгляд скользнул по полностью опустошенному телу господина - грудь, покрытая тонкой пленкой пота, живот, испачканный засохшими следами предыдущих оргазмов, расслабленный член, лежащий на бедре, все еще влажный от последнего семяизвержения. Лололошка медленно наклонился к бледному от усталости виску господина, чувствуя под губами горячую, слегка влажную кожу. Его губы с легким чмоканьем прилипли к тонкой коже, оставляя едва заметный влажный след. В этом поцелуе было странное сочетание нежности и верности - словно последний аккорд в их бурной ночи. Он чувствовал, как под его губами пульсирует височная артерия Джона - ровно, но все еще учащенно после пережитых страстей. Запах их смешанных телесных жидкостей, соленый вкус поста на коже господина, легкий аромат дорогих духов, смешавшийся с естественными запахами секса - все это кружило голову Лололошке. Губы Лололошки растянулись в ухмылке. Он прекрасно понимал - когда господин очнется от этого сладкого забытья, его ждет суровая расплата. Возможно, наказание. Или лишение привилегий. А может, что-то более изощренное - Джон славился своей изобретательностью в наказаниях. Но сейчас, в этом тихом предрассветном часу, когда тело господина было полностью во власти усталости, а сознание - в плену у Морфея, Лололошка позволял себе эту маленькую вольность. Завтра будет завтра. А пока... Лололошка бережно подхватил бесчувственное тело господина, ощущая всей поверхностью рук, как горячая кожа Джона покрыта тонкой пленкой засохшего пота и застывших капель семени. Его сильные руки легко обхватили хрупкую на вид талию господина, пальцы уткнулись в мягкие бока, все еще влажные от их бурного соития. С каждым шагом по направлению к ванной комнате из расслабленного тела Джона вытекали остатки их смешанных жидкостей. Теплые капли падали на паркет, оставляя за ними мокрый след, который Лололошка мысленно отметил как необходимость уборки. Его член, уже начавший приходить в себя после недавней разрядки, снова зашевелился при виде того, как по внутренней стороне бедра господина стекает белая струйка. Ванная комната наполнилась паром, когда Лололошка аккуратно опустил тело господина в теплую воду. Его пальцы нежно скользили по покрасневшим от страсти участкам кожи, смывая следы их ночного безумия. Особое внимание он уделил чувствительным местам - раздраженному анусу, на котором еще виднелись следы от его мощных толчков, покусанным соскам, внутренней поверхности бедер, испещренной любовными укусами. -Завтра будет новый день, мой господин - прошептал Лололошка, проводя мочалкой между ягодицами спящегоюноши. Его пальцы на мгновение задержались у входа, все еще приоткрытого после интенсивного использования, чувствуя, как последние капли их смеси вытекают в воду. Завершив омовение, он бережно вытер тело господина пушистым полотенцем, особо тщательно промокая нежные места, затем укутал в мягкий халат. Остатки ночи он посвятил приведению в порядок спальни, время от времени поглядывая на мирно спящего Джона, предвкушая утро и новые возможности для служения своему господину. ***Продолжение следует***