Звериный след

Было ожидаемо, что на следующее утро Миша проснулся невыспавшимся, с тяжёлой головой и постукиваньем в висках. Наскоро выкурил сигарету, не получив от процесса особого удовольствия, ополоснул лицо холодной водой и выбрался на кухню, где Полина, тоже бледная и позёвывающая, уже дожёвывала бутерброд с сыром. Харитон, судя по всему, ещё спал. — А я думала, у всех милиционеров короткие стрижки, — протянула она, наблюдая, как Лесников затягивает свои длинные чёрные волосы в хвост. — Как вам разрешили так ходить? — С трудом, — признался он, но в подробности вдаваться не стал: к шуткам по поводу своей причёски он привык ещё с юности. — У вас в доме кофе есть? — Есть, но немного: дедушке для сердца вредно, а мне, он говорит, ещё рано его пить. И он не лучшего качества, — Полина поднялась из-за стола, вытянула одну из множества жестяных банок, стоявших в шкафчике, вручила Мише и вернулась на место. — Неважно, лишь бы чуть-чуть проснуться, а то я себя человеком не чувствую... После кофе (не такого дрянного, как опасался Лесников) и пары бутербродов он и впрямь почувствовал себя лучше. Зоркая Полина, мельком заглянув в его комнату, заметила лежащую на подоконнике пачку сигарет и нахмурилась. — Вы курите? Курить вредно для здоровья. — Полин, ну хоть ты не начинай! — вздохнул Миша: интонации девочки очень напомнили ему его собственную мать. — Говоришь прямо как моя мама! Работа у нас нервная, без курения никак. И вообще, «если есть в кармане пачка сигарет, значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день», — процитировал он. — Знаешь такую песню? — Знаю, — кивнула Полина. — У нас старшие ребята иногда Цоя на гитаре играют. Жалко его, он совсем молодой был, — она погрустнела, и из дома они вышли в молчании. На улице было ещё совсем темно, слабый свет, исходивший от фонарей, почти не разгонял сгустившуюся тьму, в воздухе изредка пропархивали снежинки. Было холодно, лицо пощипывало, дышать приходилось носом, чтобы не наглотаться морозного воздуха. Часть дороги в школу проходила через лес, и Лесников невольно усмехнулся: «Вот так, по их рассказам, наши родители добирались до школы!». Шутки шутками, но на самом деле картина складывалась невесёлая: мало радости в том, что дети ранним зимним утром, в темноте и холоде, шагают через лес, в котором кто угодно может водиться, от хищных зверей до предполагаемого маньяка. И бедная Полина до недавних пор была вынуждена брести по заснеженной чаще одна, испуганно оглядываясь и готовясь в любой момент перейти на бег... Видимо, лесная темнота и тишина подействовали на Полину не менее угнетающе, и она начала что-то бормотать себе под нос. Прислушавшись, Лесников разобрал что-то вроде считалочки: «Три — четыре — пять, время поиграть! Шесть да шесть, дыбом волчья шерсть!». — Что это за стишок? — собственный голос казался охрипшим и незнакомым в морозном воздухе. — А? — Полина вскинула голову: похоже, она о чём-то задумалась. — А, это наша считалочка, в смысле, наша поселковая. И она протараторила считалочку полностью: Раз — два, прилети, сова. Три — четыре — пять, время поиграть. Шесть да шесть, дыбом волчья шерсть. Семь да семь, съем тебя, съем. Восемь — восемь, бьём копытом оземь. Для медведя, для лисы — зайчик, кушать принеси! — Необычная считалочка, — заметил Лесников. — Жутковатая... хотя наши привычные считалки, вроде «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана», немногим лучше. — Мне дедушка про неё одну легенду рассказывал, — глаза Полины заблестели: ей явно нравилось погружать новоявленного дядю в местный фольклор. — Давным-давно в наших краях жило одно племя. Они охотились, собирали грибы и ягоды, ловили рыбу и проводили всякие ритуалы. У них был шаман, который мог лечить болезни и разговаривать с духами. И у этого племени был обычай: когда юноше приходила пора становиться взрослым, он должен был отправиться в тайгу и три дня и три ночи охотиться там на зверей и птиц, чтобы показать, что он уже умелый охотник и сможет выжить в тайге. У этого есть какое-то название, мне дедушка говорил, — она потёрла рукавичкой лоб, — но я забыла. Иниа... инсциниа... — Инициация, — подсказал Миша. — Да, точно! И однажды один юноша ушёл в тайгу и пропал без вести. Племя искало его, но потом перестало — все решили, что он погиб. Но когда все уже потеряли всякую надежду, юноша этот вышел из леса — весь израненный, окровавленный, в снегу, в изорванной одежде... Вышел и упал недвижно на землю — только губы его шевелились, без конца повторяя ту самую считалочку. Люди отнесли его к шаману, и тот проводил над ним обряды, танцевал с бубном, призывал духов, но духи не помогли — юноша всё бился и корчился, повторяя считалочку, а к рассвету умер. Полина глубоко вздохнула и сделала долгую паузу, обведя взглядом лес: за разговором они незаметно прошли самую чащу, и теперь деревья уже расступались, впереди виднелся просвет. Лесников терпеливо ждал, с интересом поглядывая на племянницу: талант рассказчицы у неё определённо был. — Но шаман сказал, что юноша уже был мёртв, когда вышел из леса, — почти шёпотом проговорила Полина. — И считалочку он произносил мёртвыми губами. И всё племя вскоре собралось и покинуло эти места, отправившись на юг. Она снова замолчала. Миша немного подождал, затем, поняв, что продолжения не будет, кивнул. — Очень интересная сказка. Но жутковатая. Дедушка часто тебе такие страшные истории рассказывает? — Часто. Но он говорит, что не надо бояться этих историй — надо учиться на них. Это как с фильмами ужасов: надо не пугаться монстров и маньяков, а учиться на ошибках главных героев. И не идти в подвал дома, когда повсюду вырубился свет! — она прыснула и ускорила шаг. Деревья окончательно расступились, под ногами раскинулось ровное снежное поле, а впереди стали различимы очертания двухэтажного кирпичного здания — очевидно, это и была школа № 70, в которой училась Полина. В большинстве окон горел свет, небольшой школьный двор был истоптан следами множества ног, на крыльце о чём-то болтало несколько высоких парней — очевидно, учеников старших классов. Лесников обратил внимание на припаркованную возле ворот чёрную «Волгу» с буквами ССД в номере. Он вспомнил давнюю страшилку про чёрную машину, которая ездит по улицам и похищает детей, а буквы ССД в её номере расшифровываются как «Смерть советским детям», и покачал головой, усмехаясь. Да это не посёлок, а кладезь страшных историй! — Спасибо, что проводили, Михаил... — Полина замялась. — Вы так и не назвали своё отчество. — Да какое отчество? — он махнул рукой. — Что я тебе, учитель в школе? Просто дядя Миша, и всё! — Нет, я так не могу, — Полина потупилась и пошаркала носком сапога по снегу. — Дядя — это сосед дядя Вася, который самогон гонит и иногда дедушку угощает, а Ромку с Бяшей гоняет, чтобы они у него яблоки не воровали, и стреляет в них солью из ружья, но всегда промахивается. Вы же не такой! Я к вам не смогу так обращаться. — Тогда давай просто Миша — меня так все зовут. — Хорошо... Миша, — она снова потупилась. — Вы меня из школы можете не забирать, днём тут не так страшно, как по утрам... — Даже не думай! — строго сказал Лесников. — Я теперь за твою безопасность отвечаю! Во сколько занятия заканчиваются? — Около двух. Ну, я побежала! — она помахала ему рукой и бегом припустила к школе. Миша следил за племянницей взглядом до тех пор, пока она не скрылась за дверью, но потом его внимание отвлёк хруст снега. Он повернулся и увидел, что к чёрной «Волге» с номером из детской страшилки идёт мужчина. Высокий, плечистый, с очень короткими тёмными волосами, он был одет в кожаную куртку, из правой руки на снег вылетела тлеющая сигарета. Садясь в машину, мужчина развернулся, и Лесников мельком увидел его лицо: переносица заклеена пластырем, верхнюю губу рассекает шрам. Незнакомец скользнул по нему холодным взглядом, захлопнул дверь, и чёрная «Волга», резко развернувшись, умчалась в неизвестном направлении. «Местный бандит», — подумал Лесников, вытягивая из кармана пачку сигарет и зажигалку. «Ох, чую, придётся держать ухо востро и следить за Полинкой в оба!». В доме Морозовых Мишу ждало знакомство с ещё одним обитателем, точнее, обитательницей. Когда он зашёл в дом, Харитон уже проснулся и теперь довольно бодро разъезжал по комнатам в своём инвалидном кресле, что-то ворча себе под нос. От помощи гостя в приготовлении завтрака он сначала отказался наотрез, но потом Мише всё-таки удалось его переубедить. Именно в разгар спора в дверном проёме нарисовался миниатюрный силуэт, и на кухню вплыла грациозная светло-песочная кошка с шоколадного цвета лапами, хвостом, ушами и мордой. Огромные голубые глаза уставились на незнакомого человека с удивлением и неприязнью. — Кис-кис-кис, — машинально позвал Лесников. Кошка в ответ выгнула спину и тихо зашипела, в глазах её блеснули искры. — Джоанна, Полинина подружка, — представил её Харитон, не делая ни малейшей попытки успокоить кошку. — Капризная, чужаков не любит. Да и меня тоже не особо, но она не дура, знает, кто её кормит. А тебя исцарапает только так, так что лучше не лезь. — Думаю, я с ней подружусь, — оптимистично заявил Лесников, проходя к холодильнику. — Вообще-то я женщинам нравлюсь. — Оно и видно, — хмыкнул Харитон, вложив в эту короткую реплику столько язвительности, сколько вообще можно было в неё вложить, и, развернув кресло, выехал из кухни. Джоанна, напоследок снова недружелюбно зыркнув на Лесникова, тоже удалилась по каким-то своим кошачьим делам. Миша не лгал насчёт желания подружиться с кошкой. В холодильнике очень кстати обнаружилась сметана, и он, отложив щедрую порцию на блюдечко, отнёс его в комнату Полины, где осторожно пристроил в углу рядом с кошачьей миской, наполненной водой. Джоанна, наблюдавшая за этим с подоконника, снова зашипела. — Не бойся, красавица, я не собираюсь тебя травить, — заверил её Миша, но в комнату на всякий случай заходить не стал. — Я здесь, чтобы защитить Полину от чего бы то ни было, так что я тебе не враг. Ты вон какая красивая, шёрстка шелковистая... Интересно, откуда в такой глуши настоящая сиамская кошка? Кошек он любил, как, впрочем, и собак, и вообще животных. Когда-то давно он услышал интересную теорию: все люди делятся на два типа, «собак» и «кошек». «Собаки» более послушны, склонны подчиняться и выполнять чужую волю, действовать строго по правилам, «кошки» же самостоятельны, независимы и вообще себе на уме. Честные бравые служаки Виктор Алексеевич Колобок-Гордеев и Юра Коротков, без сомнения, относились к «собакам», насчёт стремящейся к справедливости и всегда имеющей своё мнение Каменской Миша не мог сказать точно, себя же он относил к кошкам, так что у них с Джоанной был шанс стать друзьями. «Ага, ты мартовский кот», — ухмыльнулся бы Коротков, узнай он о мыслях товарища. «Причём такой, которому круглый год март!». Ещё немного поговорив тихим ласковым тоном, он оставил Джоанну в покое и отправился по своим делам. За то время, что Полина была в школе, Миша, вооружившись веником и мокрой тряпкой, немного привёл дом в порядок: во всяком случае, он стал куда менее пыльным. Затем он позвонил матери, отчитался о своём знакомстве с Морозовыми, выслушал причитания по поводу «бедной девочки» и состояния её дедушки, пообещал периодически звонить и повесил трубку. После полудня Харитон на своём кресле добрался до гостиной, где включил телевизор и с мрачным видом уставился в экран. Новости Лесникова особо не интересовали, но когда старик переключил канал и сделал звук погромче, он невольно вслушался. Шла какая-то мистическая передача. Диктор суровым, нагоняющим жути голосом рассказывал о пропаже маленькой девочки, той самой Сени Талалаевой, которую вчера упоминал Харитон. На экране на фоне заснеженного леса появилась фотография Сени, темноволосой и большеглазой, сжимавшей в руках большую белую кружку. Девочка выглядела настоящим ангелом, и на контрасте с этим ещё более мрачным и пугающим казался образ какого-то Хозяина леса, о котором рассказывал диктор. Это было чудовище из местного фольклора, что-то вроде лешего, но куда более зловещее, повелитель зверей и птиц, похититель маленьких детей. В передачу для большей правдоподобности даже вставили кусок интервью с бомжихой бабой Тамарой, обитательницей одного из кладбищенских склепов. Кашляя и пересыпая свою речь матами, явно не вполне трезвая старуха описывала «бестию страшенную, хуже мертвеца ходячего» и со смехом называла себя «Чёртовой невестой», поскольку её загадочный монстр не трогал. Диктор предупредил об опасности «истоптанных звериными следами порогов», «воя вдалеке», «глаз в окне при пробуждении» и закончил репортаж загадочным «скоро». Передача произвела на Лесникова тягостное впечатление. Переведя взгляд с потемневшего экрана на Харитона, он понял, что тот внимательно наблюдает за ним. Старик щёлкнул пультом, выключив телевизор, потом громко захрустел костяшками пальцев. — Понял теперь, какие у нас тут дела творятся? Не к добру ты сюда приехал, ох не к добру! — Харитон, ну вы же вроде образованный человек, — не выдержав, воззвал к нему Лесников. — Неужели вы в самом деле верите во всю эту чушь? Это так же глупо, как заряжать воду перед экраном телевизора! Журналисты вдохновились местным фольклором и пугают народ, а народ и рад верить! — Ты в наших краях не жил, так не говори мне, чего у нас нет! — огрызнулся Харитон. — Я вот вчера слышал, вы ночью на кухне с Полиной о чём-то разговаривали — не удивляйся, у меня сон чуткий! Видели кого в окне? Или слышали? — Тени какие-то среди деревьев, — нехотя ответил Миша, не желая врать старику. — И музыку — отдалённую такую, похожую на флейту... Только я в этом ничего мистического не вижу. Какие-нибудь местные шутники, или сектанты, или просто любители выпить. — Ага. А детей тоже ради шутки забрали? — Харитон вперил в него мрачный взгляд. — Дети могли заблудиться в лесу, замёрзнуть, наткнуться на диких зверей — у вас же чёрт знает что, а не школа, в неё через лес приходится переться! — Лесников дал раздражению выплеснуться. — Или, чем чёрт не шутит, маньяк. Не Хозяин леса с рогами и копытами, а самый обычный человек! Если, конечно, его можно назвать обычным... — Материалист, значит, — Харитон вздохнул будто с сожалением. — Не веришь в мистику. Поверишь, да уже поздно будет... Ладно, чёрт с тобой. Собирайся, Полину из школы встречать пора. Когда Лесников добрался до школы, порядком поплутав и несколько раз сквозь зубы обругав лес, обступавший посёлок со всех сторон, ученики уже высыпали из здания и теперь разноцветной гурьбой носились по двору. Среди толпы мелькнула бирюзовая шапка Полины, и Лесников помахал племяннице рукой. Заметив его, она пустилась со всех ног, едва не подпрыгивая на бегу. — Ой, сегодня такое случилось! — заговорила она так же возбуждённо, как и вчера. — Семён Бабурин пропал, представляете? — Да ты что? — Лесников нахмурился, потянулся за сигаретой, но передумал: не стоит курить при племяннице и выслушивать от неё упрёки, по большей части справедливые. — Вот это плохая новость. Отвратительная, на самом деле. — Это да, — они зашагали прочь от школы по слабо вытоптанной тропинке. — К нам сегодня Тихонов приходил, расспрашивал, не знает ли кто чего. Антона Петрова, новенького, особенно допрашивал: они ведь вчера с Бабуриным повздорили. Но я не верю, что Антон мог убить Семёна! — голубые глаза её ярко засверкали от негодования. — Антон худенький, невысокий, а Бабурин был настоящий громила! Ой... я сказала «был», — она посмотрела на дядю немного виновато. — Возможно, он где-то есть... а возможно, он уже и не жив. Некоторое время они шли в молчании, потом Полина снова вскинула голову. — А за Антона я зря боялась! Он вчера, видимо, снова дал сдачи Семёну, Ромка с Бяшкой его зауважали и приняли в свою «пацанскую компанию», а Бабурина прогнали. Ничего хорошего, конечно, они гопники, но это лучше, чем если бы они Антона избили! Не удивлюсь, кстати, если это они причастны к пропаже Семёна... — Думаешь, эти ваши гопники могли убить своего бывшего друга? — Лесников нахмурился ещё сильнее. — Им сколько, лет двенадцать? — Двенадцать, но они те ещё бандиты, особенно Пятифанов. Убить Семёна они бы вряд ли убили, а вот сильно избить могли. А может, на него тот незнакомый человек напал, которого Антон видел. Знаете, он ведь нарисовал Тихонову настоящий фоторобот! Вчера около школы тёрся какой-то незнакомый мужик — коротко стриженый, с заячьей губой, и Антон его нарисовал. Я и не знала, что он так хорошо рисует! — Я этого мужика с заячьей губой и сегодня утром видел, — кивнул Миша. — Незнакомый, говоришь? Не местный? — Ага, я его никогда раньше не видела, — ответила Полина, тяжело дыша не от пробирания через сугробы, не то от нервного возбуждения. — Тихонов Антона похвалил, сказал, что ему в художественную школу надо поступать! После этого, конечно, все к нему в очередь выстроились: нарисуй меня, нарисуй! И Катька самая первая! Катька Смирнова — это наша староста, — её губы недовольно скривились. — «Тошенька меня обещал по дружбе нарисовать!» — передразнила Полина. — А сама ещё утром распускала слухи, что Антон маньяк и что это он Бабурина убил! Сучка эта Катя, вот кто! — Нехорошо такими словами выражаться, — не удержался Лесников. — Я знаю, — вздохнула Полина: видимо, она уже выпустила пар и начала успокаиваться. — Но Катька — она гадкая: сплетничает обо всех, сталкивает людей лбами, ябедничает своей маме — Лилии Павловне, она у нас классная руководительница. Девчонки с ней дружат только затем, чтобы не стать её жертвами! — Тебя она тоже достаёт? — Не особенно. У нас с ней... нейтралитет. Но вот к Антону она прицепилась, хотя он вообще не виноват! Да, он случайно влетел Катьке в грудь, но ведь это Бабурин его толкнул! И Катька всё видела, но всё равно обвинила Антона! — Полина в сердцах топнула ножкой по хрустящему снегу. — Весело у вас там, в шестом «В», — представив описанную картину, Лесников не сумел удержаться от смеха. — А тебе, похоже, этот Антон приглянулся? — Он... он умный и начитанный, а ещё рисует хорошо, — щёки Полины порозовели. — И он не гопник, в отличие от Ромки... во всяком случае, пока. Разговоры о новеньком её явно смущали, и оставшийся путь до дома они проделали в молчании. Лесников только уточнил, не разболтала ли Полина о его профессии, и получил в ответ укоризненный взгляд: она не какая-нибудь сплетница вроде Кати! Ей стоило лишь упомянуть о приезде своего дяди, а дальше местные любители поболтать сами записали его в журналисты. Что ж, это Мишу вполне устраивало. До конца дня никаких особенных событий не произошло: он помог Полине приготовить обед, она выучила уроки, они немного обсудили увиденный Лесниковым репортаж, Джоанна, дочиста вылизавшая плошку со сметаной, по-прежнему смотрела на незнакомца подозрительно, но уже не шипела. Ближе к вечеру Полина, находившаяся в приподнятом настроении (из-за новенького Антона, как предположил Миша), решила сыграть ему на скрипке. Стоя на ковре посреди гостиной, она ловко держала у плеча скрипку, тонкими пальцами одной руки сжимая смычок, другой удерживая гриф, склонив голову и словно вся обратившись в слух. Длинные чёрные волосы её были распущены и свободно окутывали плечи, рука со смычком двигалась уверенно, звуки из-под неё лились нежные и плавные. Лесников не особо разбирался в музыке: возможно, более искушённый человек обнаружил бы в Полинином исполнении массу ошибок, но для Миши это звучало просто красиво. Он прикрыл глаза, и перед внутренним взором возникло лицо Леночки Русаковой, чистое и открытое, с большими ясными глазами. Леночка тоже была музыкантшей, только пианисткой, и тоже весьма талантливой. А ещё она была влюблена в Лесникова, хоть и не ждала от него взаимности, зная: она для него лишь сестра его друга. Друга... Сергея Русакова, того самого, который предал и подставил Лесникова. Того самого, который погиб при взрыве машины вместе... Вместе с Кирой. Лицо Леночки сменилось лицом другой женщины, оказавшейся рядом с ним в тот ужасный период его жизни. Кира Левченко, прекрасная и холодная, библиотекарша с телом гимнастки и лицом Снежной королевы. Кира, которая спасла его — дважды спасла; Кира, в квартире которой он прятался от правосудия; Кира, которая любила его. Кира, которая была мастером спорта по стрельбе и убивала ни в чём не повинных людей. Кира, которая стремилась вырваться из бедности, в которой протекли её детство и юность, и выбрала самый сумасшедший способ достижения цели. Кира, которая погибла... После той истории они с Леной Русаковой не могли посмотреть друг другу в глаза. Брат Лены оказался преступником, подставившим Лесникова, чего Лена не могла простить себе, и погиб косвенно по вине Лесникова, чего она не могла простить ему. Она вскоре уехала за границу — кажется, в Вену — и Миша искренне надеялся, что она забыла его. Пусть у неё всё будет хорошо. Пусть она даёт концерты самой изысканной публике, найдёт себе хорошего мужчину и больше не будет вспоминать свою первую девичью любовь... — Миша? С вами всё хорошо? Встревоженный голос Полины вырвал его из забытья. Лесников осознал, что сидит очень прямо, вцепившись пальцами в подлокотники кресла и уставившись куда-то в пустоту, музыка больше не звучит, а девочка стоит совсем рядом, обеспокоенно заглядывая ему в лицо. — Вам плохо? Вы побледнели... — Всё в порядке, — он с трудом сглотнул и расцепил пальцы, откинувшись назад, — просто задумался. Ты прекрасно играешь, — он заставил себя улыбнуться, — но я из-за этой музыки погрузился в какие-то свои размышления... и вот, — следующая улыбка вышла сконфуженной, но более живой. Полина, всё ещё бросая на него подозрительные взгляды, поспешно убрала скрипку в футляр. Так московский гость поселился в маленьком посёлке на краю света. Следующая неделя протекла более-менее мирно: Лесников с Полиной провели в доме генеральную уборку (ворчащий Харитон при этом укрывался то в своей комнате, то в кухне); Джоанна, после регулярного угощения сметаной окончательно сменив гнев на милость, перестала сердито коситься на Мишу и даже иногда позволяла почесать себя за ухом; дед Полины перестал воспринимать в штыки любую помощь по дому. Возвращаясь из школы, племянница каждый раз приносила Лесникову вести, в основном касавшиеся Антона, Ромки, Игоря-Бяши и Кати. Новенький продолжал водить дружбу с хулиганами, но всё же иногда ему удавалось переброситься парой слов с Полиной — тайком, чтобы не вызвать подозрений у ревнивого Ромки. Лесникова в деревне принимали за журналиста, что его вполне устраивало. Придерживаясь своего намерения выяснить, что за чертовщина происходит в деревне, он порасспрашивал местных жителей, но никаких выдающихся результатов не добился. Бабушка Семёна Бабурина, дородная и не особо опрятная женщина с пучком седых волос, то всхлипывала и причитала, то принималась нервно упрекать милицию, школу и вообще всех вокруг, то снова заходилась рыданиями. По её версии, Семён либо заблудился и замёрз в лесу, либо его убили бандиты. Окончательно распереживавшись, она шёпотом сообщила Лесникову, что милиция нашла в лесу перстень-печатку Семёна, но не просто так, а вместе с отрубленным пальцем, на который он был надет. После такого, понятное дело, оставалось очень мало надежды на то, что Бабурин всё ещё жив. Надо сказать, родственники пропавших детей оказались людьми то ли наивными, то ли отчаявшимися, но Лесникову они верили безоговорочно, и никто даже не потрудился спросить у него журналистское удостоверение. Родители Сени Талалаевой рассказали о своей беде так же просто и бесхитростно, как бабушка Семёна: в загадочного Хозяина леса они не верили и объясняли исчезновение дочери нападением диких зверей или бродячих собак, вроде тех, из-за которых лишился возможности ходить Харитон Морозов. Мать Сени, привлекательная темноволосая женщина, была на большом сроке беременности и беспрестанно гладила раздутый живот, приговаривая: «Вот рожу и уедем отсюда, непременно уедем, чтобы с младшеньким того же не приключилось...». Продавщица Кристина, с которой Миша познакомился в первые часы своего пребывания в посёлке, всегда была готова поделиться с ним информацией, но информация эта по большей части представляла собой сплетни, к тому же Кристина слишком уж откровенно заигрывала. Вот и сегодня, стоило Лесникову зайти в магазин, девушка вскинула голову, и светло-карие глаза её зажглись радостным блеском. — Что-то подружки вашей не видно, — кивнул на прилавок Миша, подходя ближе. — Это Вики, что ли? — Кристина расхохоталась, обнажив ряд мелких острых зубов. — Так она здесь не работает, так, забегает иногда, чтобы мне скучно не было. Так-то она в библиотеке работает, помощница нашей старенькой Софьи Михалны. То, что скромная неприметная Вика выбрала для себя не магазин, а библиотеку, Мишу совсем не удивило. Он уже собирался заговорить, но тут дверь сзади заскрипела, и внутрь медленно вошла женщина с растрёпанными русыми волосами, в которых поблёскивала седина. Лицо у неё было усталое и осунувшееся, окутывавший голову и шею шарф разболтался. Кристина сделала страшные глаза и прошептала: «Это мама Вовы!». Лесников отошёл в сторону и принялся наблюдать, прикидывая в голове, с чего лучше начать разговор с безутешной матерью. Женщина купила бутылку дешёвого вина и какую-то закуску, после чего побрела от магазина прочь. Казалось, она разучилась чему-либо удивляться, и неожиданно возникший рядом незнакомец в модной кожаной куртке её совершенно не удивил. Она покорно согласилась принять его помощь, вручила пакет с покупками (оказавшийся не таким уж и тяжёлым), на вопросы отвечала ровным голосом, без эмоций. Было видно, что она множество раз говорила эти вещи милиционерам и уже потеряла всякую надежду найти сына. — Говорят, видели моего Вову возле моста через Ольшанку, — глухо и размеренно отвечала она. — Играл он с кем-то — то ли с ребёнком, то с карликом каким-то в меховой шубе и шапке... Да только видела это местная сумасшедшая, толку ей верить... — она безнадёжно махнула рукой. — Пропал мой Вовка, с концами пропал! Всех Господь забирает: пару лет назад мужа, теперь вот сына. Только и осталось ждать, когда меня саму приберёт. Лесников посмотрел на неё с жалостью, но слов сочувствия выразить не успел: сзади захрустел снег, послышались торопливые шаги, и к ним подбежала стройная женщина в тёмно-сером пальто. К груди она прижимала полосатого кота с густой шерстью и порванным левым ухом. Кот испуганно косил по сторонам большими зеленоватыми глазами и громко шипел. — Антонина Васильевна! — окликнула она мать Вовы, мельком бросив взгляд на Лесникова. — Это же ваш кот? — Лапки! — мать Вовы всплеснула руками, её лицо немного оживилось от осветившей его слабой улыбки. — Надо же, а я и не ждала... Думала, собаки задрали... Где ж вы его нашли, Олеся Николаевна? — На улице, по подворотням шарился. Собаки ему ухо порвали, но он вырвался, — женщина в сером пальто протянула кота Антонине, и та крепко прижала его к груди. — Вы уж следите за ним, на улицу не выпускайте. И ухо промойте и перевяжите, а то вдруг инфекция! — Перевяжу, — пробормотала мать Вовы, рассеянно гладя прильнувшего к ней кота. — Непременно. Обязательно. Ах, если бы и Вова вот так взял и нашёлся! Она всхлипнула, вытерла глаза кистью, забрала у Лесникова свой пакет и всё той же несуразной ковыляющей походкой побрела прочь. Женщина в сером перевела взгляд на Мишу и недружелюбно поинтересовалась: — А вы, собственно, кто? — Михаил Лесников, журналист, — он улыбнулся ей самой обаятельной своей улыбкой, но на Олесю Николаевну это не произвело никакого впечатления. Она была молода, явно не старше тридцати, и вполне привлекательна: лицо с чётко очерченными скулами, ровные тёмные дуги бровей, чувственный изгиб губ, внимательный взгляд серых глаз. Из-под белого берета выбивалась густая тёмная коса, перехваченная светлой лентой. — Журналист какого издания? — «Метеор», оно ещё совсем молодое, у вас про такое наверняка не слышали. — Документы у вас есть, журналист? — Есть. Но они поддельные. На самом деле я аферист и втираюсь в доверие к пожилым женщинам, — серьёзно произнёс Лесников. Девушка не рассмеялась, скорее фыркнула. — Понятно. Услышали где-то, какие дела у нас творятся, и решили нажиться на «горячей теме». К нам тут приезжал уже один, снимал репортаж, рассказывал про местную нечисть. Вы тоже будете про Хозяина леса вещать или что другое придумаете? — она скрестила руки на груди. — Я, Олеся Николаевна, хочу узнать правду, — с той же серьёзностью ответил Лесников. — Вижу, что вы не любите журналистов, но я не просто журналист, я — дядя Полины Морозовой. И я хочу разобраться в том, какая опасность угрожает моей племяннице. — И ради этого вы достаёте своими расспросами несчастную женщину? — Олеся мотнула головой в сторону, куда удалилась мать Вовы. — Вы видите, в каком состоянии Антонина Васильевна? Слава богу, нашёлся кот, может, ей хоть будет за кого держаться, а то я уже боялась однажды прийти к ней домой и наткнуться на её тело в петле! — Я не хотел причинить боль Антонине Васильевне, — возразил Лесников, — я всего лишь хотел узнать от неё обстоятельства исчезновения её сына. Знаю, она всё это уже говорила милиции, но милиция вполне могла что-то упустить. Можете думать обо мне что угодно, но я здесь не из праздного любопытства и не из желания наживы. И кстати, вы обо мне уже кое-что знаете, а я о вас не знаю ничего, кроме вашего имени, и то услышанного от Антонины Васильевны. Вы, случаем, не из милиции? — Я работаю в школе, — она вздёрнула подбородок. — Олеся Николаевна Суворова, учительница химии и биологии. — Приятно познакомиться, — кивнул Лесников. — Не могу сказать того же, — Олеся снова окинула его хмурым взглядом, развернулась и зашагала прочь, решительно вдавливая в снег каблучки своих сапог. Миша проследил за ней взглядом и усмехнулся, внезапно вспомнив слова про сибирскую ведьму Олесю, шутливо сказанные им матери. Вот так всегда — шутишь-шутишь, а шутка и окажется правдой, причём совершенно неожиданно!